Арни снова голоден

Да, в те годы ходить в церковь было не принято, потому все сознательные трудящиеся строили коммунизм и в Бога не верили, но иконы всё равно висели в любой, мало-мальски обустроенной деревенской избе на всякий случай.

– Дьявол пришёл! Дьявол родился! – хрипло и страшно заорал из своей кровати с металлической сеткой так удачно избитый собутыльниками душегуб и обмочился.

Беспрерывно стонавшего и разговаривающего с несуществующими людьми отца всё-таки госпитализировали, и Надежда с Людмилой зажили спокойной, почти счастливой жизнью.

Людмила назвала сына Олегом, объясняя дочери, что тот родился неспроста, а значит он Вещий. По словам матери, выходило, что рождение жёлтого сморчка пророчит много священной радости и обещает избавить Люсю, святую мученицу, от всех прошлых страданий. Женщина долго объясняла дочери, как она к этому шла, как поняла, что избранная, но очень скоро Надюшка устала и перестала вникать в рассказ, тупо пялясь на маленький серебряный крестик на располневшей материной груди. Перед восторженными глазами девочки ещё долго стоял светлый образ из библейского сюжета.

Глава 3. Ну, и кто тут мужик?

Из маленького носа худенького Олежки вытекала желтовато-зелёная слизь, а сам мальчишка визгливо и заливисто орал, изо всех сил упираясь и не желая сделать ни шагу.

– Пойдём, дурак, – сестрёнка упрямо тащила его к невысокому пеньку для забоя кур, но мальчик так сильно боялся, что неожиданно вцепился острыми зубами ей в предплечье. Надя завизжала, неминуемо ослабляя хватку. Из ранки выступила алая кровь, – Отцепись, скотина! Ща в ухо получишь! – от боли на её глазах выступили слёзы, но сдаваться она не собирались и со всей силы треснула брата по голове кулачком. Костяшки пальцев больно ударились о твёрдый череп, – Айц! – От резкой боли у ушибленной Надьки ухнуло в животе и подкосились ноги, и она завыла в голос, как волчонок.

– А ну, пошла отсюда! – по своему обыкновению, кто из детей прав, а кто виноват, мать никогда не разбиралась и всегда принимала сторону младшего, – Зачем брата мучаешь, дура? – она отвесила Надьке тяжёлую затрещину.

Олег, почувствовавший поддержку, отпрянул от руки сестры, со злым удовольствием слизывая её солёную кровь со своих пухлых губ. От страха он вцепился в Надьку с такой нечеловеческой силой, что прокусил той кожу. Маленький, щуплый, с белобрысым хохолком на голове и окровавленным ртом он походил сейчас на волнистого попугайчика, нарушившего диету.

– Я хотела научить его рубить кур, – буркнула обиженная Надька сквозь слёзы, тщетно пытаясь свести края раны пальцами. Небольшая, но рваная ранка на предплечье отчаянно кровоточила. Надя никогда не думала, что человеческие зубы способны на такое, – Он трусливый, как овца. Над ним будут в школе смеяться.

– Я тебе приказала курицу разделать или ему?

– Мне, – Надежда всхлипнула.

– Ну, так и чего стоишь?

Девчушка выругалась себе под нос и отправилась горделивой походкой в курятник. Она не чувствовала обиды, но ощущала целеустремлённую решимость. Младший брат – будущий мужик. Он обязан стать для матери опорой, как та и хотела. А какая же Олежка опора, если при виде обезглавленной курицы у него сопли в три ручья? Надя топнула ногой. Всё равно всё будет так, как она решила. Она научит брата не бояться. Когда матери не будет дома, она привяжет-таки этого несчастного труса к дереву и заставит на это посмотреть!

В курятнике пахло помётом, а в воздухе летали чьи-то перья. Опять петух курей гонял. Соседские девчата почему-то называли это хулиганское действо «свадьбой» и странно хихикали. Неудивительно. Всё самое жуткое и неприятное происходит с женщиной после свадьбы. Во всём животном мире самцы обижают самок, но с Надеждой этот номер не пройдёт! Хотя бы потому, что она знает, как обращаться с топором. Даже мать так не умеет. Пусть только попробует какой-нибудь самец с ней «свадьбу» сыграть! Надя привычно выбрала самую тучную курицу, крепко захватила ту за мигом всполошившиеся в тревоге крылья и угрюмо потащила к жертвенному алтарю.

