Непрошеный дар

Кроме этого дом ещё предстояло обустроить, поэтому Вера, быстро перекусив каким-то бутербродом, поехала с семьёй красить окна на новом месте. Старательно выкрашивая старые, предварительно обожжённые от многократных покрасок рамы новой белой краской, Вера размышляла. Она думала о том, что если бы поступила, если бы были билеты на более поздние даты, если бы… всё сложилось иначе, то сейчас, в это самое время, она бы купалась в море со своими друзьями детства, а не… мазала бы кисточкой с противно воняющей белой краской слегка рассохшиеся бруски и не слушала бы бесконечную перебранку родителей.

Крася окна и слушая ругань, она пыталась вспомнить, когда родители начали ссориться. В какой-то момент размышлений её будто током ударило — в её воспоминаниях они ругались всегда! Причём инициатором ссор всегда была мать. Казалось, что у неё был особый талант находить, к чему придраться, и устроить из мелочи грандиозный скандал.

Большинство родительских ссор проходило по стандартному сценарию: мать находила какой-то пустячный повод, раздувала проблему из ничего, потом преподносила свои «логические выводы» отцу. На что тот обычно отвечал, что не видит проблемы. Это и служило спусковым крючком для очередной перебранки. Жена обвиняла мужа в равнодушии, манипулировала на чувстве вины и добивала обвинением, что тот совершенно не думает об их совместном будущем. Отец Веру очень любил, поэтому предпочитал со всем соглашаться, лишь бы прекратить поток ругательств. Конечно же, во всех скандалах мать была «белой и пушистой»: она превозносила себя до небес, опуская окружающих на грешную землю.

Вот и в этот раз обстоятельства сложились так, что Вере пришлось красить окна под аккомпанемент родительской перебранки. Точнее даже — гневных тирад матери и редких замечаний отца, провоцировавших новые потоки возмущений жены…

Первое сентября в новой школе, точнее, лицее, прошло буднично. Минимум пафосных речей с трибун и… максимум внимания к процессу обучения. Ещё Вере очень понравился её новый «сборный» класс. Это была третья школа, в которой училась Вера, и вторая в этом городе.

Стоя на торжественной «линейке», Вера вспоминала издевательские шутки бывших одноклассников и оскорбления в свой адрес — единственной новенькой. Сейчас их класс на девяносто процентов состоял из таких же «новеньких», как и она. Для неё это значило, что хотя бы травли со стороны одноклассников лишь потому, что она «чужачка», уже точно не будет. Тем более сейчас, в стенах их маленькой школы собрались лучшие из лучших учеников города…

Именно на торжественном мероприятии Вера узнала, что в конце прошлого учебного года был просто «нереальный» конкурс, а она… она просто пришла на собеседование за несколько дней до начала учебного года и… каким-то чудом была зачислена!

Стоя в своём парадном наряде на небольшом пятачке возле центрального входа, Вера готовилась в качестве лицеистки, как сказала директриса «вливаться в учебный процесс с головой». О том, что придётся в прямом смысле вливаться, вливаться и… ещё раз вливаться, она догадалась, стоя перед огромным расписанием. Кроме общеобразовательных предметов им, ученикам физмат класса, «грозило» восемь физик и двенадцать математик в неделю… Пахать не перепахать!

Глобальный переезд родители запланировали накануне дня рождения Веры. Мать с каким-то торжественным и загадочным выражением лица сообщила, что новый дом — это подарок от них на день рождения. Вера промолчала о том, что думает по поводу странного подарка подростку, просто чтобы избежать очередного конфликта. Она уже была далеко не маленькой и видела, что родители с каждым днём ругаются всё чаще и агрессивнее. Замечала, что отношения между отцом и матерью уже даже не трещат по швам, а глубоко разорваны и больше напоминают клочья, которые дорогие сердцу «предки» почему-то всё ещё пытаются починить, как старое ветхое одеяло. Они штопают, а оно снова рвётся.

В этом году день рождения Веры выпал на воскресенье. Из гостей она позвала только закадычных подружек: пухленькую невысокую хохотушку Маринку из соседнего подъезда и высокую и не по годам серьёзную Инку, которая жила с родителями несколькими этажами выше бывшей Вериной квартиры. Все они учились тогда в одной школе, только в разных классах.

