Непрошеный дар

— Баро, одна из твоих лошадей ест проклятую траву, — начала без предисловий она, подходя к самому кругу. — Вели мужчинам стреножить кобылу, её надо лечить, иначе к вечеру она издохнет. Ещё надо проверить остальных.

Бахтало посмотрел на стоящую перед ним с самым серьёзным видом малявку, и опять почувствовал, как по спине бегают мурашки, а от пристального взгляда угольных глаз прошибает пот. Сразу же вспомнилась сожжённая деревня, в которой они чуть было не остались… Да и о рождении Чарген тоже Мири сказала. Хотя как могло малое дитя заглянуть в самое чрево матери?

Баро свистнул, подзывая молодых парней. Подошли несколько человек. Бахтало с неуверенностью в голосе попросил их делать то, что скажет его приёмная внучка.

С возрастающим удивлением и закрадывающимся страхом сам наблюдал, как маленькая девочка отдаёт взрослым чёткие указания. В её голосе не было привычного детского смущения, не было и превосходства. Она просто общалась на равных с теми, кому её светловолосая макушка едва доставала до груди.

— Смотрите, — её тоненькие пальчики осторожно держали за стебелёк травинку с заострёнными листочками, — это проклятая трава, её нужно держать только за ножку и не раздавливать листья. В соке кроется болезнь, а много болезни — смерть. Всё, что найдёте, оставляйте на этом месте, я потом их сожгу… Все, кто будет собирать, обмотайте платками лицо…

Оставив мужчин и женщин искать ядовитые растения, Мири с двумя самыми сильными парнями подошла к уже стреноженной лошади.

— Положите её на землю, — приказала она взрослых и нежно погладила животное по гриве. — Потерпи, милая, будет немного неприятно и больно, но так надо… — и совершенно другим тоном, серьёзным и не терпящим возражений, обратилась к остальным: — Пока я не вернусь, кобылу надо поить, пусть через силу, но она должна выпить ведро воды!

Окинув напоследок строгим взглядом, девочка скрылась за деревьями.

Не успело солнце склониться к закату, как Мири вернулась с охапкой трав. Неодобрительно покачала головой, увидев наполовину опустошённое ведро, и, бросив короткое: «Кто-нибудь разведёт в конце концов огонь?», сама принялась поить животное остатками воды. Когда костёр весело занялся, она сама поставила над ним котелок и принялась бросать в воду травы, помешивая варево большим черпаком.

На закате зелье было готово и остужено. Цыгане, открыв от удивления рты, наблюдали, как маленькая девочка возится с огромным котелком, приговаривая странные слова на непонятном языке. Десятки глаз неотрывно следили за движениями гибкой фигурки, а десятки ушей вбирали в себя дикую необузданную песню, в то время как тела людей застыли в благоговейном ужасе. Мири напоила отравленную лошадь, после чего остатки зелья вылила в ведро с водой и напоила остальных животных. После чего в бессилии опустилась на землю…

В этот момент с людей как по мановению чьей-то посторонней руки спало оцепенение, и впервые за всё время, которое приёмыш провела в таборе, из чьих-то уст сорвался страшный приговор — «ведьмино отродье». Хоть и называл цыган местный люд «крещёными язычниками», они были такими же детьми своего века, как и окружающие их селяне. Так же ходили на проповеди, так же доходили до них страшные слухи об обвинённых в ереси и колдовстве. Особенно страшно было, когда судили старых знакомцев — тогда каждый сидел тихо и молился, чтобы и его тоже не заподозрили.

Они видели шествующие с факелами толпы с намерением жечь неугодных: слишком красивых, слишком богатых, слишком свободных. Сами цыгане никогда не принимали участия в «охоте на ведьм», помня участь своих соплеменников. Боязнь быть обвинёнными в ведьмовстве и участии в дьявольских ритуалах была впитана ими с молоком матерей. Подрастая цыганские дети, сидя по вечерам у костра, слушали рассказы тех стариков, которые помнили, как их в первую очередь старались обвинить в колдовстве церковники, как неслись они сквозь ночь и прятались в глухих лесах, жили в пещерах и питались подножным кормом в голодные зимние месяцы. А уже позже, подростками, в первый раз выезжая с родителями на ближайшую ярмарку, видели, как соплеменники прячут голодных оборванцев, скрывающихся от преследований.

И то, что цыгане видели с рождения, научило их бояться… Просто бояться всего, что было им непонятно и необъяснимо. Тем более что с последнего своего оседлого места жительства им пришлось срываться, совсем как в рассказах взрослых членов табора, — из-за наветов и нетерпимости.

Несколько дней спустя отравившаяся кобыла окончательно выздоровела, но в душах людей навсегда поселился страх перед девочкой со странными тёмными глазами… Не каждый из них знал, чем и как лечить лошадей, и не в каждой общине водились знахари или травники. А тут, прямо на их глазах, маленькая девочка-найдёныш откуда-то узнала, что животное, во-первых, ест «проклятую траву». Во-вторых, точно знала, как и чем лечить, и, в-третьих, что пугало больше всего, эта малявка, не стесняясь, стала командовать мужчинами: указывать кому, как и что надо делать!

Бахтало копался в закоулках памяти и понимал, что отродясь не встречал настоящих ведуний и колдунов, которые могли порчу наслать одним взглядом или разогнать тучи. Старики сказывали, что были такие. Но сказать, было ли это правдой или байками, чтобы запугать непослушных детей, он не мог. Вся «магия» была типичной, бытовой: монетку в косы вплести «на удачное замужество» ну или на кнутовище вырезать знаковый узор, чтобы кони были послушнее, да сам кнут можно было продать подороже. И женщины гадали скорее больше для развлечения и сбора монеток с доверчивых простаков, а не взаправду читая судьбу.