Как можно не уметь рубить кур? Ну, и что, что брату всего три года? Надежда умела это делать с рождения. А если свинью нужно будет зарезать? Или овцу? Кто в доме мужчина? Она или Олежка? Слюнтяй.

Надюшка занесла топор, уверенным и быстрым жестом отрубила птице голову и невольно залюбовалась бордовыми струями, резво стекающими по окровавленному пню в зелёную траву. Девчонка дала крови стечь, как учили, и бросила обезглавленную тушку в ведро. Та забилась в слабеющих конвульсиях.

Ну, и что здесь такого? Элементарно. Главное – сноровка. И не отпускать раньше времени, чтобы без башки к соседям не убежала.

Ничего, глупый, маленький Олежка, сеструха тебя научит!

– Покажи, что у тебя с рукой, – смилостивилась довольная мать, когда дочь принесла ей на кухню уже общипанную куриную тушку. Хорошая девчонка растёт, хозяйственная. Мать редко дочь хвалила, чтоб та не зазнавалась, но втайне ею гордилась. Она озадаченно осмотрела Надькину руку в кровавых разводах, – Ничего себе. Как будто собака порвала. Никогда не видела, чтоб дитё так кусалось. Пойдём, зашью.

Мать зашивала Наде раны обычной швейной иглой и шёлковыми нитками. Так было принято в их семье издревле. Раны воспалялись и нагнаивались, и нитки впивались в разбухшую от отёка кожу, но это был единственный способ показать свою материнскую любовь. Мудрая Надюшка всё понимала, героически терпела боль (анестезию операция не предусматривала) и никогда не возражала.

– Мать всегда поможет. Кому вы, кроме матери, нужны? Мать плохого не сделает, – увещевала Людмила притихших детей, делая стежок за стежком под тихое кривляние дочери и молчаливое сопение брата. Младшенький очень любил следить за этой кропотливой работой. Будущий хирург. Мать точно знала, что никакой он не трус. Подумаешь, птичек боится. Она тихо гордилась. Хорошие у неё дети. И дочка, и сыночек.

Слава богу, не в отца.

Тот в кои-то веки уехал в город на заработки, но по слухам угодил в ЛТП1[1]. Во всяком случае, хозяин находился далеко и никого из домочадцев лихим кулаком достать не мог. Какое-то время еле оклемавшийся после получения черепно-мозговой травмы кормилец не бухал, но ходить по бабам и предъявлять претензии к супруге не переставал никогда. Поэтому отсутствие опостылевшего мужа дома Людмилу только радовало. Она успокоилась, похорошела и впервые задумалась о разводе всерьёз.

– Ну, беги, Надюша, – мать окончила своё шитьё и расчувствовалась настолько, что даже назвала Надьку по имени, – Беги. Хорошо, что вы у меня есть.

Свой хитрый план по воспитанию Олега Надежда обдумывала недолго.

«Вещему» Олегу уже исполнилось три года, но он всё ещё не разговаривал. Молчал. Иногда мычал что-то нечленораздельное, но не больше. Да, он был вредным, упрямым и вспыльчивым, но, в силу выше указанных обстоятельств, наябедничать не мог. И однажды, когда мать ушла по утру на делянку пропалывать картошку, сестра решилась.

Чтобы сразу обезвредить мелкого кусаку она подкралась к нему сзади и резво накинула на белобрысую голову холщовый мешок. Брат отчаянно забился в крепких девичьих руках, невнятно мыча и неумело барахтаясь, но Надя была к этому готова. Она привязала Олега к дереву плотным жгутом-шпагатом, как можно сильнее стянув мальчишке руки за спиной. Верёвки безжалостно впились в детскую плоть, отчего маленькие кисти побелели.

– Ори, сколько влезет. Соседи уехали, спасать тебя некому, – равнодушно проговорила сестрёнка, стаскивая мешок-защиту с головы обречённого стать мужчиной братика, – Сейчас курочку принесу. Самую жирную!

Насмерть перепуганный Олежка заорал благим матом, что было мочи, но тут же охрип и беспомощно расплакался.

Облизываясь в предвкушении мудрого жизненного урока, Надя отправилась за курицей в курятник.

Содержимое детского желудка изверглось вонючим фонтаном вместе с брызнувшей из-под топора тёмно-вишнёвой кровью. И затем чувствительный Надькин нос ощутил и другой знакомый с детства запах. Светлые штанишки Олежки приобрели крайне подозрительный желтоватый оттенок.

– Обосрался? – закричала разозлённая девчонка и принялась пихать в приступе ярости окровавленную, бьющуюся в предсмертных конвульсиях тушку прямо в лицо зарёванному пацанёнку, – Да какой из тебя мужик? Ты – чмо! Смотри, трус. Смотри сюда, гад!

Обезглавленная курица рванулась и неожиданно вырвалась из цепких Надькиных рук, отчаянно хлопая крыльями. Перепачканный куриной кровью, рвотными и каловыми массами Олег тут же потерял сознание.

Вечером того же дня мать впервые избила Надьку до багровых синяков и заперла хулиганку в сыром, холодном погребе. Девочка просидела там несколько часов и простудилась.

Но благодаря жестокой Надькиной шалости, случилось настоящее чудо: доселе молчавший Олег заговорил!

Видимо, запредельный испуг привёл, наконец, сбившиеся из-за сложных родов нервные процессы в норму.

– Смари, г-гад! Г-гад! – бегал он по огороду, топча смелыми ногами вьющиеся по земле листья тыквы, пока избитая Надька сидела в погребе с банкой сливового компота, прижатой к огромной шишке на глупом лбу, – Чмо! Чмо!

Больше никогда мать не доверяла Надежде младшего брата и повсюду таскала его с собой.

Глава 4. Социализация

Осенью закрыли сельскую школу. Деревенька отживала своё. Люди массово уезжали в город, и учить немногочисленных детей стало некому. Урбанизация поглощала близлежащие сёла, как мифическая Харибда, оставляя после себя заросшие сорняком пустыри и полусгнившие, покосившиеся без заботливой хозяйской руки избы.

В городе давали жильё, а рабочих рук всегда не хватало. Кроме того, в случае бытового насилия Людмила могла обратиться к участковому, ведь пьяниц и дебоширов в стране не любили. Поэтому, когда супруг позвал их в Н*, мать семейства сомневалась недолго. Разнополые дети давали надежду на получение двухкомнатной, а то и трёхкомнатной квартиры, и это вселяло уверенность в будущем. А ещё Людмила давно хотела сделать химическую завивку на свои русые, прямые и тонкие, как солома, волосы, но выйти с новой причёской «в люди» в посёлке было некуда.

Теперь всё изменится! А потом, когда у забитой, не видящей в жизни ничего хорошего женщины появится престижная (да хоть какая) работа, большая квартира и шикарная, модная внешность, можно будет подумать и о разводе.

Оптимизма матери Надя не разделяла. Дурной холодок под ложечкой всё чаще мучал её тревожными, дождливыми вечерами. Здесь, в своём безрадостном, но привычном мирке, она была по-своему счастлива, а о большом и шумном муравейнике по ту сторону забора она не знала ничего. Наверняка ей придётся ходить в большую, городскую школу, общаться с другими учениками и пытаться с ними подружиться. Привыкшая к уединению девочка бессознательно опасалась, что не впишется в новую жизнь и, конечно, оказалась права.

В Н* они с матерью переехали слишком быстро, чтобы испугаться, и почти сразу Надю перевели в новую школу. Подготовиться к неизбежному она не успела, но времени предаваться страху и унынию уже не было.

Нужно было как-то выживать.

Стало очевидно, что за место под солнцем Наде придётся драться. Оказалось, что она некрасивая, грузная и застенчивая, а такие девочки никому не нравятся. Кроме того, к двенадцати годам у неё заметно округлилась грудь, чего коварные и завистливые ровесницы не прощали.

В то время в моде были светленькие и стройные, с узкими бёдрами и голубыми глазами, а Надежде с внешностью не повезло. Как же ненавидела она, волоокая, темноволосая и тучная, похожая на недавно отелившуюся корову, белявых, смелых, хорошеньких и оттого высокомерных одноклассниц! Точнее, она ненавидела одну из них Сашку!

– Осинцева, ты в каком универмаге шаровары покупаешь? – язвительно интересовалась стройная Александра, когда они переодевались на физкультуру, – Ой, прячьте провиант, а то Осинцева сожрёт, – ёрничала красивая дрянь в столовой под ехидные смешки многочисленных приспешниц.

Надя никогда не находила слов, чтобы поставить дерзкую одноклассницу на место, и лишь молчаливо хлопала длинными ресницами (хоть в чём-то Бог её не обделил), мечтая раствориться в воздухе, как сахар-рафинад в стакане кипятка. Ежедневно она копила в себе злость и даже репетировала обвинительную речь перед зеркалом, но в самый ответственный момент забывала, что собиралась произнести.

Парировать не получалось. Не получалось и точка. Нет, Надежда не была глупой, всё схватывала на лету и довольно скоро подтянула успеваемость, на удивление педагогам, но при нападении более популярной особи робела и безнадёжно терялась. Даже давние уроки русского языка от родной тётки Таи совершенно выпадали у неё из памяти при виде белокурой мучительницы.

Сашка. Александра Кассимская. Красивая, высокомерная дрянь. А ещё пионерка! Какой же из неё пионер – всем детям пример? Знала бы о Надькиных обидах их классная руководитель, активистка и матёрый коммунист Зинаида Степановна! Но та находилась в благостном неведении.

Признаться в травле со стороны одноклассницы для гордой и самолюбивой Надежды было равносильно смерти. А среди сочувствующих, если таковые и нашлись бы, ябедничать было не принято. Стукачей отлучали от коллектива навсегда. Им не подавали руки до самой старости, и хоронили за оградой кладбища, как самоубийц.

Да, преувеличение, но Надя в это верила.

В тот день запыхавшаяся и взмокшая после урока физкультуры Надежда не нашла своих колготок. Колготки должны были висеть на крючке под форменным коричневым платьем, но почему-то отсутствовали.

Надька пролезла по чужим вешалкам, залезла под лавку, заглянула за батарею, нашла чей-то пионерский галстук и замызганный грязью белый носок, но желаемого предмета одежды так и не обнаружила.

Обычные трикотажные колготки, бежевые, вытянутые на коленках и немного хозяйке не по размеру (экономная мать всегда покупала вещи «на вырост») безвозвратно исчезли!

Мрачная, тесная раздевалка потихоньку опустела и, когда последняя пара радостно гомонящих одноклассниц покинула помещение, загнанная в угол Надя почувствовала, что вот-вот разревётся. А вот шиш им всем! Она в отчаянье стукнула кулаком о стену и зажмурилась от боли. Из глаз полетели искры, и девочка тут же приняла решение. Видимо, боль придала её медлительным мыслям ускорение.

Через пару минут начинался урок математики, но заболевшую математичку подменяла другая учительница, которая никогда не проводила перекличку. Математику можно было совершенно законно прогулять. А потом по расписанию русский язык, но на нем нужно было присутствовать обязательно, ведь сегодня итоговый диктант.

Всё было очевидно: нужно прогулять математику, сходить домой и переодеться.

В отчаянии Надежда натянула спортивные трико под школьную форму, понимая, что нарывается на замечание педагога. Если кто-то увидит её в таком виде, то непременно нажалуется директору, а директор вызовет в школу мать! А скорая на расправу мамка никогда не разбирается – всыплет по жопе отцовским ремнём с блестящей бляхой так, что присесть будет затруднительно, и объясняй потом, что воры виноваты. «А ты клювом не щёлкай, дура» – скажет справедливая родительница и окажется права.

Но рассекать по советской школе с голыми ногами – ещё более неприлично. Особенно поздней осенью. Надежда не какая-нибудь развращённая буржуйка. Краснеть перед членами совета дружины, а потом стать посмешищем всего отряда в планы девочки не входило.

Но куда делись колготки?

Неужели они, застиранные до дыр, показались кому-то красивыми? Может, их просто перепутали и надели, вместо своих, но тогда, где чужие, которые забыли? А почему платье не перепутали, которое сверху висело?

Девочка вышла в коридор и остановилась, как вкопанная. Возле мужской раздевалки дружным кружком расположились парни-старшеклассники, красавчики из сборной школы по баскетболу. Они брезгливо пинали грязными кедами чьи-то выцветшие и заношенные, подозрительно похожие на Надины, бежевые колготки. Те летали по полу, как половая тряпка. Один из мальчишек чуть наклонился, приглядываясь к предмету девичьей одежды с непристойным любопытством.

– Дырка между ног, – произнёс он глумливо, срываясь на неприличный хохот.

Надежда почувствовала, что щёки предательски вспыхнули, и приготовилась, было, безмолвно шмыгнуть в другой корпус, не привлекая ненужного внимания, но дорогу ей преградила невесть откуда взявшаяся, крупная женщина-физрук.

– Осинцева, у вас никто из девчонок колготки не терял? – произнесла учительница неоправданно громко, – Мальчики, хватит топтать чужую одежду. Осинцева, я с тобой разговариваю! – все до единого вылупились на смущённую, покрывшуюся от волнения красными пятнами с ног до макушки школьницу, с любопытством ожидая от неё ответа.

– Никто не терял, – на бедной Надежде не было лица. Она понимала, что вот-вот феерично опозорится перед самоуверенными старшеклассниками-спортсменами, и на её школьной репутации, с которой и так не везло, можно будет поставить жирный крест.

– А ты чего в спортивных штанах?

На мгновение мир остановился. Перед остекленевшими Надькиными глазами поплыли разноцветные круги, а руки сами собой сжались в кулаки. Её сердце замедлило свой бег, а в лёгких прекратил циркулировать воздух. «Нет-нет», – зазвенело в голове уверенное, – «Не видать тебе скорой трапезы, злобная паучиха! Это лишь затишье перед бурей. Перед второй волной самого отчаянного сопротивления!»

– Замёрзла. Заболела. Температура! – произнесла она твёрдо и опустила взгляд в пол.

– А

Раздался звонок на урок. Надежда резко выдохнула: «Фу-ух!» и со всех ног бросилась к лестнице. Что-то заподозрившая, но слишком медленно соображавшая учительница физкультуры ничего для себя так и не прояснила.

– Урок начинается! – флегматично напомнила она мальчишкам, – Бегом-бегом!

А Надя летела к выходу быстрее ветра. В её голове гудела лишь одна мысль: только бы никто не остановил! Домой. Домой. Срочно!

По коридору шли дежурные по школе.

– Заболела. Домой. Да, отпустили.

Надя знала, что за потерянные колготки мать наверняка даст ей леща, но их разговор состоится не раньше вечера, поэтому постаралась о наказании не думать. Сейчас ей нужно было быстро переодеться и вернуться в школу. Чёрт с ней, с математикой, а диктант написать надо.

Отсутствовала она недолго.

В кабинет русского языка Надежда вошла с робкой неуверенностью. Интересно, кто-нибудь заметил, что она прогуляла математику? Наверняка.

– Ну, да. Я их к пацанам в раздевалку кинула. А они рваные и мочой воняют. Я к ним двумя пальцами прикоснулась, а потом минут десять руки с мылом мыла. Фу, – брезгливо делилась с подружками Сашенька Кассимская. Одна из глупо хихикающих девчонок испуганно осеклась, заметив остолбеневшую от услышанного Надю, и толкнула некстати разоткровенничавшуюся Сашку в бок, – Ты чё? – Кассимская бросила на вошедшую беглый, полный брезгливого превосходства взгляд и с презрением отвернулась.

Все девчонки разом смолкли. В воздухе запахло грозой.

Надежда со злостью швырнула портфель со сменкой на свою парту, неожиданно проворно для грузной комплекции развернулась на одних каблуках и выбежала вон, чуть не сбив щуплого, замешкавшегося в дверном проёме одноклассника. В висках оскорблённой девочки застучало барабанной дробью животное бешенство. В районе солнечного сплетения раскалился добела огромный металлический шар. Ноги сами отнесли взбешённую Надьку в спортзал.

– Я знаю, кто потерял колготки, – заявила она громко, впервые в жизни не ощущая своей привычной робости, – Давайте я этой девочке отнесу.

– А почему хозяйка сама не пришла?

– Постеснялась.

– О, а ты больше не мёрзнешь?

Портрет Александра Сергеевича Пушкина над учебной доской закачался, а левый глаз учительницы русского языка задёргался, когда в класс ворвалась разъярённая и решительная Надя Осинцева. Такой её не видел никто и никогда.

Намотав на обе руки что-то похожее на бежевый жгут, она накинула его на шею хорошенькой девочки Александры и опрокинула ту со стула. Раздался чудовищный грохот и сдавленный вскрик. Две двенадцатилетних девчонки, одна из которых явно превосходила силами другую, сцепились в проходе между парт в неравной схватке. Застигнутая врасплох, перепуганная и явно проигрывающая Сашка пыхтела, синела, хрипела, но скинуть с себя яростно душившую её Осинцеву так и не смогла. Голубые глаза Надькиной обидчицы закатились, а белки стали кроваво-красными от полопавшихся капилляров.

Притихшие одноклассники смотрели на происходящее то ли с ужасом, то ли с любопытством. Оттаскивать Надьку почему-то никто не торопился.

Надежда почувствовала, что тело под ней обмякло, и ослабила хватку. Придушенная жертва сипло закашлялась, а её потерявшее привлекательность лицо пошло жуткими розовыми пятнами. Сашка судорожно схватилась за травмированную шею, пуская ртом слюну, и никак не могла отдышаться. Надя встала перед поверженным врагом во весь рост и со всей силы врезала той грязными, затасканными колготками по некогда симпатичному лицу.

– Мочой воняют, говоришь? Теперь и ты воняешь.

– Осинцева! Осинцева! К директору! Мать! Отца! К директору! – немного пришедшая в себя молодая учительница, насмерть перепуганная и бесконечно растерянная, бросилась Кассимской на помощь. Да, немного запоздало, но у неё имелось оправдание – подобного поведения от Нади Осинцевой, застенчивой и умной пионерки, она не ожидала.

Разбирательства с матерью не последовало. За Надежду вступилась классный руководитель.

Скромница Осинцева не попала на учёт в детскую комнату милиции только благодаря ей.

Дотошная Зинаида Степановна провела тщательное расследование и признала, что повод для кровавой драки у Осинцевой, имелся. Осудили Кассимскую. Так недавняя жертва стыдной травли реабилитировалась в глазах всего класса. Оказалось, что дерзкую на язык Сашку не особо любили. Слишком многих она обижала и дразнила. А чуть позже родители перевели дерзкую девчонку в другую школу подальше от греха.

Это была реальная победа над злом, которое в советской школе жестоко осуждали, но Надя, жившая в своём собственном мире, о поисках правды не задумывалась. А ведь могла бы и зазнаться – слава обрушилась на неё, словно карамельные конфеты для осыпания молодых на свадьбе. До боли!

Неслыханная смелость ничем не примечательной деревенской девочки оказала на одноклассниц почти магическое действие: с Надей захотели дружить.

Ещё никогда у нелюдимой и неразговорчивой школьницы не было столько общения и источников для стресса.

Глава 5. Олежка растёт

Семье Осинцевых, благодаря детям, несказанно повезло – им дали сразу две отдельных комнаты в общежитии и поставили в очередь на квартиру. Предполагалось, что отец будет проживать в комнате с сыном, а мать с дочерью, но на деле, конечно, никто из простых обывателей так не жил. Временно непьющий батя, которого в то время взяли на поруки и нещадно контролировали, получил в своё единоличное распоряжение целую комнату. Людмила с двумя детьми поселилась в другой.

Не чаявшая души в младшеньком Олежке она делила с мальчиком кровать и брала его с собой на работу. В то время мать работала кладовщиком на складе, и малолетний ребёнок, по её словам, ей не мешал.

Надя спала на раскладушке и имела относительную свободу, правда пользоваться этой свободой совсем не умела. В то время все её передвижения ограничивались прогулкой от общежития до школы и обратно, а в воскресенье она делала уроки и мечтала. Иногда девочка брала в школьной библиотеке книги и пыталась их читать, но все книжки казались ей невыносимо скучными. В них писали о любви и дружбе, о героизме, патриотизме и смелости, а настоящую правду всегда утаивали.

Подружки. Кто придумал, что они нужны? Кто сказал, что без них девочке плохо? Миф! У малообщительной Надежды никогда не было подруг, поэтому, когда рыжеволосая и кучерявая Катька со смешной и ужасной фамилией Гадюка, увязалась за ней после уроков, отказать нахалке она не сумела. Одноклассницы упорно зазывали прославившуюся крутым нравом Надежду пообщаться по душам, но настойчивая Катька оказалась наглее всех. Не отличавшаяся хорошим воспитанием девочка нахально навязала Наде свою компанию, не обращая внимания на невразумительные протесты.