Тирольский оборотень. Книга 1. На тропе волка

Его группу слышно издалека, они бегут все красные, вспотевшие, возбужденные. Через пару минут весь трактир уже стоит на ушах. Они наперебой рассказывают о медведе, чем взбудораживают всех посетителей и даже трактирщиков. Штефан довольный заходит в трактир, берет газировку и садится ко мне за стол.

– Привет, как прогулка? – бросаю ему, небрежно поедая картошку. – Слышал, на Кламмгайстервеге медведь объявился. Это правда?

– Конечно, – улыбается он, – еле-еле ноги унесли.

– Гонишь? – притворно улыбаюсь я.

– Да, молодой человек, это правда, – вклинивается в наш разговор полная женщина средних лет в ярко-салатовой ветровке. – Мы своими глазами видели медведя.

– Скорее всего духи проказничали, а никакой не медведь, – с каменным лицом произношу я.

– Эй, ты, малолетний пацан, не умничай, чего не знаешь. Это был медведь, – вмешивается спутник этой женщины, сурово сдвинув брови, сам похожий на медведя.

Хочется долбануть его по башке, но мне не стоит устраивать драку в этом трактире, так далеко от белой линии Ленера, не нужно привлекать к себе внимание.

– Вот, мы фотки сделали, – вопит она от восторга и сует мне под нос свой телефон.

Листаю фотографии. Слава богам, она оказалась никудышным фотографом, снимки в основном размытые и нечеткие. По ходу, она даже не старалась, чтобы медведь попал в центр кадра, просто щелкала как придется. На фотках то только одна смазанная лапа, то кончик моего носа, то мохнатая попка с хвостом. Рыба вообще не попала ни на один снимок. Хорошо, если бы все оказались такими же недофотографами.

– Понятно, – говорю я, возвращая ей телефон. – Признаю, был не прав.

И они с торжествующими минами наконец-то отходят от нашего стола.

Народ, кто только что приехал в Лойташ-Кламм, торопится скорее купить билеты и отправиться в ущелье, чтобы тоже посмотреть на медведя, но их будет ждать разочарование. Мишка больше не покажется, он предпочитает попить пивка среди людей и поесть картошку-фри.

– Так-то мне уже пора, и неплохо было бы, если б меня подбросили до дома на машине, – намекаю я Штефану.

– Ладно, – говорит он и бессовестно утаскивает пару картофельных палочек с моей бумажной тарелки.

Пока он со всеми прощается, отвечает на бесконечные вопросы и договаривается о новых экскурсиях, раздавая туристам свои буклеты, я доедаю картошку-фри и допиваю пиво. Наконец, Штефан машет мне рукой, и я спускаюсь с террасы, идем к его машине.

Подходим к его «БМВ», одиноко стоящего поодаль ото всех припаркованных тачек, и Штефан снимает блокировку. Я сразу залажу на заднее сидение.

– Ты чего? – удивляется Штефан, садясь за руль и не обнаруживая меня рядом.

– Так безопаснее, – бурчу я. – Мало ли, вдруг навстречу тебе инспектор Хофлер попадется и меня засечет. Лучше я тут посижу. Кстати, гони евро.

Штефан усмехается, раскрывает свой рюкзак и кидает мне на заднее сидение пачку обещанных банкнот. Я тут же их прячу в свой рюкзак. Взамен бросаю ему комок грязного вонючего пакета.

– Эээ… что это? – спрашивает Штефан, подозрительно косясь на мой презент.

– Твой пакет из-под рыбы, – отвечаю на его вопрос.

– И на кой он мне? Ты не мог его выбросить в мусорку возле трактира? – взрывается Штефан.

– Не мог, – ворчу я. – Не нужно, чтобы кто-то засек воняющий рыбой пакет, да ещё и с эмблемой фирменного рыбного магазина недалеко от ущелья, где видели медведя с рыбиной. Выбросишь его где-нибудь в центре Зеефельда. Ты думаешь, егеря не захотят поискать самого медведя и всё что с ним связано? И постарайся что-то сделать со всем этим пиаром, пусти слух что ли, что это фейк.

– Ладно, – пожимает плечами Штефан и заводит двигатель. – А ты сегодня молодец, хорошее представление устроил, – добавляет он, весело глядя на меня через зеркало заднего вида, и подмигивает мне.

Усмехаюсь.

– Как ты им вообще втравил байку про медведя, что они купились? – спрашиваю я.

– Я не говорил именно про медведя. Я лишь сказал, что люблю наблюдать за фауной и знаю, на каких маршрутах и в какие дни можно встретить диких зверей, – улыбаясь во весь рот, сообщает Штефан.

– И проканывало?

– Конечно. Я их к овцам на пастбище водил, ты бы видел их радостные лица, – цокает языком Штефан. – И оленя подсовывал. Таких развлечений больше ни у кого из местных проводников нет. Зверушек люди любят, особенно человеки из мегаполисов. А тут я им сказал, что по слухам видели крупного дикого зверя, направляющегося в Лойташ-Кламм, и если они хотят увидеть его, то нужно идти со мной рано утром, и обязательно его встретим. Я специально выбрал время, когда в ущелье нет постороннего народу. Цену хорошую поднял и сказал, что места ограничены. Они быстро раскупили билеты.

– Штеф, ты гений бизнеса, – присвистываю я.

– А то, – хмыкает он. – Ты тоже молодец, так задорно вилял хвостиком.

– Но рыба, Штеф, рыба! – ржу я и демонстративно хлопаю себя по лбу.

– А что с ней? – спрашивает Штефан, посмотрев на меня через зеркало заднего вида. – Я специально хорошую подбирал, большую и вкусную, жирненькую. Тебе не понравилась что ли?

– Она морская, – со стоном произношу я.

– Ты не ешь морскую? – удивляется он.

– Я вообще сырую не ем, – бросаю я.

– А, – хмыкает Штефан. Затем выдает ещё хлеще: – В следующий раз куплю тебе копченную.

– Боже, Штеф! По-твоему, это нормально, когда медведь достает из горного ручья морскую скумбрию? – рычу я.

– Аааа, ты в этом смысле, – протягивает он. По ходу до него наконец дошло. – Всё равно никто не заметил, – ржет он.

– Это я постарался не особо её показывать, – ворчу я.

– Да ладно, что ты такой бука? Раньше был веселее, – вдруг говорит он.

– Раньше и времена другие были, – вздыхаю я.

– Ладно, не грусти. Это же ненадолго. Вот полнолуние пройдет, и всё будет хорошо, – пытается меня успокоить Штефан.

– А потом полнолуние придет снова, – ворчу я.

– Мда…

Несколько минут мы едем молча. Я понимаю, когда я злой, я невыносим, но в последнее время я всегда злой, когда луна стремится к полнолунию. И у меня часто бывают такие резкие перепады настроения.

– На следующем перекрестке сверни направо, – наконец я подаю голос.

– Зачем? По прямой же быстрее, – не понимает Штефан.

– Отвезешь меня задворками и высадишь, не подъезжая к дому, – объясняю я. – Пройду задним двором.

– Всё у тебя конспирации, – усмехается он, но всё же поворачивает. – А там, между прочим, дорога плохая.

– А я так-то якобы заперт у себя в комнате до самого клайне, – бросаю я.

– Ты же не ребенок, – Штефан изумленно поднимает брови.

– Скажи это моему отцу, – бурчу я. – Изомеры до двадцати одного года теперь считаются несовершеннолетними.

– Серьезно? – удивляется Штефан.

– Угу.

– Так тебе и пиво нельзя, – смеется Штефан.

– Угу, – снова вздыхаю я. – Вот прикинь, тебе исполняется восемнадцать, тебе можно уже алкоголь, сигареты и развлечения. Ты пробуешь всё это, входишь во вкус, но вот только отмечаешь свое девятнадцатилетние, как выходит новый закон и хоба – ты снова несовершеннолетний и тебе ничего нельзя!

– Жестко, – сочувственно произносит он.

– Так, стоп, тормози, егеря! – резко вскрикиваю я, заметив возле своего дома егерской джип с проблесковыми маячками.

– Вот черт, – сплевывает Штефан и жмет по тормозам.

С минуту тупо пялимся на джип инспектора Хофлер. Оранжевые отблески от сигналок бегут по еловым веткам, и у меня в тревоге сжимается сердце.

– Оперативно, – медленно произносит Штефан, оборачиваясь ко мне. – Но не могли же они так быстро догадаться?

– Не могли, – киваю я.

– Хорошо, что мы подъехали со стороны леса, а не с главного входа.

– Я же говорил, – хмыкаю я.

– Может, тебя увезти, и спрячешься на время?

– Не, – я мотаю головой. – Наверное, всё же мне лучше пойти домой. Мало ли что там. Выкручусь. И я как бы должен находиться в Ленере. А если убегу – огребу по самые уши.

– Как знаешь, – соглашается Штефан.

Я выбираюсь из его машины и осматриваюсь по сторонам. Егерей не видно, не похоже, чтобы дом был оцеплен.

– Ну, я пошел, – бросаю я напоследок Штефану.

– Удачи!

Глава 5. Арест

Осторожно пробираюсь к своему дому, пристально осматривая задний двор. Он пуст. Перемахиваю через живую изгородь и опрометью несусь к дому. Окно в мою комнату так и осталось открытым, вроде никаких голосов с чердака не слышно. Подпрыгиваю, цепляюсь за балку, подтягиваюсь и запрыгиваю на подоконник. В моей комнате никакого нет, но я слышу громкие голоса, доносящиеся с первого этажа. Тихо опускаюсь на пол, подхожу к двери, наваливаюсь на неё, чтобы подслушать разговор, и она немного приоткрывается. Черт, значит, отец уже поднимался ко мне, и знает, что меня нет в комнате.

– Что вам нужно от моего сына, он ещё спит, – слышу, как говорит отец.

– Только поговорить, – узнаю голос фрау Хофлер, егерского инспектора.

– Говорите со мной, – возражает отец.

– Нет, герр Кёлер, нам нужно видеть именно вашего сына, – отвечает другой голос, мужской. Похоже там ещё и герр Винтер.

– Я не буду его будить, пока не узнаю, что произошло, и зачем мой сын вам понадобился!

Тихонько закрываю дверь. Так, значит, отец прикрывает мою задницу, не хочет, чтобы они узнали, что я сейчас не в своей комнате. Но долго он так не сможет, через какое-то время ему придется признаться, что меня нет дома. Нужно действовать быстро.

Я бегом стаскиваю с себя всю одежду, оставаясь только в боксерах. Подбираю с пола носок, вытираю им грязные подошвы ног и запуливаю его под кровать. Вытаскиваю деньги и прячу в тайник, кроссовки и рюкзак засовываю в тумбочку. Остальную одежду кидаю на кресло. Мельком осматриваю себя в зеркале шкафа, ворошу густые светлые волосы, чтобы создалось впечатление, что я только что со сна, ну и за одним избавляюсь от прилипшей хвои.

Между тем голоса становятся громче, они уже на лестнице, вот-вот отец расколется, нельзя этого допустить. Я открываю дверь.

– Па, я уже не сплю, что случилось? – артистично подавляя зевок, хрипло произношу я и выхожу на площадку.

Они мигом замолкают. Отец резко оборачивается и с удивлением взирает на меня. Хорошо, что он стоит ближе всех ко мне, и его неожиданную реакцию кроме меня никто не видит.

– Вот, герр Кёлер, ваш сын уже не спит, – довольным голосом произносит Хофлер. – Можно теперь с ним и поговорить.

Хофлер легонько отталкивает моего отца, да и он уже не перегораживает ей путь, смысла в этом нет, и она твердым шагом поднимается по ступеням навстречу мне. От егерской темно-зеленой формы, и от противооборотнического оружия, закрепленного у неё поясе, у меня мурашки бегут по спине. Она сверлит меня глазами, рассматривая мой обнаженный торс уже ни как инспектор при исполнении, а оценивающе, как женщина изучает мужчину. Её взгляд опускается вниз, и мне на миг показалось, будто она облизнулась.

Я пячусь от неё, возвращаясь в свою комнату. Она входит за мной. Следом заходят инспектор Винтер и отец. Я сажусь на смятую постель и одеялом прикрываю себя. Мое тело начинает немного подрагивать – мелкие иголочки страха покалывают кожу.

– А в чем дело? – немного испуганно произношу я, нервно почесывая ногу.

– Кстати, вы нам так и не сообщили, – добавляет отец, складывая руки на груди и с вызовом глядя на инспекторов. – В чем собственно весь сыр-бор?

– Этой ночью кто-то из оборотней задрал овец на пастбище герра Пфеффера, – торжественно сообщает инспектор Хофлер, пристально вглядываясь в мое лицо.

– Это не я, – мямлю я.

– Мой сын не имеет к этому никакого отношения, – громко заявляет отец. – Он спал всю ночь в своей комнате.

– Как знать, как знать, – нараспев произносит она, и её взгляд скользит по раскрытому окну.

Вот черт, надо было закрыть ставни.

– Не нужно ничего знать, он спал в своей комнате. И только сейчас проснулся, вы сами видели, – с нажимом говорит отец.

– Он мог вернуться ночью и преспокойно улечься в койку, – отмахивается Хофлер.

– Но почему вы пришли именно к моему сыну? – спрашивает отец.

– Судя по его послужному списку…

– Но это было давно, – перебивает её отец, зная к чему она клонит. – Тогда ему было всего шестнадцать.

– А сейчас ему уже девятнадцать. И у него первая степень!

– Ну и что, – возражает отец. – Он всё понял, осознал свою вину, и теперь ведет себя как законопослушный гражданин.

– Мы в первую очередь проверяем всех с первой степенью, особенно тех, кто ранее замечался в чем-либо подобном. Всё согласно инструкции, – поясняет Винтер.

– Понятно, – устало говорит отец.

– И к тому же ваш сын вчера нарушил закон – он дважды пересек белую линию, – выпаливает Хофлер.

– Неправда, – вырывается у меня прежде, чем до меня доходит, что один раз я всё-таки пересек линию, когда подходил к Сабине. Но всё равно один, а не два.

– Туристы из отеля «Хозяин природы» пожаловались, что парень с принтом волка на худи напал на них на парковке, – жестко произносит она, подцепляя с кресла мое худи. Демонстративно показывает мне принт волка и бросает худи мне на постель. – Оборотень стал превращаться в волка прямо у них на глазах, они чудом успели убежать обратно в отель.

– Неправда, – повторяю я. И смотрю на отца. У него такой вид, что не будь рядом инспекторов, он снял бы с меня штаны и тут же бы выпорол. Я начинаю оправдываться: – Они сами напали на меня. Я стоял на стороне Ленера, они пересекли белую линию и направились ко мне. Они были пьяные в стельку. Я сказал им, что я оборотень, и они в страхе убежали. То, что им с пьяных глаз привиделось, я в том не виноват. Спросите свидетелей, там как раз автобус из Зеефельда приехал, люди выходили. Они видели, что я ничего не пересекал и в волка не обращался!

– Пассажиров автобуса проверим, – кивает Винтер. – Но герр Хаусер говорит, что видел, как ты пересек линию и подошел к колонке, чтобы попить воды.

Чертов этот Хаусер, я же глядел по сторонам, его не видел. И как он успел меня заметь? Делов-то было на две минуты.

И только я открываю рот, нагло соврать, что этот старый придурок врет и мстит мне (как-то я измазал дерьмом окна в его доме), как Хофлер выдает новую информацию:

– Он даже заснял тебя на телефон, так что теперь тебе не отвертеться.

– Я и не собирался, – вру я. – Я реально очень сильно хотел пить. Посмотрите на своем видео, это было всего минуту, я попил и вернулся обратно. И всё.

– Ты нарушил закон, – строго говорит Хофлер.

– Только это, немножко, – жалобно произношу я.

Строю из себя невинного ягненочка, а у самого кулаки сжимаются. Ну, Хаусер, собака сутулая, получишь ты у меня в клайн-мондциклус. Устрою я тебе веселые деньки. На камеру он меня снимает и егерям сливает. Додумался.

– Так, ты спал всю ночь в своей комнате и из дома не выходил? – уточняет Винтер.

– Да, – киваю я.

– Поставил сыворотку и не обращался при луне? – вставляет Хофлер.

– Да, – твердо говорю я, прямо смотря ей в глаза.

Она подходит к столу и откидывает крышку контейнера, смотрит на шприцы. Черт, нужно было убрать контейнер в шкаф, теперь поздно.

– Я смотрю, в этом цикле у тебя ни один шприц не использован, – говорит Хофлер, глядя на заполненные ячейки контейнера.

– Ээээ… – тяну я. Не знаю, что придумать в оправдание.

– Собирайся, поедешь в участок, – говорит она и швыряет в меня мою одежду.

Судорожно сглатываю и смотрю на отца, его взгляд обжигает, проникает в мой мозг, и отец невербально орет на меня: «Ты сам во всем виноват, теперь сам и выпутывайся!» Это обычная телепатическая связь между оборотнями, позволяет нам тайно общаться в присутствии чужих.

– Но я не превращался ночью в волка, и никуда не выходил, – мямлю я.

– Вот в участке и проверим, – говорит она и забирает мой телефон со стола. – Узнаем твои передвижения по смартфону.

Пожимаю плечами. Как она себе представляет, что волк будет с телефоном по лесу бегать?

Натягиваю джинсы, футболку, худи, она внимательно следит за моим одеванием. Я ищу глазами носки, но их почему-то нигде нет. Ладно, надену чистые, достаю их из шкафа. В принципе я готов, смотрю на неё.

– Обувайся, – говорит она.

– У меня там кроссовки, в прихожей, – тихо отвечаю я.

– Значит, внизу наденешь. Давай сюда руки, – велит она.

Протягиваю ей руки, и она застегивает тяжелые металлические наручники на моих запястьях. Противооборотничьи, они массивнее и тяжелее обычных. Грустно вздыхаю.

Они вдвоем вытаскивают меня из комнаты, держа с двух сторон за руки, повыше локтей, словно я вот-вот могу сбежать. Спускаемся на первый этаж, а там Катарина с мелкими. Даниэль и Кристоф испуганно на меня смотрят.

– А почему чужие дядя и тетя забирают Ксанди? – спрашивает Кристоф, держась за мамкину юбку и строя плаксивую мордочку. Кажется, он вот-вот разревется.

– Потому что это егеря, – страшным шепотом говорит Даниэль братишке. – Они забирают оборотней.

Возле порога сую ноги в кроссовки, и меня выводят из дома. Садят на заднее сидение джипа, и Хофлер пристегивает мои руки к хромированной дуге, идущей поверху салона. Труба толстая, мощная, на болты посаженная к железному корпусу егерского джипа, не вырвать.

– Зачем это? – бурчу я.

Мне неудобно сидеть с поднятыми вверх руками, хорошо хоть я на заднем сидении и меня никто не увидит из знакомых.

– Чтобы не сбежал, – ухмыляется Хофлер. Садится за руль и заводит мотор.

Джип трогается с места, и я судорожно сглатываю, что ждет меня в участке неизвестно. Егерям позволено многое по отношению к оборотням, мы практически не имеем никаких прав, но я несовершеннолетний по новому закону, и очень надеюсь, что меня сильно не накажут за пропущенный укол.

Мы съезжаем с нашего двора и поворачиваем в сторону деревушки Гассе. Проезжая мимо дома Сабины, я поднимаю глаза – вдруг я напоследок увижу её из окна автомобиля? Но пусто перед её домом.

С тяжелым сердцем я покидаю Гассе. Едем узкой дорогой через луг, затем минуем футбольное поле, на котором часто организовывают соревнования. Я всегда присутствую там в качестве зрителя, если матч приходится на клайне. Через пару минут егерской джип уже въезжает на Кирхплацль в поселке Лойташ.

Я всегда ржу, когда приезжаю в Лойташ, потому что на самом въезде в поселок стоит церковь, перед которой располагается кладбище, а напротив через дорогу – офис горных спасателей. Этакий намек тем, кто без особой подготовки и снаряжения лезет по глупости в горы. А горы ошибок не прощают. Вот и сейчас я непроизвольно хмыкаю, и Хофлер замечает мою ухмылку.

– Что ты там усмехаешься? – спрашивает она, останавливаясь на парковке перед белым двухэтажным современным офисным зданием с цокольным этажом.

– Ничего, – бурчу я.

– Сейчас тебе будет не до смеха, – угрожает она, выбираясь из джипа.

Хофлер дама довольно крупная, выше меня, но я мелковатый для своих лет и худощавый. Она отстегивает мои наручники от хромированной дуги и выволакивает меня из машины с такой силой, что ещё чуть-чуть, и я распластался бы на асфальте возле её ног. Но она удерживает меня и тащит в управление.

Я никогда не был в логове егерей и всегда страшился этого, представлял себе мрачный дом, на стенах которого повсюду развешены разнокалиберные ружья, длинные острые вилы и охотничьи трофеи – головы и шкуры убитых волков, но это оказывается современный обычный скучный офис, и, слава богам, без частей тел оборотней.

Пройдя пункт контроля, она тащит меня вниз на цокольный этаж, там у них медицинская экспресс-лаборатория. Всё вокруг стерильное, блестящее и пахнет лекарствами. Хофлер возле порога отстегивает с меня наручники и велит разуваться. Видимо не боится, что я убегу из лаборатории. Окна здесь узкие и расположены под самым потолком, единственный выход она перегородила своим туловищем. Я стаскиваю кроссовки и отодвигаю их в сторону к кушетке. Хорошо, что я надел носки, а то кафельный пол тут холодный.

– Скидывай с себя всё до трусов, – велит мне встречающая нас медицинская сестра.

– Паспортный номер? – спрашивает вторая, которая сидит за компьютером.

– Изомер, 122803047763, – хрипло произношу я.

Раздеваюсь и складываю одежду стопочкой на кушетку.

– Александр Кёлер, девятнадцать лет, изомер: волк-оборотень первой степени, весенний помет, место обитания – Ленер? – уточняет она, глядя поочередно то на меня, то на Хофлер.

– Да, – отвечает Хофлер.

А я просто киваю, стою перед ними в одних боксерах. Мне ужасно неловко. Да ещё тут прохладно, откуда-то дует сквозняком, и моя голая кожа покрывается мурашками. Босиком на холодном полу некомфортно.

– Иди, вставай на ростомер, – велит мне процедурная сестра, кивая в сторону какой-то металлической конструкции.

Иду и встаю на ещё более холодную металлическую платформу. Конструкция зажимает меня металлическими лапами и вытягивает вдоль плоского вертикального стержня.

– Метр семьдесят пять, – зачитывает она цифры, высветившиеся на табло.

– Мелковат для оборотня, – замечает медицинская сестра, внося данные в компьютер.

Хмуро на неё смотрю.

– Уж какой уродился, – смеется первая. Затем обращается ко мне: – Теперь переходи на весы.

Лапы отпускают меня, я схожу на пол, затем встаю на весы.

– Семьдесят один, – оглашает процедурная медсестра.

– Как-то тяжеловат для такого хлипкого тела, – говорит вторая медсестра, бросая на меня оценивающий взгляд.

– Первая степень. У них кости и мышцы тяжелее, чем у обычных оборотней, – сообщает процедурная медсестра, и рукой манит меня к себе.

Спускаюсь с весов и подхожу к ней. Она берет измерительную ленту и замеряет ширину моих плеч, длину руки, окружность грудной клетки, талии и бедер. Затем она зачем-то начинает щупать мои грудные мышцы. Сжимаю зубы.

– Сложение плотное, напряженное; грудь высокая, выпирающаяся, – комментирует она свои манипуляции.

Также ощупывает живот до пупка, затем ниже, приспускает мои боксеры и ощупывает низ живота.

– Теперь садись на табурет и открывай рот, посмотрим на твои зубки, – велит она, надевая голубые медицинские перчатки.

Поправляю трусы, делаю шаг в сторону и опускаюсь на пластиковый табурет возле стола, она подходит ко мне и тянет мой подбородок вниз, подчиняюсь и открываю челюсть. Она лезет в мой рот, пальцами ощупывает зубы. При этом я чувствую себя ужасно, хочется её укусить, но я сдерживаюсь.

– Хорошие зубки, острые, ярко-выраженные клыки, все на месте, – говорит она, отпуская мой подбородок.

Судорожно сглатываю, вытираю с нижней губы слюну. Она вытягивает мою правую руку, кладет на стол и вынимает из ящика большой пустой шприц с длинной иглой. Вздрагиваю.

– Не дергайся, – велит она.

Она перевязывает мою руку жгутом, и я отворачиваюсь, прикусываю губу, терпеть не могу такого рода медицинские манипуляции.

– Такой большой и боишься, когда берут кровь из вены? – усмехается Хофлер, стоя в проеме экспресс-лаборатории.

Я ничего не говорю в ответ. Морщусь, когда чувствую, как входит острая игла в мою вену, забирая в шприц несколько миллилитров моей крови. Процедура проходит медленно, чтобы не разрушились необходимые ферменты для анализа, и от этого немного болезненно. После изъятия крови с меня снимают жгут и перевязывают руку бинтом.

– Теперь мне нужен этот анализ, – велит процедурная сестра, всовывая мне в ладонь прозрачный пластиковый стаканчик с красной крышечкой.

– Куда идти? – хрипло спрашиваю я.

– Никуда, здесь, – отвечает она.

– В смысле? – не понимаю я.

Кабинет небольшой, тесноватый, и тут же на меня пялятся три пары глаз и все женские. Опять судорожно сглатываю.

– Можно я это сделаю в туалете? – робко спрашиваю я.

– Нет, – рявкает Хофлер. – По инструкции положено в лаборатории в присутствии медицинской сестры. Писай давай, и поживее.

Да тут даже ширмы нет. Отвинчиваю красную крышечку, отхожу в угол и отворачиваюсь от них, а они нет, никакой деликатности, пристально наблюдают за мной, словно я здесь откуда-то могу взять чужую мочу оборотня, чтобы подменить вместо своей. Сгорая от стыда, я оттягиваю резинку боксеров, мне так неловко, что я даже пописать не могу.

– Долго тебя ждать? – возмущается Хофлер.

Я ещё больше зажимаюсь и чувствую, как капельки пота собираются на моем лбу.

– Может тебе помочь? – ерничает Хофлер.

– Нет, – быстро отвечаю я.

И, собрав волю в кулак, наконец расслабляюсь и наполняю стаканчик.

– О, пошло дело, – усмехается одна из медицинских сестер, заслышав журчание. От этих слов у меня алеют уши.

Меня ненамного хватает, я едва заполняю половину, хотя обычно я писаю от души. Натягиваю боксеры, закручиваю крышку и отдаю им стаканчик.

– Справился? – ухмыляется процедурная сестра, принимая у меня анализ.