Больше никого она приглашать не хотела, потому что понимала, что после субботнего переполоха с переездом, расстановки мебели и вещей никакого торжества в воскресенье не будет. А Маринка с Инкой — простые девчонки без «понтов», они придут поздравить Веру, а не просто поесть тортик и поглазеть на новый дом.

К вечеру субботы Вера была морально и физически измотана: они с родителями постоянно что-то двигали, что-то куда-то раскладывали. Как обычно, мать была постоянно чем-то раздражена и срывалась придирками. То Вера «не туда» положила, то отец с мужиками «не так» сложил и довёз. Тот ещё «весёлый» денёк!

Когда мать единолично решила, что на сегодня хватит, Вера облегчённо вздохнула. Молча поковырялась в наспех приготовленном ужине, ушла «в свою комнату» и демонстративно закрыла дверь. Во всей этой суматохе и ругани её радовало только наличие собственного изолированного уголка. Не кровати в проходе, где она была бы у всех на виду. Не «однушки», в которой можно было ненадолго спрятаться лишь в туалете. И не большого бабушкиного дома с огромным количеством родственников, которые постоянно совали везде свои любопытные носы. А тут блаженство — целая собственная комната!

Перед сном Вера попробовала читать, но усталость брала своё: она по несколько раз читала одну и ту же строчку и клевала носом. Выключая бра, она увидела что-то тёмное и мохнатое, мелькнувшее вдоль стены. Котов у них не было. Да и тень принадлежала существу намного крупнее кота. Подумав, что ей показалось, отмахнулась от навязчивых мыслей и уснула.

Сквозь дрёму Вера почувствовала, как чья-то мохнатая рука заботливо поправила одеяло, погладила по волосам, успокаивающе похлопала её по плечу и исчезла… Не в силах вырваться из полусна, Вера никак не отреагировала. Уже окончательно провалившись в сон, поняла, что к ней обращается какое-то несуразное существо. И только через некоторое время осознала, что с нею заговорил… ДОМ.

Неужели тот самый дом, который купили её родители, живой? А может быть, это все они смотрят вокруг глазами-окнами, общаются и умеют чувствовать своих жильцов?

— Эх… старость… Или это просто депрессия? — вдруг раздался в голове Веры дребезжащий старческий голос. — О, какие я слова новомодные знаю — депрессия! Может, временная, а может… О чём это я? Вот опять это несносное лохмато-шерстяное четвероногое существо прямо-таки топчется по голове… За всю свою жизнь не видел более бесполезного и вредоносного обитателя. А видел я много! Хотя, может, это только кажется? По сравнению с соседями я ещё молод… Молодость… эх, молодость… Как же, помню моих первых обитателей. Почти первая любовь. Повозились они со мною знатно. Помню-помню, как муж с женой да ребятишками малыми, с шутками и прибаутками, сами по кирпичику стены возводили, крышу ладили. И всё с такой любовью! Зато вот он я — какой красавчик получился: бетонный фундамент, кирпичные стены, крыша из красной черепицы и лихо закрученный козырёк над входной дверью.

— Сначала я, конечно, как обычный добропорядочный дом, прислушивался к своим обитателям. Интересно. Всё-таки они создавали мою внутреннюю сущность. Можно сказать, в меня душу вкладывали. Но… это было только поначалу. А потом уж не помню, что случилось у них там за моими пределами. Может, просто молодята выросли, любовь прошла, а детишки… Детишки, которые дружно топотели своими босыми пятками по деревянному полу, грызться стали, что те дворовые собаки за кость…

— Правда, я не помню, когда впервые попытался вмешаться в судьбы обитателей. Точно помню, что выбрал самого сильного и самого слабого из обитавших во мне существ. Ими оказались люди. Самой сильной была молодуха, превратившаяся потом в добрую старушку… А самым слабым духом оказался сынок её непутящий…

— Ой, щекотно мне так, прямо до чесотки… Опять, видно, мыши чешут западный угол… Скажи, хозяюшка, когда вы уже кота нормального заведёте? Своего кота, точнее нашего, домашнего… Плохо без хорошей кошки, даже мышей погонять некому и с соседскими наглыми мордами разобраться. Вот и сейчас топчется по голове этот соседский обормот, с мысли сбивает. Сколько вам раз намекать-то можно? Правильный кот следит за количеством мышей: не уничтожает всех, потому что потом мне и угол почесать некому, сам-то я без рук! Конечно, память уже не та… Или просто впечатлений много, вот и не знаю, с чего начать? Хотя это всё-таки мыши. Так отвлекли своим шуршанием, что я забыл рассказать о своём соратнике. Можно даже сказать, моём «втором „я“…»

