Сотворение Волжской России. 4 книги

Рахметов посмотрел на Николая, потом на экипаж, который в полном составе собрался на палубе, и внимательно наблюдал за реакцией своего родного капитана. Наступила напряженная тишина и только многоопытный Орман. знавший Рахметова все эти двенадцать лет, покачал головой и проговорил, улыбнувшись, как будто прочитал потаённые мысли капитана и посчитал их верхом глупости:

— Ай-яй-яй, Кадырович.

Рахметову вдруг действительно стало нестерпимо стыдно своей мечты. Он увидел перед собой людей, крепко связанных с большой землей и ни минуты не сомневавшихся в том, что их спасение спаяно со спасением города-берега.

Уже на следующее утро, отоспавшись после бессонных суток, Рахметов встанет со светлым ощущением себя частичкой русского народа, того народа, который в минуты острой опасности сплачивается против беды, а каждый русский, при этом, отставляет на задний план свои личные амбиции, если они мешают общему делу спасения.

А сейчас капитан гостеприимно выделил Арване отдельную каюту, отдельную же каюту Кошкиным, а всем остальным распорядился потесниться друг с другом и с Седенками в оставшихся.

Карпенко уснул, только в семь утра, в отдельном номере гостиницы «Волжская». Он как в яму провалился, напряжение двух недель командировки, недосыпание на трассе, последняя бессонная ночь, полная приключений, отрубили его, что называется, мертвецки.

Без двадцати минут три ночи он встретился на посту ДПС с Чухновым, который ждал его в своем КАМАЗе. Милиции на посту не было. Вместо неё там уже расположились старший сержант и три курсанта учебного батальона. Пока командир этой группы находился в будке, около телефона, трое его подчинённых рыли окопы по обеим сторонам дороги за перекрестком, как и их товарищи по взводу километрах в четырёх на север.

Разбуженный в КАМАзе Василий, очень коротко узнал от Романа результат их разведки и о том, что Карпенко едет дальше с половцами в качестве переводчика. Капитан Кочкин, получивший от сержанта телефонограмму с указанием доставить всех в гостиницу «Волжская», не стал медлить, а позвал срочно к себе Романа и попросил Баркова со всей семьёй ехать за ним. И Чухнов сразу же после отъезда разведчиков завёл свой грузовик и поехал домой.

Через двадцать минут к парадному подъезду гостиницы подъехали джип Барковых и милицейский УАЗик, из которого вышли Кочкин, Роман и половцы. Все вместе они прошли в вестибюль, где от стойки дежурного администратора к ним подошли два ФСБешника во главе с Гринёвым. Александр Беркетович представился им сам, представил своих офицеров и ознакомил с планом действий. Во-первых: Барковы, которых размещали в двух номерах, должны были дать описание своей поездки офицерам Гринёва. Во-вторых: капитан Кочкин здесь же в вестибюле садился писать рапорт о своей поездке, после чего возвращался в распоряжение Жилина. И, в-третьих: Роман с половцами поднимался в большой четырехместный — 403-й номер, где их ждали священник местной недавно открытой церкви и учитель истории, который заочно готовил диссертацию о государственном устройстве Древней Руси. Священник знал церковно-славянский, а историк копался в первоисточниках на древнерусском. Их обоих только что доставили ребята Гринёва, перебудившие ради этого половину интеллигенции города.

