Тирольский оборотень. Книга 1. На тропе волка

Сабина нагибается и целует меня в губы, я жадно целую её в ответ. Она чуть приподнимается и смотрит, её глаза блестят. Я не даю ей выпрямиться, хватаю её за кофту, начинаю расстегивать пуговицы, пока не дохожу до самого низа, а затем распахиваю полы. Теперь я уже расстегиваю её белую блузку, и узкая полоска её нежной кожи предстает перед моим взором, она сегодня без лифчика. Сначала я провожу пальцами по впадинке, затем мои ладони расходятся в стороны, чтобы оказаться на её холмиках. Сабина не сопротивляется, я знаю, она любит мои ласки.

– Ксанди… – шепчет она, обжигая меня своим горячим дыханием.

Она дрожит. Ей нравится быть со мной, но она ещё невинна, и не хочет пока расставаться со статусом девственницы, хоть ей уже девятнадцать, ну как и мне. Особенно ей страшно заниматься этим с оборотнем, боится моего узла – это когда в процессе увеличивается часть моего, находясь внутри неё, и некоторое время ей придется быть в связке со мной, пока всё не спадет. Говорят, обычным девушкам, не изомерского происхождения, в этот момент очень больно.

– Ксанди, не надо…

– Ладно.

Я отпускаю её.

– Расстегни на мне джинсы, – прошу я.

– Нет. – Она мотает головой.

– Ну, пожалуйста! – Я строю милую рожицу.

– Ладно, – наконец сдается она.

Она хватает зиппер, тянет полозок молнии вниз и в раскрывшейся ширинке видит мои боксеры.

– Потрогай его через ткань, – шепчу я.

– Нет.

– Ну, немножко, ну, пожалуйста, – начинаю я ныть. Вот упрямая, ну ей же самой хочется, это видно.

Сабина слегка касается его, и от этого ощущения мурашки пробегают по всему моему телу. С ума сойти. Я ведь тоже девственник, потому что ни с кем не встречался, кроме неё. Мне хочется схватить Сабину, бросить на кровать, задрать юбку, стащить с неё всё и прижаться к этому нежному сладкому телу. Я еле сдерживаюсь. Конечно, насильно трогать я её не буду, я же не насильник, хоть и зверь.

– Сабина поцелуй меня, – прошу я.

– Кёлер!

– Ну, ты это уже делала, что такого? Ну, сделай ещё раз. Мне будет приятно.

– Я не могу так, когда ты на меня смотришь, – краснея произносит она.

– Хорошо, я закрою глаза.

Поднимаю руки и ладонями прикрываю глаза. Сердце начинает учащенно биться от предвкушения, и наконец я ощущаю её теплое прикосновение. Я раздвигаю пальцы и вижу, что она целует меня там. Дрожь расходится по всему моему телу, внизу живота сладостно разливается гудение. Мне хочется застонать, хочется, чтобы она продолжила, но она прекращает.

– Мне пора домой, – говорит она, застегивая пуговицы на блузке.

– Хорошо, – судорожно сглатывая, произношу я.

Я понимаю, это её предел и больше ничего не будет.

– А хотелось бы продолжение, – вырывается у меня.

– Перехочешь, – усмехается она.

Слазит с меня, приводит себя в порядок. Я тоже поднимаюсь, надеваю худи. Она сует ноги в туфельки, и я опускаюсь на одно колено, чтобы застегнуть ей ремешки. Она взъерошивает мои волосы, ждет, когда я обуюсь, и мы выходим из номера, затем тем же тайным путем выбираемся из пансионата. Солнце уже укатилось за гору, и надвигались сумерки. Я помнил, конечно, что мне пора домой, но не проводить её я не мог.

Я довожу её до самого Гассе, до белой линии, целую её в щечку.

– До встречи, позвони мне как-нибудь, – шепчу ей в ухо, поглаживая её шелковистые немного волнистые волосы.

– Хорошо, Ксанди.

Я отпускаю её, и она уходит, растворяется в вечерних сумерках, но взгляд волка видит её, различает среди теней, провожает до самого дома, пока она не взбирается на крылечко и не исчезает за дверью.