— Интересное существо… Ну вот, опять крутится в голове это «существо». Может быть, я тоже существо — я ведь тоже существую. Может быть, мне обидно, когда меня называют как угодно: дом, хата, строение… Почему тогда я не существо? Опять отвлёкся. О чём я говорил? А, вспомнил: о моём бессменном соратнике и, можно сказать, единственном друге — о домовом. Он для меня всё: руки, ноги, глаза, уши… Всем известно, что у стен есть уши, а кто эти уши? Правильно, это мой друг и товарищ — негласный хозяин. Я не помню, когда он появился и появился ли вообще? Может, он вместе со мной родился, когда первые обитатели нас создавали. Кстати, идея вмешиваться в судьбы обитателей принадлежит Максимычу. Даже не спрашивай, почему он — Максимыч. Сам так назвался. А мне-то что? Хоть Горшок, хоть Брауни, хоть Шотек… Итак, когда мои обитатели — люди засыпали, мы с другом обдумывали хитроумные планы… Мы-то это с ним не со зла. Для них же старались лучше сделать, показать, как оно может в жизни повернуться, если будут продолжать жизнь свою коверкать своими же руками. Вот тогда Максимыч и придумал сны им нагонять. Старушка-мать сразу поняла, в чём соль-то. Один раз даже своему отпрыску оплеуху отвесила, мол, учись, балбес, как сестра твоя, а не валандайся со всякими дружками-бандюками… Но что старуха сделать-то могла?

— Мужик-то её, с которым они вместе меня строили, помер уже… Говорили, прямо на работе: сердце — раз, и остановилось. Жалко, конечно, хороший мужик был, рукастый. Пока дочка с нами жила, ещё ничего. А потом взяла, замуж выскочила и укатила куда-то со своим мужиком. А ведь показывалм мы ей в снах, чтобы не лезла, дурёха, в то замужество. Не принесёт оно ей счастья в жизни, только от родимых мест оторвёт. Но разве можно что-то молодым доказать? Пожаловалась только соседям на прощанье: «Не могу, мол, тут больше с вами жить. Сны меня достали уже. Домовой тут злой, кошмары нагоняет!»

— Это Максимыч-то злой? Да он и мухи не обидит почём зря. Он честный просто. Не может молчать, если что знает. Вот и этой дурёхе показал, чем может её жизнь-то обернуться. Не послушалась девка, упёртая. После её отъезда сынок-то совсем с катушек съехал. Бухать стал по-чёрному да на мать вызверяться. Мол, это она виновата, что у него все дела под откос пошли. А что старушка, уже слабая, могла сделать против пьяного бугая? Говорила ему: «Сходи в церкву, свечку поставь, полегчает». Мы с домовым и ему сны подкидывал, долю показывал. А об него — как об стенку горохом. Пуще прежнего мать-то свою изводить стал, и не выдержала старушка, отошла её душенька светлая… После её смерти сынок уж совсем к «беленькой» пристрастился. До того допивался, что по стенам кулаками лупил и орал благим матом. Вот соседи и решили, что это мы с Максимычем во всём виноватые: развалили, понимаешь, хорошую семью. А мы-то что? Мы же просто за честное житьё ратовали! Особенно, он…

Странный сон Веры оборвал звук громко тарахтящего товарняка. Она ещё не привыкла к тому, что рядом находится железная дорога и составы на участке, проходящем перпендикулярно их улице, тут проносятся с завидным постоянством. Повертевшись в кровати, она уснула, и к утру её сновидение покрылся туманной дымкой, как будто ей на ночь рассказали сказку. И всё забылось…

День рождения, как она и предполагала, прошёл в продолжавшейся с самого утра переездной суете. Днём ненадолго зашли Инка с Маринкой. Поскольку кухня ещё выглядела как склад с узкими проходами между коробками и мебелью, а день на удивление был солнечным и тёплым, отец соорудил самодельный стол в саду. Там девчонки и посидели, поболтали, выпили праздничный лимонад и съели по куску красивого, сделанного на заказ торта.

Торт, к слову, тоже, по мнению матери, был «не такой». Сначала она ругалась с отцом, что тот с заказами напутал и она, вообще, другое выбирала. Потом переключилась на телефонную перебранку с заведующей кондитерской. Потом демонстративно «обиделась» и ушла в спальню, так же театрально бросив на диван в зале подушку и одеяло для отца.

Вера поймала себя на мысли, что обрадовалась равнодушию родителей. И даже сделала вывод, что торт и брошенное, как бы между прочим, поздравление — лучший подарок, чем якобы преподнесённый на день рождения то ли дом, то ли переезд. За прошлогоднее выступление, когда в разгар праздника мать закатила скандал «на публику», Вере было до сих пор стыдно. По-испански стыдно за чью-то несдержанность. В этом году тот факт, что родители не поругались перед Инкой и Маринкой, уже можно было считать дорогим и желанным подарком.

Вечером Вера пошла к себе пораньше. Во-первых, потому что в переездной лихорадке ей так и не дали спокойно сделать домашние задания. И, во-вторых, потому что родители опять затеяли традиционное вечернее выяснение отношений. Быть свидетелем очередного скандала ей не хотела, поэтому она заперлась в своей комнате, где под радио занялась уроками. Закончила поздно, уже ближе к полуночи. Наспех переоделась в пижаму, легла спать и быстро провалилась в сон.

Посреди ночи Вера проснулась от непонятных шорохов и звуков, открыла глаза и огляделась — возле межкомнатной двери стояли двое. Страшно не было.

Вера аккуратно приподнялась на локтях, рассматривая незваных гостей в лунном свете. Более высокой была женщина в длинном плаще с капюшоном. В лунном свете ярко блестела металлическая застёжка, соединяющая полы плаща, плавно переходящие в капюшон. Её левая рука лежала на плече второго — невысокого человекоподобного мохнатого существа, едва достающего макушкой до локтя незнакомки.

Вере показалось, что пришельцы чего-то ждут. Они не издавали ни звука и молча смотрели на неё. Молчала и она, глядя на них. В какой-то момент гости переглянулись. Женщина откинула капюшон. От увиденного у Веры противно заструился по спине холодный пот — перед ней стояла… её взрослая версия. У двойника были её черты лица, но не такие, как сейчас, в пятнадцать лет, а такие, какими они могли быть в будущем: более чёткие, более резкие и заострённые, без детской припухлости.

Ночная гостья усмехнулась, и Вера увидела, что у неё так же, как и у неё самой, ямочка только на правой щеке. Она хотела что-то сказать, но горло казалось скованным. Женщина… или она из будущего, слегка коснулась губ указательным пальцем в жесте сохранять молчание.

Сколько времени пятнадцатилетняя Вера и её двойник из будущего смотрели друг на друга, понять было сложно. Время казалось замершим… Вдруг гостья заговорила… или передала мысли на расстоянии? Этого Вера точно сказать не могла. Просто в какой-то момент в голове прозвучали слова:

— Пришло время просыпаться. Ты долго спала и хранила в себе то, что должно было проснуться. Пора! Пора узнать, кто ты и откуда пришла… Готовься, девочка, в ближайшее время ты начнёшь получать откровения о прошлых жизнях. Много откровений. А вот что ты будешь с ними делать и какие выводы принимать, прости, уже зависит только от тебя. Я… Мы не можем вмешиваться в ход будущих событий. Я могу только предупредить… и наблюдать. Большее уже не в моей власти. Да и просто так гулять туда-сюда через Миры я не могу исключительно по своему желанию…

Потом Вера видела, как гостья присела перед мохнатым существом, и снова в голове прозвучали слова:

— Присмотри за ней… присмотри… за мной…

Существо молча кивнуло мохнатой головой. Бросив последний взгляд на Веру, двойник вышла за дверь. Или просто растворилась в воздухе? Мохнатое существо уселось на корточках в углу и исчезло в стене дома.

Вера ещё некоторое время смотрела на то место, где стояла гостья — двойник из будущего. Сколько ей было лет? Судя по чертам, рассмотренным в лунном свете, ей могло быть как двадцать пять, так и… сорок.