Кэчтэн был ошеломлён, начиная с поездки в УАЗике, Его напугала скорость, с которой ещё по степи гнал этот авгол. Он весь напрягся, но, ощутив, как так же напрягся, вытаращив глаза, Кэчуш, Кэчтэн вспомнил, что он воин и что воину негоже показывать свой страх перед юнцом. Он усилием воли попытался себя успокоить и расслабиться и глянул на сидящего справа Романа. Тот был спокоен, только положил левую руку на спинку сидения Кочкина и, не спеша, рассказывал ему про злоключения с волками и медведем, потом о своих ветряках. Сержант-водитель время от времени, тоже, вступал в разговор. Все трое посмеивались и чувствовали себя нормально. Это почти окончательно успокоило Кэчтэна. Когда они выбирались через кювет на дорогу, Кэчтэн уже совсем привык к этой сумасшедшей скорости, но то, что началось на шоссе, снова заставило его почувствовать холодок под ложечкой. Однако вскоре, увидев такое огромное количество больших домов-дворцов, стоящих вдоль освещённых дорог, Кэчтэн забыл о страхе быстрой езды. То, что это были улицы, а не дороги, он догадался не сразу, потому что улицами в городах у русичей и у греков, где он бывал, назывались проезды между строениями для конных всадников шириной не более четырех шагов, а это были какие-то длинные площади. И странно, но город, да и дома совершенно не были защищены. Такой город можно было легко взять штурмом — нигде нет заборов, ворот, стражи. А такие огромные, особенно на некоторых нижних этажах стеклянные проёмы в зданиях… Нет, эти русичи или русские, как они себя сами называют, просто беспечный народ, откуда бы они ни появились. Просто удивительно, что их ещё никто не завоевал. И тут он вспомнил про «грумпычи» и подумал, что наверняка у них есть ещё какое-то более мощное оружие, поэтому они так бесстрашно построили свой очень большой город. Теперь ему была ещё и понятна работа Степана — конечно же, столько огней в городе стоило, наверное, немалых трудов зажигать и поддерживать.

Когда они выходили из авгола, Кэчтэну пришлось помочь Кэчушу разжать онемевшие пальцы, сомкнутые на спинке сиденья водителя. Юноша с трудом выбросил из кабины одеревеневшие ноги и встал-таки на них, когда Кэчтэн напомнил ему, что он воин (или мужчина — у половцев это слово объединяло два таких понятия). Кэчуш пошёл, уцепившись за край щита Кэчтэна, чтобы не упасть. Он шёл и действовал, как во сне, медленно приходя в себя после ужаса быстрой езды. Как только они вошли в это, невиданно большое здание, через не то двери, не то ворота, он был поражен его роскошью внутри и ярким, как днём, светом. Юноша даже оглянулся, но за огромной прозрачной стеной (он никогда прежде не видел стёкол) была ночь. Тогда он поднял голову и увидел множество длинных светильников, которые горели ярким, как фары авгола, огнем. Кэчуш, не успев осмотреть весь вестибюль, уткнулся взглядом в маленький — ему по грудь — забор, к которому потянулась его рука, отцепившись от щита Кэчтэна, чтобы пощупать это красивое дерево, из которого он был сделан. За забором стояла женщина с двумя, почти круглыми прозрачными щитами перед каждым глазом. Щиты были соединены между собой и сидели на носу женщины, да, ещё как-то, крепились под её волосами; то ли сбоку, то ли сзади. Видимо, это была женщина-воин с защищенными глазами. Тут Кэчуш вспомнил про грумпычи воинов этих русичей и, уже с опаской глядя на эту женщину, отдернул руку. Тем более, что встретивший их человек, который представился: «Александр», и Роман, который объяснил, что это главный боярин по охране князя, позвали их к стене с дверями.

— Это лифт, — сказал Роман Кэчтэну, показывая на двери, а Александр нажал на черный квадратик в стене. За дверями что-то загудело, потом замолкло, и они с легким шумом раздвинулись, открыв глухую комнату. Роман прошел в неё, и что-то раскатисто легонько стукнуло под полом. Повинуясь жесту Александра прошёл Кэчтэн, за ним Кэчуш, а Александр, замкнувший шествие, сразу же нажал один из многих стоящих в ряд квадратиков на стене. Двери, появившиеся откуда-то из стены, задвинулись, комната, загудев, подпрыгнула вверх, чуть не подкосив ещё не совсем, ожившие ноги юноши, и он схватил Кэчтэна за руку, лежащую на рукояти меча. Тот стоял, прижимаясь спиной к стене, с напряженным лицом.

— Мы едем на четвертый этаж, — сказал Александр и показал на черный квадратик, прижатый к стене, — раз, два, три, а это четвертая кнопка включена. Видите?

Кэчтэн вежливо, и с достоинством кивнул головой. Хотя он и не совсем понимал слова Александра, но догадывался об их смысле и старался запоминать: «этаж», «лифт», «кнопка».

Лифт остановился, как будто чуть провалился, двери раздвинулись, и они вышли на какую-то улицу с высокой крышей. По краям этой улицы были красивые одинаковые стены из непонятного материала, они стояли от мощённой деревянными брусочками и устланной во всю длину ковром земли и до самой белой крыши. В стенах были расположены большие одинаковые двери с цифрами. Подойдя к одной из них, по левой стене, с цифрами 403, Александр открыл ее со словами: «Четыреста третий номер», и они вошли в широкий дом — «номер», в котором находились два человека. Первый, стоявший у стола, судя по одежде, был христианский проповедник.