Глава 3. Зов леса

Как же сильно ноет в груди, хочется поскорее добраться до дома, заползти в кровать, зарыться с головой под одеяло и дать волю своим чувствами.

Я спешно топаю домой, заворачиваю за угол гостиницы Штутцлерхоф и вдруг чувствую, будто кто-то наблюдает за мной. Замираю на месте и напряженно вглядываюсь в темноту. Дорога пуста, вдалеке вижу очертания своего дома. На востоке уже поднимается почти полная луна, и легкий ветерок шелестит опавшими листьями. Принюхиваюсь – знакомый запах долетает до меня.

– Штефан! – кричу я, – ты где там прячешься?

Живая изгородь шевелится, и оттуда выползает Штефан Эдер, мой старый приятель.

– Тише, – шикает он, поднимаясь с колен, и отряхивает джинсы.

– Ты че там делал? – смеюсь я.

– Унюхал всё же меня, чертов оборотень, – ворчит он, приближаясь ко мне.

Я не злюсь на него за это, раньше в детстве, когда мы играли в прятки, я всегда его находил по запаху, чем очень сильно выводил его из себя. Штефан старше меня на два года, выше, рослее, но он не изомер, не живет здесь, хотя часто гостит у бабушки с дедушкой в деревне Пуйтбах. Это всего километр от моего дома через лес, да и по дороге не сильно дальше. Ещё ребенком я любил исследовать окрестности, и километр для меня не расстояние. Так я с ним познакомился и часто прибегал играть.

– Так зачем ты там прятался? – спрашиваю я.

– Дык… егеря тут повсюду разъезжают, не хотел нарваться, – отвечает он.

– Ну дак, гюфеликс-мондциклус. А что ты хотел? Караулят нас, вас от нас защищают, – язвительно произношу я. – А что ты тут делаешь? Ты же вроде работаешь в Зеефельде?

– Тебя искал.

– Зачем? Позвонить не мог?

– Неее… – Он мотает головой. – Ещё просекут разговор, да и по телефону ты сразу отказался бы.

– Конечно бы отказался, – соглашаюсь я. – А от чего?

– Короче, – Штефан переходит на шепот, – завтра я веду группу к водопаду Лойташ-Кламм. В десять утра мы войдем на Гайстеркламм – на тропу духов ущелья. Мы пойдем по нижней тропе, будем на железных мостиках, а ты в виде медведя высунешься с противоположного берега.

– Что? – Не верю я своим ушам.

– Ксанди, пойми, они хорошо платят, если они не увидят медведя, то разочаруются, и уже никто не согласится на следующую экскурсию.

– Ты в своем уме? – взрываюсь я. – Ты на небо посмотри.

Я поднимаю руку и тыкаю указательным пальцем в почти округлившуюся луну.

– За нами и так бдительно следят, а тут ещё ты с такими запросами, – добавляю я, – и почему именно в медведя?

– Ну, мишек все любят, – улыбается Штефан, – они хорошенькие.

Усмехаюсь.

– И я ведь не ночью тебя зову, а днем, – уговаривает он. – Никто про оборотней не догадается. Про волков все слышали, а про медведей нет.

– Штеф, ты хоть знаешь, что будет, если меня застукают? – рычу я. – Никто не знает, что я могу и медведем оборачиваться, не только волком. Даже родители не в курсе.

– Поэтому на тебя и не подумают, – шепчет Штефан. – Сочтут за настоящего мишку. Ты только покажись, ну, порыбачь немного?

– Порыбачить? Ты спятил? Откуда там рыбе взяться?

– Ну, я куплю. Оставлю в лесу за большим серым камнем. Ну затем, который на гоблина похож.

– И я такой продвинутый мишка, буду там с фирменным пакетом из супермаркета таскаться, – смеюсь я.

– Ты толковый, думаю, смекнешь, что делать.

– Штеф, Лойташ-Кламм прямо на границе с Германией!

– И что?

– Мне даже Ленер в митле-мондциклус покидать нельзя, а ты меня в гюфеликс-мондциклус в другую страну тянешь!

– И что? У нас же Евросоюз, на дороге нет пограничных блокпостов.

– А я как тебе в ущелье попаду? Девять километров всё-таки до него. Не сяду же я в автобус, – втолковываю ему.

– Волком, – смеется он.

– Да иди ты, – взрываюсь я и демонстративно отхожу от него. Направляюсь домой.

Он догоняет меня.

– Ксанди, тебе же всегда нравились подобные шутки. А сейчас за это ещё нормально заплатят. Что случилось?

– Штеф, закон Бучнера у нас случился, – бросаю я, не останавливаясь.

– Плевать. Я знаю, ты нуждаешься в деньгах, как и я. А тут такой шанс легко заработать. Наличными! – И он протягивает мне пачку евро.

Беру, пересчитываю купюры и сую в карман.

– Это ещё только часть. Вторая после экскурсии.

– Ладно, – киваю я.

– Тогда в восемь утра в ущелье? – радостно уточняет он.

– Да, – снова киваю я, – и смотри – не опаздывай.

– Сам не опоздай, – смеется он.

Разворачивается и бегом несется прочь. Возможно, за белой линией у него припаркована тачка. Я ещё долго провожаю его взглядом, затем выставляю на телефоне время подъема, чтобы не проспать, пересекаю лужайку нашего двора и вхожу в дом.

В логове тишина, скорее всего Катарина уложила мелких и отправилась спать. Не включая света пробираюсь до холодильника, хочется стащить что-нибудь вкусненькое и унести на свой чердак. Но я уже чувствую, что не один на кухне.

– Ты же обещал, что придешь домой до заката, – раздается грозный окрик из темноты.

– Да я был тут во дворе, – мямлю я, беспрестанно оглядываясь, ища откуда доносится голос.

Но отец меня опережает, выныривает из-за стойки и хватает за ухо. Сжимаю зубы, чтобы не закричать от боли. Повинуюсь ему, не смея перечить. В семье оборотней не принято не подчиняться старшим, особенно, если ты несовершеннолетний.

– Я запрещаю тебе выходить на улицу до самого клайн-мондицклуса, – кричит он и тащит меня за ухо вверх по лестнице. – Будешь сидеть в своей комнате пока не научишься соблюдать правила.

– Слышала бы тебя мама, – бурчу я.

Отец закидывает меня на чердак и сверлит глазами.

– Что скажет мама, когда вернется? – кричу я ему в лицо, вкладывая в этот вопрос сразу несколько смыслов: и то, что он нашел себе новую жену и наделал новых детенышей; и то, что до ужаса боится нарушить эти дурацкие предписания Бучнера, мама не была такой.

– Элли никогда больше не вернется в Ленер и в мой дом, – тихо, но в то же время властно и грозно говорит отец.

Я затихаю и удивленно смотрю на него. Я частенько задавал вопросы, где мама, с девяти лет задавал, с тех пор, как она ушла, и всегда получал ответ, что она уехала заграницу с другим мужчиной. И я всегда надеялся, что наступит тот день, когда она вернется домой и будет жить с нами, но вот так он никогда не говорил.

– Почему?

– Всё, разговор закончен, – сердито произносит он и захлопывает дверь прямо перед моим носом, слышу, как поворачивается ключ с той стороны. – И немедленно вколи себе сыворотку! – Он бьет кулаком об мою дверь.

Ладонью прижимаю горящее ухо и тут же отпускаю, взвизгивая от острой боли. Не хило он мне его выкрутил, аж горит всё. Достаю из шкафа пластиковый полупрозрачный контейнер со шприцами и ставлю на стол под лампу. Они уже заправлены противооборотной сывороткой, осталось только снять колпачок с длинной иглы и можно вакцинироваться. Я с шестнадцати лет сам себе делаю. Раньше мы ставили себе уколы только в ночь на файльмонде, то есть непосредственно только в само полнолуние, ну, а сейчас Бучнер приказал нам делать инъекции ещё и на протяжении всего гюфеликс-мондциклуса. Беру один шприц и глубоко вздыхаю – опять терпеть эту дикую парализующую боль.

И тут до меня доходит, что если я приму это лекарство, то утром не смогу обернуться медведем. Вот, черт. А я же обещал Штефану.

Проклиная всех на свете: Бучнера с его новыми законами, Штефана с его затеей и само полнолуние, я закидываю шприц обратно в контейнер и иду к окну. Вот бы заловить этого самого Бучнера и воткнуть ему иглу в задницу, посмотреть, как он будет корчиться от судорог…

Открываю створки и вдыхаю свежий ночной воздух, прислушиваюсь к лесным звукам. Луна, лес и ночь так и манят меня из дома, зовут побегать на воле. И я подчиняюсь этому зову. Раздеваюсь, осторожно выскальзываю из окна и спрыгиваю вниз, мягко и пружинисто приземляясь босыми ногами на холодную траву. Зябко.

С минуту вглядываюсь в ночь, освещенную бледным призрачным светом луны, вслушиваюсь в звуки, втягиваю запахи – ничего подозрительного, никто не наблюдает за мной. Окно, из которого я только что выпрыгнул, выходит на задний двор и лес. Я с наслаждением ощущаю прохладный ветерок, облегающий мою незащищенную кожу. Закрываю глаза, расслабляюсь и через секунду чувствую, как мое тело принимает звериную форму, покрываясь теплым мехом. Я превращаюсь в волка.

Лес тянет меня, подчиняюсь своей природе, опускаюсь на все четыре лапы и опрометью несусь в сторону гор. В нос тут же попадает куча дурманящих запахов, что хочется визжать и скулить, и особенно выть. Поднимаюсь выше по склону, оттуда наш Ленер кажется маленьким, а домики игрушечными. Вся долина залита бледным лунным светом. Заскакиваю на утес, упираюсь передними лапами в огромный камень и отвожу душу – вою так, что у самого в жилах стынет кровь. Где-то вдалеке отзывается ещё кто-то. Ухмыляюсь, ещё нашелся один смельчак, кто нарушает закон.

Спрыгиваю и несусь вниз, разгоняю кровь. Быстрый бег придает мне сил и уверенности. Возвращаюсь в Ленер и катаюсь по травке, затем лежу на земле и тяжело дышу, свесив язык, наблюдаю, как сверкает и переливается моя шерсть в лунном свете. Прислушиваюсь – безмолвен Ленер, только насекомые жужжат в ночном воздухе, да кое-какие глупые зверьки, обманувшиеся тишиной, выползают из норок и шуршат в сухой вялой траве.

Домой прибегаю только тогда, когда луна проходит полукруг. На заднем дворе превращаюсь обратно в человека, подпрыгиваю, хватаюсь за деревянную балку, подтягиваюсь и с легкостью заскакиваю обратно в свою комнату на чердаке. Поднимаю с пола носок и вытираю им землю с ладоней и подошвы ног. Зашвыриваю грязный носок под кровать и забираюсь под одеяло. Тихонечко поскулив, засыпаю.

Глава 4. Медведь в Гайстеркламме

Меня будит проклятый будильник на телефоне. С трудом распаковываю глаза. Хочется схватить его и выбросить через окно куда подальше, чтобы он там пиликал на заднем дворе. Но тогда я останусь без телефона – мне не купят новый. Нехотя сажусь на постели и тянусь к нему, тыкаю в крестик на экране. Утреннее яркое солнце заглядывает на мой чердак – быстро ночь прошла. Только собираюсь снова завалиться спать, как вспоминаю, что я обещал Штефану сыграть медведя в Гайстеркламме.

– Вот черт, – вырывается у меня, и я отбрасываю одеяло.

Смотрю на время – желательно бы поторопиться, если я не хочу опоздать. Надеваю боксеры и дергаю дверь – закрыто. Проклятье, меня же заперли в моей комнате на весь гюфеликс-мондциклус. Рычу с досады, но не долблюсь в дверь, хотя очень хочется в туалет. Отец, наверное, уже повез Людвига в школу, а мелкие либо спят, либо уже лопают что-нибудь на кухне. Не хочу привлекать к себе внимание.

Натягиваю джинсы, футболку, худи; кроссовки остались при входе, но у меня в тумбочке ещё есть, вытаскиваю запасную пару. Не могу найти второй носок, ну и черт с ним, надену на босу ногу. Карман джинсов приятно оттягивает пачка евро, вынимаю и прячу в тайник.

Чтобы после превращения обратно в человека вне дома не быть голым, я таскаю с собой довольно вместительный рюкзак-мешок, в который складываю свою одежду. Лямки свободные регулируемые, ремешки застегиваются на груди и на животе. Сверху он весь обшит искусственным мехом, похожим на волчий, так что, когда я волк – рюкзак на моей спине не заметен.

Оставляю на столе телефон и в один миг перемахиваю через окно. Снова мягко приземляюсь на ступни, прислушиваюсь, вроде тихо. Нагибаюсь, чтобы меня не было видно за живой изгородью, и во весь опор несусь к лесу. Там прячусь за вековыми елями от посторонних глаз. Делаю свои утренние дела под еловой веткой, пока я ещё человек.

Раздеваюсь, аккуратно складываю свою одежду и засовываю в рюкзак вместе с кроссовками. Ослабляю лямки и закидываю рюкзак за спину, он больно шлепает меня по голой спине. С минуту просто стою, закрыв глаза, прислушиваюсь к лесу, снова вздыхаю его запахи – они теперь другие, не такие, какие были ночью. Прохладный ветер приятно обволакивает мою обнаженную кожу, подошвами ног чувствую острые иголки опавшей хвои. Лесные запахи возбуждают меня, и я блаженно ощущаю, как голую кожу покрывает теплый волчий мех. Это самый трепетный момент превращения. И вот я уже стою на всех четырех лапах. Хочется выть от восторга, но нельзя – Ленер слишком близко.

В мгновение ока я срываюсь с места и несусь по лесу не разбирая дороги, носом врезаясь в высокую жухлую осеннюю траву. Несколько мелких зверьков в ужасе разбегаются от меня прочь, никто не хочет оказаться на тропе волка. Но мне до них нет никакого дела, я вообще не ем сырое мясо, тем более мышей, предпочитаю всё-таки человеческую кухню, в смысле – нормальную термальную еду как все люди.

И вдруг прямо перед моим носом со скоростью выстрела проносится что-то темное, с треском ломая кусты. Меня сбивает волной, и я от неожиданности срываюсь с небольшого холмика и кубарем скатываюсь вниз. Мигом вскакиваю на лапы и верчу головой, веду носом, тяну ноздрями, вбирая в себя остатки улетучивающегося незнакомого запаха. Не могу понять, чем пахнет тот, кто только что проскочил мимо меня, но от него тянется длинный шлейф свежей крови. Много-много крови, она резко бьет по моему нюху, но алых пятен на траве нет, он не ранен, это не его кровь. Это меня настораживает.

Ничего не понимаю, хочется броситься за ним в погоню и всё выяснить, пока ещё тянется след, но он слишком быстр для меня, и к тому же я опаздываю в Лойташ-Кламм. Взбираюсь на холмик, снова веду носом, но ветер уже развеял всё. Вновь разгоняюсь и несусь к водопаду.

Спустя десять минут я оказываюсь в нужном месте над ущельем Гайстеркламм, осторожно крадусь, чтобы меня никто не заметил из случайно забредших сюда людей, хотя в такую рань в этом месте навряд ли кто появится, но всё же предосторожность прежде всего. Добираюсь до серого камня, похожего на застывшего гоблина, принюхиваюсь – из ближайшего куста доносится запах рыбы и Штефана. Недавно он был здесь. Я оборачиваюсь человеком, чтобы проще было достать из пакета рыбину. Выволакиваю пакет из-за кустов, разворачиваю – мертвыми глазами на меня смотрит большая скумбрия. С минуту офигиваю.

Молодец, Штефан, нечего сказать – морская рыба – то, что нужно для ловли в горном ручье посреди материка. Вздыхаю. Но что поделать, придется выкручиваться с тем, что есть; другую рыбину всё равно негде взять.

Я прячу рюкзак с одеждой в кусты, обращаюсь в некрупного медведя, скорее в медвежонка-подростка, протыкаю когтями рыбину и топаю к ущелью. Немного неудобно в теле неуклюжего медведя, всё же я привык к волчьим повадкам.

Осторожно спускаюсь по скользким острым и влажным скалам вниз, держа в зубах рыбину. Её запах будоражит меня, хочется её слопать, ведь я ещё не завтракал сегодня. Но я сдерживаюсь – потом мне самому будет противно от сырой рыбы, ну, и я обещал Штефану.

Забираюсь на широкий камень близ воды, тут самое узкое место в теснине, скалы острыми выступами чуть ли не упираются друг в друга. Если мне оттолкнуться как следует, то вполне могу перепрыгнуть на другой берег прямо на этот пешеходный железный мостик, опоясывающий скалы. Вода с голубоватым оттенком, бурлит на порогах, пенится, от неё поднимаются пары и брызги. Через минуту моя шерстка уже увлажняется.

Сажусь мохнатой попкой на холодный камень, упираюсь пятками задних лап друг в друга, образуя круг, и выплевываю изо рта рыбину внутрь кольца, чтобы она не соскользнула в реку. Жду Штефана и его группу. Интересно, сколько сейчас времени? Ведь я оставил дома телефон. Прикольно было б, если взял его с собой. Сидел бы сейчас, играл в «три в ряд». Такой продвинутый мишка.

Туман красивыми завитками клубится над бурливой рекой, узкой и мелкой, что вполне её можно назвать ручьем. Начинаю подвывать, эхо подхватывает мое рычание и, отражаясь от гладких скал, разносит по ущелью. Искажает и троекратно усиливает. Даже сам ежусь. Одному тут немного не по себе, непросто так это место прозвали ущельем духов. Кто знает, может быть, они на самом деле существуют – притаились и ждут, недаром же зверь редко сюда заходит, птица не залетает, и рыба старается не попадать в это русло. Одни неразумные люди прутся в это ущелье для острых ощущений, и я такой же тупой.

Вдруг слышу человеческие голоса и топот ног по железному сетчатому мостику… приближаются. Поднимаюсь на лапы, протыкаю когтями рыбину, нагибаюсь к реке и сую её в воду, жду, когда глупые туристы подойдут поближе и увидят меня. Слышу радостные восклицания и крики – по ходу наконец-то заметили медведя, ухмыляюсь, но не поднимаю голову, будто я занят важным делом. Вожу лапой с рыбиной под водой, словно и, правда, занимаюсь ловлей; в какой-то момент я так заигрался, что бурлящая волна чуть не сняла скумбрию с моих когтей; и вот я, под восторженные вопли зрителей, вытаскиваю свой улов. Хватаю обеими лапами и начинаю трясти, будто рыбка пытается вырваться. Трепещется её хвост как живой, обдавая меня брызгами. От этого народ ещё больше приходит в восторг, начинают щелкать камерами.

Блин, этого я не учел. Не хватало мне ещё попасть в новостные ленты. Поднимаю голову на людей и испуганно пячусь, будто только сейчас их заметил. Вижу Штефана, он, видимо, тоже понял косяк с фотками, просит не пугать медведя камерами. Я поворачиваюсь к народу мохнатой попкой и, виляя коротким хвостиком, забиваюсь в широкую щель в скале. Надеюсь, морская рыбина целиком не попала в кадр, я закрыл её лапами.

Штефан приглашает туристов последовать дальше по маршруту, но народ не спешит уходить, ждут, когда я вновь покажусь. Думают, что они в безопасности. Я отрываю рыбий хвост и бросаю остальную рыбину в расщелину, выползаю снова на камень. Из моей сомкнутой пасти торчит рыбий хвост, я двигаю челюстями, и плавники трепещут, будто рыбка ещё живая, и я её заживо поедаю. Встаю на задние лапы, поднимаю передние, выдергиваю из пасти рыбу и издаю угрожающий рык. Народ ахает, и в страхе отступает от поручней. Начинается суматоха. Кто-то бежит назад, кто-то наоборот – вперед по железному мостику. У одного туриста слетает фотоаппарат и летит в реку, со смачным хлопком разбивается о камни. Жаль, дорогая, наверное, камера.

– Идемте, идемте, не нужно пугать медведя, а то он может проявить агрессию, – кричит дрожащим голосом Штефан. То ли сам реально испугался меня, то ли наигрывает, но как правдоподобно. – Скорее вперед по тропе!

Но народ слишком напуган, чтобы внимать голосу разума, они все на панике.

В итоге я опять забираюсь в расщелину, чтобы дать людям прийти в себя. Слышу, как Штефан пытается собрать всех туристов и увести их от меня. Для развлечения шебуршу в укрытии, чтобы немного попугать их, затем высовываю лапу наружу.

– Медведь! Медведь! – снова кричат они.

По ходу Штефану не сладить со своей группой, они отсюда не уйдут, слишком интересно и опасно, адреналин так и бурлит в их крови, я чувствую его запах наряду с запахом страха. В итоге мне надоедает сидеть в узкой тесной сырой расщелине, и я вновь выползаю на камень.

– Медведь!

Да достали уже. Я вскарабкиваюсь наверх, хватаю зубами рыбину, чтобы освободить лапы, и прежде чем скрыться в кустах, виляю напоследок мохнатой попкой с хвостиком и нырк… меня нет.

Топаю на четырех лапах до камня-гоблина и осматриваюсь. Тут наверху нет никого, тишина, шум водопада не доносится до этого места. Превращаюсь в человека и вытаскиваю из кустов свой рюкзак.

Во рту вдруг появляется омерзительный привкус сырой рыбы. Вот я даю, совсем забыл, что держу в зубах рыбий хвост. Вот бы кто меня сейчас увидел – сидит нагишом, изо рта торчит рыбина – принял бы за сумасшедшего. Выплевываю её на землю.

Достаю из рюкзака одежду и переодеваюсь. Отпихиваю рыбий хвост носком кроссовка. Она высоко подлетает и исчезает где-то за кустами. Надеюсь, местные зверьки быстро найдут её и съедят, как и ту часть, что осталась в ущелье. Выворачиваю рюкзак мехом внутрь, наружу джинсовкой, чтобы выглядел как обычный человеческий рюкзак, забрасываю на плечо. Скомкиваю пакет из супермаркета и беру с собой, чтобы не валялся здесь с запахом рыбы и эмблемой рыбного магазина. Достаю из кармашка рюкзака баллончик. С виду выглядит как обычный мужской дезодорант от пота, а на деле хитрая вещь – отбивает запах оборотня, достать можно только на черном рынке. Я обрызгиваю им куст и вокруг, даже возвращаюсь с ним снова почти до ущелья, обильно поливая всё по пути и обратно. Аромат от баллона специфический, но быстро выветривается, и хорошо убирает запах оборотня. За одним осматриваю, не осталось ли следов: ни медвежьих, ни моих босых, ни в кроссовках. Вроде всё в порядке, здесь земля твердая, каменистая, не оставляет вмятин.

Выхожу из леса к дороге, что ведет к концу нижней туристической тропы Кламмгайстервега, и убираю баллончик в рюкзак. Топаю через деревянный мост к бревенчатой лесной хижине с высокой крышей, это местный трактир, на открытой террасе расположены длинные дощатые столы и лавки. Захожу внутрь, беру в баре кружку пива и картошку-фри, и иду на террасу, сажусь за стол, возле перил, подальше от всех. Жду Штефана.

Тут хорошо, не сыро как в ущелье, осеннее солнышко неплохо так припекает, от нагретых опавших листьев поднимается пряный аромат. Народу в трактире по раннему часу немного, мало-помалу подъезжают разрозненные туристы.