«Что значит Дар? Про какие путешествия и Миры она… или я, говорила? — после ухода загадочной гостьи Вера ворочалась и не могла уснуть, мысли крутились в голове, как белки в колесе. — Это что значит, что когда я стану взрослой, то я смогу путешествовать между Мирами и в один прекрасный день решу прийти к себе пятнадцатилетней, чтобы предупредить? Ну тогда я могла бы и побольше рассказать, а не наводить тень на плетень… Жалко, что ли, если столько всего знаешь, поделиться, чтобы я тут глупостей не наделала. Или и эти глупости мне нужны для чего-то? И снова вопрос: для чего?»

Уже под утро, погружаясь в сон, Вера снова ощутила, как мохнатая рука бережно поправила одеяло и успокаивающе погладила по волосам…

Глава 2. Цыганский приёмыш

С момента переезда в новый дом Вера спала тревожно почти каждую ночь. В лицее их нагружали большим объёмом знаний и предъявляли высокие требования к выполнению заданий. Да и родители ругались каждый день…

Зато у неё появился первый друг — то самое мохнатое существо, домовой Максимыч. Частенько она ощущала, как он то поправляет ей одеяло, то гладит по волосам. Несколько раз сквозь сон она слышала ворчание. Такое себе тихое и спокойное бурчание, как будто он пытается ей рассказать на ночь сказку. Вот только слов мохнатого соседа она совершенно не понимала.

В одну из осенних ночей Вере приснился сон… Даже так: ей показалось, что в мгновение ока она перенеслась далеко-далеко, куда-то в Средневековье. Точно она не могла сказать, в какой век и в какую страну её «занесло», но Вера знала одно: всё, что она там увидела, было ещё одним «пазлом» в картинке её странной жизни. Ещё одной подсказкой к пониманию, кто она и зачем пришла в этот мир…

Убегая на занятия, Вера решила взять с собой чистую тетрадку, в которую она в свободное время постаралась максимально подробно записать сновидение.

***

С самого рассвета табор медленно продолжал путь среди засеянных полей, по пыльной, раскалённой июльской жарой дороге. Почти два десятка людей, десяток коней и четыре старые кибитки, нагруженные походным скарбом — вот всё, что удалось сохранить Бахтало от некогда зажиточной, оседлой жизни общины.

С чего началась смута, он не знал, но однажды ночью запылали факелы, дико завыли собаки, и их спокойная и мирная жизнь закончилась. Страшно кричали сгорающие в своих домах соплеменники, повсюду слышны были грозные выкрики: «Сожжём ведьму!», «Бей воров!», «Гнать отравителей!».

Ничего не понимающие, сонные, они с женой и дочкой выскочили из дома и сразу наткнулись на озверевшую толпу односельчан с вилами, топорами и вязанками хвороста. Только вчера они виделся с этими людьми у колодца, говорили, что пришла пора подготовить инструменты к страде, односельчане интересовались, когда в цыганской кузне будет время для них, шутили и интересовались здоровьем домочадцев. А сейчас… В этих обезображенных гневом лицах он не узнавал своих добрых знакомых, с которыми ещё вчера сидел за одним столом, покуривал трубку и пил виноградное вино.

Жена раньше него осознала, что происходит. Бахтало уже потом понял, что на каком-то непонятном для мужчин интуитивном уровне о многих вещах женщины знали, потому что… знали. Зора оттолкнула дочку за спину, тряхнула волосами, шепнула ему на ухо: «Уводи дочь, муж мой, спасай кого сможешь!». И уперев руки в бока, пошла навстречу толпе, громким голосом отвлекая внимание на себя:

— Что случилось, соседи? Чья-то курица забрела в чужой огород? Встретили кого-то чужого? Зачем кричите, как на пожаре?

Поначалу опешившие от неожиданности сельчане на какое-то время примолкли, но потом кто-то из задних рядов крикнул:

— Ведьма зубы заговаривает, пали ведьму!

Крохотная надежда, которую на мгновение почувствовал Бахтало, оборвалась вместе с его сердцем… Эту минуту он не забудет никогда: Зора, его любимая озорная, черноволосая, белозубая красавица-жена, раскинув руки, как большая пёстрая птица, рухнула на пыльную дорогу с торчащим из груди ножом.

Всё, что было после этой минуты, он вспоминал урывками — время как будто растянулось, замедлилось, и оцепеневший от боли потери разум выхватывал события кусками: вот он тащит за руку дочь, тонко подвывающую и рвущуюся к матери… вот он толкает в бок соседа и кричит: «Быстро, к кибиткам!»… вот самого лучшего кузнеца — Сонакая, защищающего свою беременную жену, зарубили топорами прямо на глазах…

— Сына Сонакая вытаскивайте! — крикнул он кому-то, отмечая боковым зрением, что мальчишку, забившегося под телегу и дрожащего от страха, вытащили и дотащили до конюшни…

Вот подростки, уснувшие на сене после выгула табуна, с расширенными и ошалевшими от страха глазами выскочили из сарая… Кто-то спешно запрягает лошадей в кибитки… И вот они уже несутся по дороге, подхватив живущую на отшибе знахарку Гюли… и в памяти остаётся только бешеная скачка и удаляющееся зарево…

Пожар, видимый в ночи издалека, освещал их побег долгие, очень долгие часы до рассвета… рассвета, который не увидит большая часть их табора. Такие же, как и все их соседи, христиане, цыгане в его таборе ходили на службу в ближайший костёл, работали шорниками, ковалями, мастерски ладили конскую сбрую, объезжали коней, торговали. На больших ярмарках молодые цыганки пели, танцевали, а пожилые — предсказывали счастливую судьбу за символическую монетку. Никогда не водилось у них воров и мошенников, поэтому Бахтало и не понимал, откуда пришла беда.

Всё стало проясняться уже позже, намного позже, когда уставшие, оголодавшие и обессилевшие беженцы — все, кто остался в живых, расположились на привале в лесу, встретились с другими беглецами из соседнего селения. Там, под покровом ночи, спрятавшись от людских глаз, выжившие из двух общин узнали, за что же с ними это сотворили.

А случилось следующее: соседнему феодалу приглянулись земли, на которых по какой-то роковой случайности решил обустроиться их табор. Падкий на чужое добро дворянин не придумал ничего лучше, чем устроить крестьянский бунт и под «шумок» захватить себе богатые поля, устранив соседа и женившись на его вдове.

Потягивая из фляг крепкую наливку и покуривая, мужчины сошлись на том, что давненько не было в их краях междоусобных распрей между феодалами-соседями. Раздобрели цыгане от осёдлой жизни: имуществом обзавелись, построили кузню, целый табун развели на производство… И настолько увлеклись своей тихой, спокойной жизнью, что не обратили внимания на скопившуюся вокруг них зависть и ненависть.

Да и кто сейчас скажет наверняка, что стало истинной причиной нападения? Возможно, кто-то услышал проповедь юродивого-кликуши, кричавшего на рыночной площади, постукивая о камни своей палкой с бубенцами, что болезнь страшная пришла в их края и выкосила много деревень и городов. И мёртвые на улицах падают, не дойдя до крыльца дома, что живые сами себе могилу копают и в неё укладываются, потому что выкопать её будет некому. И что виной всему «люди тёмные, судьбу ведающие». Ведь это они — черноглазые, колодцы отравили и болезнь на многие дни пути вокруг наслали! И если не выгнать их, то и здесь начнётся «мор страшный, чёрный».

А может быть, звёзды сложились так, что все напасти сошлись в одном моменте времени. И феодалы, и слухи о чуме — всё это, умноженное на людской страх, и привело к тому, что им снова пришлось бежать. К такому выводу и пришли мужчины: засланные соседом-феодалом провокаторы разнесли страшные новости по всем питейным заведениям, клич кинули, а там уже и простые крестьяне схватились за оружие и пошли гнать тех, кому завидовали. Обсудили они свою нелёгкую долю и решили объединиться, признав Бахтало своим баро…

Вспоминая всё это, он устало смахнул пот с морщинистого лба. С той встречи в лесу прошло почти восемь лун. Восемь долгих лун с тех пор, как они сбежали из ставшего ненавистным местечка на берегу Савы, утонувшего в волнах междоусобной распри. Позади осталась в луже крови его красавица-жена Зора, где-то там далеко остались и другие соплеменники: утопленные в реке, повешенные, до смерти забитые камнями…