Один такой гостил четыре года назад у Кэчев. Они слушали по вечерам его рассказы о едином Боге, о его сыне Христе, о Христианской церкви, о жизни и похождениях святых, но когда он начал предлагать им принять его веру, креститься и поклоняться его богу, все отказались. Их главным богом был дерзкий лис, голова которого сейчас украшала щиты Кэчтэна и Кэчуша. Кэчи боялись его гнева за измену, да и рассказы этого проповедника, как-то, не грели душу. В конце концов, когда он стал угрожать им карой своего бога, Башкэч распорядился прогнать его палками, что мужчины-воины их рода и выполнили с большой охотой, и поделом ему — не стращай людей, приютивших и накормивших тебя.

Поэтому Кэчтэн сразу же развернул щит навстречу священнику, как бы призывая своего бога самому разобраться с богом этого человека в чёрной рясе и с черным клобуком. Кэчуш, прижавшись правым плечом к Кэчтэну, гордо вскинул свою голову и положил правую ладонь на кинжал.

Второй человек, сидевший в кресле за столом, в очках-щитах на лице, встал при появлении гостей и улыбнувшись сказал:

— Видать, Николай Дмитриевич, насолил им кто-то в вашем обличии.

— Вижу, сын мой, Алексей Натанович, — тихо сказал отец Николай и, улыбнувшись, уже громче добавил, — проходите, гости дорогие, заждались, и поклонился половцам вместе с учителем.

Александр Беркетович, от которого не укрылось напряжение гостей, попросил Романа объяснить им, что это люди, знающие язык тех русичей, в союзе с которыми, в прошлом году, воевали половцы. Роман начал объяснять Кэчтэну, подбирая слова, но его перебил Алексей Натанович:

— Вы позволите, я попробую ему объяснить?

— Да, конечно, — Роман был рад сбросить с себя труд переводчика.

Лайсман, такой была фамилия молодого двадцатисемилетнего учителя истории, стал довольно быстро говорить Кэчтэну на древнерусском. Половец внимательно слушал, потом коротко бросил что-то Кэчушу и опустил левую руку с щитом.

— Он всё понял, — сказал Лайсман Гринёву.

— Отлично, — искренне восхитился беглой речью учителя Александр Беркетович, — что ж, все к столу, — пригласил он гостей широким жестом.

— Я, пожалуй, пойду, Александр Беркетович, — не стал присаживаться отец Николай, — Алексей Натанович блестяще справится без меня, а мой церковно-славянский всё же, более поздний русский язык, да и гостям без меня, видимо, легче.

— Ну что ж, спасибо вам, батюшка, извините за беспокойство, не смею задерживать, — пожал ему руку по-светски Гринёв.

Уже накинув теплую куртку, у дверей, отец Николай перекрестил всех широким жестом:

— С богом, господа, а я пойду, помолюсь о спасении от смуты душ наших во дни испытаний, — и ушёл.

Однако не успели гости рассесться вокруг журнального столика, как зазвонил телефон. Уже ко многому привыкшие здесь половцы вздрогнули. Гринёв взял трубку, представился и выслушав бросил: «Иду». Потом, извинившись за уход и попросив Лайсмана продолжить беседу с гостями, вышел.

В холле гостиницы его ждала Юлия Романовна Бескаравайнова — главный санитарный врач города. Её ещё около часа ночи разбудила жена Альтена Катя. Она рассказала о ЧП в порту, куда уехал её муж, о звонке Ярославцева. Юлия Романовна недавно приняла Катю на работу санинспектором в карантинную лабораторию, но уже успела проникнуться симпатией к этой грамотной и очень ответственной женщине, и если та поднимала её среди ночи, значит случилось что-то действительно из ряда вон.

Через пятнадцать минут, позвонив на станцию скорой помощи, в травматологию центральной больницы и домой к Жилину, она уже знала следующее: из порта в больницу доставили двух речников с сотрясением и переломами, ещё четверо с ушибами остались в порту спасать корабли. При резком падении воды, один матрос выпал за борт сухогруза и пропал без вести, вместе с водой.

Из лаборатории горхоза доставили человека, обожженного электрическим током и труп неизвестного, убитого тем же электрическим зарядам.

Из остатка поселка Средняя Ахтуба доставлен человек с сердечным приступом, а за ахтубинским перекрёстком расстилается невесть откуда взявшаяся снежная степь.

Полковник Жилин домой не возвращался, а вся милиция на ногах из-за, какой-то, катастрофы в городе.

Бескаравайнову охватила тревога. Она, пытаясь переварить информацию, застыла на диване с телефонной трубкой в руках минуты на три. Юлия Романовна, возможно, сидела бы и дольше, но подошёл из спальни проснувшийся вместе с ней от телефонного звонка муж, Гавриил Кириллович, главный инженер «Энергомаша».

— Что случилось? — спросил он жену, забирая и кладя на место телефонную трубку.

— Не знаю, — очнувшись, ответила Юлия Романовна, — исчезла вода в Волге и почти вся Средняя Ахтуба. произошла какая-то катастрофа.

— Так что же мы сидим? Виктор что-нибудь знает? — снова спросил после некоторого раздумья Бескаравайнов.

Дело в том, что Жилин был мужем младшей сестры Гавриила Кирилловича Ольги и иначе, как Виктор, а то и Витькой он его не звал.

— Виктор не приходил домой, телефон на работе не отвечает. Он звонил Ольге, сказал только, что какая-то катастрофа. Его милиция вся на ногах, разбираются.

Потом, помолчав немного, взяла трубку и набрала дежурного врача инфекционной больницы. Поздоровавшись и представившись, Юлия Романовна передала распоряжение немедленно поднять с постели водителя их автобуса ПАЗика, чтобы через час он был готов к выезду и ждал ее распоряжений. Потом, положив трубку, обратилась к мужу:

— Заводи свою девятку, Гаврюша, надо срочно ехать.

Через полчаса, узнав от дежурного, что Жилин у Ярославцева, они поехали в администрацию и ждали в приемной, пока не закончится совещание и не выйдет Виктор Борисович. Узнав от него на бегу последние новости о том, где очутился их город, о половцах, о Совете обороны, о новых комендантских обязанностях Жилина, Бескаравайновы сели в машину переварить информацию.

— Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой, — причитала Юлия Романовна.

Гавриил Кириллович молчал, он пытался построить хоть какие-то прогнозы на, ближайшие дни, да что там дни — часы! И как ни крути, всё у него получалось одно мрачнее другого.

— Гаврюша, надо спасать детей и внуков! — внезапно воскликнула Юлия Романовна.

— Давай подумаем, как.

— Сейчас же поедем, соберём их и надо бежать и бежать отсюда! Гаврюша! Что ты стоишь? Скорее!!! Давай!!! Заводи!!!

— Куда бежать-то?!

— Куда-нибудь! К маме под Рязань. К твоему другу в Москву, наконец! Бежать! Бежать! Бежать! — повторяла она, схватившись сбоку за баранку руля. Ее вытаращенные глаза смотрели на мужа с возмущением:

— Ну, скорее же!

Тридцать два года прожили они вместе, прожили, в общем-то, счастливо. Были у них и беды и праздники, и ссоры и моменты высшего духовного единства, вырастили и выдали замуж троих дочерей, радовались пятерым своим внукам и внучкам, и за всё это время Гавриил Кириллович ни разу, никогда не поднимал руку на свою жену. Сперва он страстно любил её и обожал, потом воспринимал уже просто как неотъемлемую часть своей жизни вместе с дочерьми, потом зятьями и внуками, а разве можно не любить свою жизнь. Грешно обижаться на судьбу, да ещё, если она подарила тебе такого верного и любящего тебя человека. За всю жизнь у неё только однажды было похожее состояние паники. Они жили тогда в сыром подвале частного дома на Рабочем посёлке, снимая его за 30 рублей в месяц, и платили хозяйке дома ещё 35 рублей, как нянечке. Он, отслужив после техникума в армии, третий год работал мастером на ГПЗ-15 и учился на вечернем отделении горхоза. Она — студентка второго курса медицинского института — родила около года назад их первую дочь Александру. В ту памятную ночь их дочурка под утро даже не плакала — температура у неё поднялась под сорок. И тогда те же вытаращенные глаза, то же: «Скорее! Бежим в больницу!» «Куда, родная? Через весь город? Я сейчас побегу и вызову скорую помощь». Он одевался, а она кутала дочурку, не слушая его. Когда же уже одетый увидел, что его Юлька надевает пальто, подошёл к ней, сильно встряхнул за плечи и крикнул: «Я сейчас приду со „скорой“ и с врачами и отвезу вас в больницу»! Силой снял с неё пальто, Юлька села на койку и согнувшись зарыдала.

Бегом по слякоти к телефону-автомату, ожидание «скорой» на промозглом ветру с мартовским снего-дождём, сопровождение машины с красным крестом к дому с мыслью: «Только бы не завязла в грязи» — всё это заняло полчаса, которые казались вечностью. Когда он вслед за доктором и медсестрой вошёл в дом, то увидел жену, рыдающую в прежнем положении.

Доктор, мужчина лет сорока, сразу же распеленал ребёнка и осматривая его стал задавать дежурные вопросы: «Когда, как, что делали, какие лекарства?..». Гавриил начал было отвечать, но врач его тут же прервал: «Я спрашиваю у вашей жены. Как её зовут? Юля, рассказывайте», и Юлька, встав с кровати, стала отвечать на его вопросы, подавляя всхлипывания и вытирая опухшие глаза. Врач сделал их дочке укол, записал что-то на листочке и всё то время, пока она укутывала ребёнка и одевалась сама, непрерывно с ней разговаривал о всяких житейских мелочах, а перед уходом спросил: «Знаете, Юля, какое сейчас главное лекарство для вашей дочки?» И сам же ответил: «Ваше спокойствие и уверенность в её выздоровлении. Бог его знает как, но ваша паника захватывает и ребёнка, а паника всегда ускоряет гибель. Так что успокойтесь и зарубите на своём носике — Ваша уверенность придаёт ребёнку силы. Пошли». Гавриил проводил жену с дочкой на «скорую» и всю жизнь благодарно вспоминал того доктора, спасшего его дочь и научившего их чему-то очень важному.

Бывали в жизни и другие крутые ситуации, но его Юлька всегда проявляла удивительную стойкость. И вот теперь, на тебе…

Гавриил Кириллович, у которого у самого сердце сжалось от беды, ударил жену ладонью по правой щеке:

— Остановись!!!

Юлия Романовна сникла и заплакала. Бескаравайнов взял ее лицо в свои ладони и, глядя ей в глаза, заговорил:

— Если то, что сказал Виктор, правда, а, к несчастью, так оно, скорее всего, и есть, то спасти детей и внуков можно только спасая город. Без него мы не выживем. Ты очнись, родная, нет ни Рязани, ни Москвы. Нет России, нет Европы и Америки, то есть континенты-то есть и города старинные, но нет никаких государств и народов нашего мира. Кругом варварские и дикие племена. По миру гуляют, как хотят, чума и холера, всякие твои сибирские и прочие язвы, войны, жестокость, рабство. Я не знаю как, но Виктор, Ярославцев, военные, сейчас, делают всё, чтобы спасти город. Им надо помочь, тогда спасем и себя и наших.

Он привлек её к себе и молча стал гладить её затылок. Так продолжалось несколько минут, пока у уже успокоившейся Юлии Романовны не возникло вдруг — так некстати, — желание этого любимого ею и такого привычно сильного мужчины. Она отстранилась от него и, подавляя своё чувство, попыталась возмутиться:

— Ты меня ударил? — возмущения не получилось, так, легкий каприз.

— Ну, прости, пожалуйста, я… как-то… Прости, не хотел.

— Свет включи и не смотри на меня, пожалуйста, — сказала Юлия Романовна, вытирая глаза и доставая косметичку. Гавриил Кириллович усмехнулся и, обняв баранку, уставился в лобовое стекло.

Быстро приведя своё лицо в приличный вид, Юлия Романовна попросила:

— Отвези меня, пожалуйста, в эпидемичку, а сам предупреди детей. Давай соберёмся все утром часов в девять. Я позвоню, будь дома. Хорошо?

— Ладно, — Гавриил Кириллович завёл машину.

И вот теперь Юлия Романовна, вызвав Гринёва, стояла в фойе гостиницы «Волжская». Она просто рвалась в бой. В её сознании крепко засела логически верная мысль мужа, что без спасения города невозможно спасти детей. И теперь она бросилась спасать город так, как это делает любая мать на земле — яростно и бескомпромиссно. Бескаравайнова буквально ошеломила Гринёва потоком своих требований:

— Александр Беркетович, я требую немедленно на границах города установить карантинные посты; во-вторых, сейчас же отправить все трупы волков к нам на анализ в лабораторию; в третьих, всех, кто общался с половцами, как и самих половцев, немедленно посадить на карантин в нашу больницу; в-четвертых: пока не будут исследованы анализы половцев, ни о каких контактах карантинной группы больше речи быть не может; в пятых, любой гражданин, бывший за границами города, должен проходить карантин при возвращении, а тем более любой… не гражданин, прибывающий в город извне. Ну, и последнее: нам нужно немедленно увидеть половцев и, в первую очередь, провести их обследование.

Гринёв был офицером контрразведки и для него, как, впрочем, и для любого военного человека, источником опасности всегда были люди. Он знал, как против человека строит оборону Кузнецов, а тем более, какие действия надлежит выполнять его службе безопасности, о невидимых же врагах, в виде микробов, вирусов и тому подобных, у него были самые поверхностные представления. Сейчас же, слушая Бескаравайнову, он умом начинал понимать, что они, выпав из привычного мира, выпали из той мировой системы противоэпидемической безопасности. Действительно, сейчас полностью отсутствует информация об эпидемиологическом состоянии любой территории земли. Ничего неизвестно даже о том, какие гадости дремлют под снегом возле города.

— Хорошо, трупы волков отвезут в вашу лабораторию, четвёртый этаж гостиницы будет карантинным, там будут размещены и половцы и все, кто с ними контактировал до тех пор, пока вы не получите результатов всех анализов. Насчёт карантинных постов вам, Юлия Романовна, надо обговорить все детали с командующим внешним кольцом обороны Кузнецовым, а что касается ограничения контактов, то я вам обещаю, что кроме визита к Ярославцеву в пять ноль-ноль, больше пока ничего не будет.

Сказано, сделано. Через полчаса четвёртый этаж гостиницы был освобожден ото всех ранее проживающих гостей, которых дежурная переселила на другие этажи. У всех прибывших из-за «кордона» была взята кровь на анализы, в том числе и у половцев. Все это происходило в той самой 403 комнате. Половцам объяснили, что это необходимо, чтобы узнать, не прокрались ли с ними какие-либо болезни. Лайсману удалось убедить Кэчтэна подчиниться мужчине и двум женщинам, одетым в белые халаты и шапочки и с белыми повязками на лицах, тем более что все эти русские беспрекословно оголяли свои руки и давали себя колоть тонкими иглами, через которые у них откачивали немного крови.

Когда оба половца, Лайсман и Карпенко выходили из гостиницы, все четверо были с марлевыми повязками на лицах. Кроме того, умывшиеся под душем Кэчтэн и Кэчуш были переодеты в чистые нательные рубашки и кальсоны, ещё им выделили теплые больничные курточки-пижамы, уже сверху всего этого было одето их кожано-меховое облачение, которое, несмотря на сушку фенами и почти часовое проветривание, все же попахивало хлорамином. Бескаравайнова хотела поменять им всю одежду, но тут Гринёв воспротивился. Он понимал, что без этого оригинального облачения и без оружия половцы не будут уже похожи на самих себя.

Кэчтэну очень понравилось купание в струях теплой воды и намыливание пахнущим сиренью удивительным веществом под названием «мыло». Роман, который объяснял ему и Кэчушу, как пользоваться душем и мылом, в свою очередь удивлялся сухому, но жилистому, с четким рельефом мышц телу Кэчтэна, исполосованному еще одним колото-рваным и тремя рублеными шрамами.

Вначале шестого в большом зале администрации собрались почти все руководители крупных и средних предприятий города, а также большинство депутатов городской думы, ожидавших обещанного им появления половцев. Шум и гвалт в переполненном зале стояли неимоверные — народ делился поразительной информацией, слухами, предложениями о том, что делать. В это время на сцену, к столу президиума, через отдельную закулисную дверь вошли Гринёв и четверо его спутников, которые сели за стол. Гринёв, сразу пройдя к трибуне и подождав, пока рассядется и затихнет зал, сказал через марлевую повязку: