Полная версия
Тельняшка. Автобиографическая повесть
В прекрасный сентябрьский день я вышел из дома в наглаженной морской форме. Я шёл по улице и улыбался, мне было легко и приятно от того, что я прошёл все испытания, выпавшие на мою долю, и теперь я чувствовал себя намного увереннее, чем ровно год назад, когда поступил в мореходку.
У общаги, в которой находилось наше ротное помещение, было оживлённо людно.
Боже, как я рад был видеть всех своих однокурсников! Мы обнимались, жали друг другу руки и угощали друг друга болгарскими сигаретами. Повсюду были слышны рассказы о морской практике. И во всём этом ощущался неподдельный восторг, восторг мальчишек, которые ещё вчера сидели за школьной партой, а сегодня стали настоящими мужиками, прошедшими суровую морскую школу!
После непродолжительных дебатов и обмена впечатлениями прозвучала команда старшины к построению. Старшина доложил командиру о том, что 1-я рота по его приказу построена.
Наш отец-командир предстал перед нами во всей своей красе.
Шарапов был облачён в парадную морскую форму: чёрный флотский китель с золотыми погонами, на которых красовались уже не четыре маленьких звёздочки, а одна большая звезда. На груди у командира позвякивали медали, а слева на бедре, на специальных подвесках, висел настоящий морской кортик.
Шарапов принял доклад старшины, потом развернулся лицом к роте и зычным командным голосом произнёс:
— Здравствуйте, товарищи курсанты!
— Здравия желаем, товарищ капитан третьего ранга!
— Поздравляю вас с началом нового учебного года!
— Ура! Ура! Ура!
На этом официальная часть была закончена. Игорь Евгеньевич, кажется, так звали нашего командира, прошёлся перед строем и осмотрел каждого курсанта. Иногда он останавливался и отпускал свои остроумные военно-морские шуточки. Что-то вроде: «Ну что, мля, Тютюнников, когда смолить перестанешь? Итак, мля, бледный, как спирохета!»
А Тютюнниковых было двое, они были братьями-близнецами, похожими друг на друга, как две капли воды. И каждый из них краснел, принимая замечание командира на свой счёт. Это очень забавляло Шарапова, и он распалялся ещё больше.
Когда обход роты был закончен, Шарапов объявил перед строем:
— Товарищи курсанты, мля! Все вы прошли морскую практику на судах нашего доблестного морского флота. С чем я вас и поздравляю! Учебный процесс у вас начнётся в октябре. Посему уже завтра мы все дружно, мля, поедем помогать нашему подшефному совхозу. Словом, будем отрабатывать навыки по уборке картофеля, мля, который вы так любите кушать…
Он сделал паузу и улыбнулся в свои шикарные сивучьи усы.
— Словом, до начала учебного процесса будете стоять в позе прачки за комбайном!
Особенно командира позабавила его последняя фраза, при этом он несколько раз хихикнул.
Потом опять сделал серьёзное лицо.
— Вопросы, мля, есть?
Вопросов не было. Над ротным помещением нависла зловещая тишина.
В тот момент, когда командир сообщил о том, что нас отправляют в колхоз, я вспомнил, как в прошлом году нас заселили в ротное помещение 2-й роты, которая в полном составе находилась на уборке картошки в подшефном совхозе. И ещё я вспомнил ту самую «Варфоломеевскую ночь», когда второкурсники вернулись из колхоза…
В ту ночь никто не спал. Слух о том, что из колхоза приезжает 2-я рота, в помещении которой нас временно расквартировали, распространился со скоростью света. Все мы приготовились к худшему.
Сразу после полуночи в ротное помещение ввалились второкурсники и начали «качать права». Первым удар на себя принял дневальный, стоящий у входа на тумбочке. При появлении второкурсников он успел выкрикнуть что есть мочи: «Рота, подъём!» Ну а дальше из кубриков в одних трусах и тельниках повыскакивали курсанты нашей роты с флотскими ремнями, намотанными на запястье. И началась заварушка!
Правда, тогда обошлось без увечий и человеческих жертв, во-первых, потому что нас было больше, чем «second-ов», а во-вторых, потому что старшина Пресич призвал на помощь своих дружков-дембелей и конфликт был урегулирован. Второкурсники ушли несолоно хлебавши, изрыгая проклятия в наш адрес.
С тех пор прошёл почти год, и вот теперь мы стали второкурсниками — впереди был колхоз, а потом возвращение в родное ротное помещение, в котором, скорее всего, временно разместят вновь набранных курсантов. Как говорится, всё возвращается на круги своя.
Правда, как-то непривычно было ощущать себя в шкуре второкурсника и уж тем более не возникало никакого желания повторять «подвиги» курсантов из 2-й роты.
Шарапов многозначительно оглядел строй и продолжил:
— На сегодня отбой — все свободны! Много, мля, не пить и к девкам не приставать! Завтра построение в 8:00 на плацу у главного корпуса с вещами! Разойдись!
Все как будто только и ждали этой команды. Строй распался в мгновение ока, и через пару минут в расположении роты остался только командир да старшина, который получал от ротного последние указания по поводу завтрашнего мероприятия.
Удивительное дело, за год обучения в мореходке я научился по-настоящему ценить свободное время.
Вот и сейчас в моём распоряжении оставались целые сутки драгоценной свободы! И от этого ощущения свободы у меня начала кружиться голова!
Покинув расположение училища, мы с однокашниками первым делом направились как вы думаете куда?
Конечно же, на ближайшую пивную точку, которая поистине считалась «курсантской Меккой». Ибо пиво для курсанта — священный напиток!
Курсанты на пивной точке
В позе прачки за комбайном
Совхоз — сокращение от «советское хозяйство» — государственное сельскохозяйственное предприятие в СССР. В отличие от колхозов, являвшимися «добровольно-принудительными» общественными объединениями крестьян, созданными на средства самих крестьян, совхоз полностью финансировался и управлялся государством.
www. wikipedia.ruДавным-давно мыслитель Гераклит произнёс свою сокровенную фразу: «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку». Как в воду глядел философ!
И ведь действительно, понятие «совхоз» уже давно кануло в лету. Точнее, вошло в историю, которую изучают ученики средних и старших классов.
Вот сидят ученики на уроке, а учительница им рассказывает, что в стране СССР существовала такая форма ведения сельского хозяйства, как совхоз, а сама при этом вспоминает, как она, будучи студенткой, ездила со своими однокурсниками в «колхоз», по крайней мере, так было принято называть это полезное, а главное, обязательное мероприятие. И даже название того колхоза до сих пор помнит — «Заветы Ильича».
Рассказывает она своим ученикам про эти самые «колхозы-совхозы», нет-нет, да и вспомнит, как хорошо там было отдыхать со своими сокурсниками по филфаку.
А дети слушают и недоумевают, зачем нужно было ездить в деревню, терпеть там лишения, проживая в бараках, и абсолютно бесплатно работать на полях.
И совершенно неведома им вся эта «лагерная» романтика, воспетая в бардовских песнях КСП-шников.
К слову, в Советском Союзе лагерями называли порой кардинально противоположные по назначению учреждения — от исправительно-трудовых колоний до пионерских лагерей.
И ещё, для краткости, в советском лексиконе существовало множество различных аббревиатур:
КСП — клуб самодеятельной песни, ЛТО — лагерь труда и отдыха, ЛТП — лечебно-трудовой профилакторий, ЗК — забайкальский комсомолец и т. д. и т. п.
И в этой связи происходили курьёзные случаи, которые потом переходили из уст в уста в виде анекдотов, дошедших до нашего времени как народные предания.
Вот один из них: едут в поезде откинувшийся из тюряги зек (ЗК) и пионер. Зек спрашивает пионера: «Откуда едешь, пацан?». Пионер отвечает: «Из лагеря, дядя». Зек вздыхает: «И я из лагеря». Потом интересуется: «А тебе сколько лет?» Пионер отвечает: «Двенадцать». Зек утвердительно кивает головой: «И мне двенадцать». Затем опять интересуется: «А куда едешь?» Пионер отвечает: «К бабе». Зек вздыхает: «И я к бабе». И вновь спрашивает пионера: «Ты к своей бабе едешь?» Пионер отвечает: «К своей». Тут зек восклицает с неподдельным удовольствием: «А я к чужой!»
В отличие от современных школьников, у нас не возникало вопросов о целесообразности такого священного для всех учащихся мероприятия, как поездка в «колхоз».
Ездили абсолютно все — без вопросов. Кроме того, наша мореходка, как ни крути, относилась к учебным заведениям закрытого типа. Жили мы в казармах, питались в столовой. А, как известно, картошка — это второй хлеб. Посему подшефный совхоз никогда не испытывал недостатка в рабочей силе в период уборки урожая, рассчитываясь с мореходкой картошкой.
Итак, в назначенный день наша доблестная рота выстроилась на плацу перед главным корпусом родного мореходного училища. После напутственного слова комдива, которое состояло из сплошных «недоматов», нас погрузили в грузовики и повезли на железнодорожный вокзал.
На перроне старшина провёл перекличку личного состава, и началась посадка в вагоны скорого поезда, который должен был нас доставить в подшефный совхоз с нетипичным для того времени названием — «Рассвет».
В вагоне было душно и неуютно. Места занимали не «согласно купленным билетам», как положено, а как придётся, то есть по принципу «кто не успел — тот опоздал».
В результате борьбы за место под крышей я угнездился на верхней «багажной» полке под самым потолком вагона. Умостившись на полке, я закрыл глаза и мгновенно заснул. Видимо, сказалась старая курсантская привычка засыпать при любых условиях и в любом положении.
Спал я крепко под стук колёс и снились мне диковинные сны про сказочных морских красавиц — русалок.
Проснулся я от того, что кто-то усиленно меня тряс за плечо. Открыв глаза, я долго не мог понять, где нахожусь. А когда наконец стал осознавать происходящее, то уже трясся с сотоварищами в грязном кузове колхозного грузовика, который громыхал по ухабам просёлочной дороги.
Грузовик пронёсся по деревне, оставляя за собой столб пыли, и после получасовой усиленной тряски мы наконец прибыли в лагерь. Памятуя об аббревиатурах, правильнее было бы сказать, что мы прибыли в ЛТО.
ЛТО состоял из покосившихся бараков весьма мрачного вида, очень похожих на стойло для скота, и отдельно расположенного в стороне от основных строений общественного санузла, состоящего из десятка чугунных рукомойников, прибитых к длинной доске, и пары-тройки дурно пахнущих гальюнов, выполненных в виде деревянных будок с прорезями в дверях в виде «ромбиков».
Первая ночь в бараках прошла быстро и безмятежно.
А наутро началась новая, доселе невиданная мне жизнь, которая с лёгкой руки нашего командира так и отпечаталась в моей памяти фразой: «В позе прачки за комбайном».
Дым отечества нам сладок и приятен
Широко трепещет туманная нива,
Вороны спускаются с гор.
И два тракториста, напившихся пива,
Идут отдыхать на бугор.
Один Жан-Поль Сартра лелеет в кармане
И этим сознанием горд.
Другой же играет порой на баяне
«Santana» и «Weather Report».
Борис Гребенщиков & группа «Аквариум», песня «Два тракториста» из альбома «Треугольник»Утром по команде «подъём» весь личный состав роты выбежал из бараков на утреннюю зарядку. Далее всё происходило по обычному училищному распорядку — утренний туалет, завтрак, утренняя поверка.
После проведения переклички старшина доложил командиру о том, что личный состав роты построен на работы, за исключением заступившего наряда.
Обойдя строй и тщательно осмотрев каждого курсанта, Шарапов остановился, развернулся лицом к строю и своим поставленным командирским голосом произнёс:
«Товарищи курсанты, мля! Сегодня вы в первый раз выезжаете на поля нашего, мля, горячо любимого подшефного совхоза для выполнения, мля, ответственного задания — сбора урожая. В полях, мля, нужно собирать картошку. Для тех, кто в бронепоезде, повторяю, что собирать нужно картошку, а не «шланговать»! Кто, мля, будет «шланговать», будет отчислен из училища!
После чего он перевёл дух и многозначительно посмотрел на самых отъявленных разгильдяев, стоящих в строю. Затем он дал команду: «Разойдись». Строй мгновенно распался, и уже через минуту вся рота, расположившись на завалинке перед бараками, дымила папиросами.
Дымить пришлось недолго. К лагерю подкатили грузовики, и старшина скомандовал: «По машинам!»
Забираясь в кузов, я неожиданно для всех и самого себя процитировал вслух строчку из песни Высоцкого: «Значит так, автобусом к Тамбову подъезжаем, а там — рысцой и не стонать! Небось картошку все мы уважаем, когда с сольцой её намять!»
Мы долго тряслись в грузовиках по просёлочным дорогам, глотая колхозную пыль, пока наконец прибыли в пункт назначения. Полюшко-поле, на котором нам предстояло потрудиться в «позе прачки за комбайном», простиралось до самого горизонта.
Курсанты на колхозном поле
Глядя на необъятные просторы нашей великой Родины, мне пришло на ум изречение сурового командира 2-й роты — капитана второго ранга Кукаркина: «Когда курсант работает — мозги отдыхают».
В истинности слов этого достойного мужа я имел честь убедиться собственноручно.
Ведь действительно, работа в поле не требовала абсолютно никаких интеллектуальных усилий. Всё очень просто — выкопал клубень картошки из земли, отчистил от грязи и корней и бросил его в ведро. Когда ведро наполнялось доверху, его нужно было вывалить в кузов грузовика или прицепа, который всегда находился неподалёку.
Вот так, изо дня в день, мы приезжали на совхозные поля и собирали картошку. Мне кажется, что мы собрали её столько, что этим урожаем можно было накормить добрую половину населения моего родного города.
Помимо работы в поле, пару-тройку курсантов ежедневно отправляли на разгрузку картофеля в овощехранилища.
В отличие от полевых работ, здесь нужно было работать не вилами, а деревянной абсолютно плоской лопатой, напоминающей весло для гребли на каноэ.
Поскольку ещё до мореходки я занимался этим видом спорта в школе олимпийского резерва и имел 3-й взрослый разряд, то работа с «веслом» в руках доставляла мне огромное удовольствие. Разгребая и откидывая картошку, я представлял, что нахожусь не в кузове колхозного грузовика, а в каноэ, которая плавно скользит по акватории Амурского залива.
В один из таких дней меня и двоих моих сотоварищей отправили на работу в овощехранилище, где мы имели честь познакомиться с самосадом…
А дело было так: разгрузив ударными темпами очередную машину с картошкой, мы отправились на перекур. Местом для курения служили деревянные ящики, которые в большом количестве были разбросаны возле хранилища. Позади хранилища раскинулось поле, на котором, неподалёку от нас, стояли два работающих трактора. А в теньке возле своих «стальных коней» мирно отдыхали их возницы. В руках они залихватски держали самокрутки, которые источали сизый ароматный дым в кристально-прозрачный осенний воздух.
— Смотрите, что местные курят! — первым обратил внимание на них Лэбан. — Это самокрутки, у них тут в деревне с сигаретами напряжёнка! — авторитетно заметил Стэп. — Надо бы и нам обязательно попробовать этот самосад! — заметил Лэбан и решительно выдвинулся в сторону, отдыхающих от праведных трудов, трактористов.
Спустя пятнадцать минут он вернулся сияющий, как новая монета, с большим пакетом. — Что у тебя там? — обречённо спросил я, поскольку от Лэбана не ожидал ничего путного. — Это то, чего мы ещё не пробовали в городе… — интригующе заметил Лэбан. — Я на пачку OPALа у механизаторов выменял! — Как выменял? А мы что теперь курить будем? — возмутился Стэп. — Вот, смотри! И Лэбан вытащил из-за пазухи самую обыкновенную газету. — Будем крутить «козьи ножки» и забивать в них самосад! Представляешь, они сами тут табак выращивают! Еле выменял, они к нему уже привыкли! Обычный табак в папиросах не признают, говорят, мол, фуфло! Но на болгарские сигареты повелись! — Ещё бы, их и в городе просто так не купить! — вставил свои «пять копеек» Стэп. — Ладно, харэ балдеть! Пошли дальше работать! — осадил его Лэбан и убрал заветный пакет подальше от посторонних глаз. Мы вновь принялись за работу, а о пакете с самосадом до вечера никто и не вспоминал.
На ужин у нас был борщ и картофельное пюре с селёдкой. Насладившись кулинарными изысками нашего училищного повара, мы отправились к баракам, где обычно проводили свободное вечернее время, глазея сквозь забор на деревенских «тёлок».
Когда солнце скрылось за изумрудными приморскими сопками, Лэбан вытащил из-за пазухи сложенную вчетверо газету и пакет с самосадом…
Жили у бабуси три весёлых гуся…
— …Вы не знаете, что такое гусь! Ах, как я люблю эту птицу!
Это дивная жирная птица, честное благородное слово.
Гусь! Бендер! Крылышко! Шейка! Ножка!
Вы знаете, Бендер, как я ловлю гуся? Я убиваю его, как тореадор, — одним ударом.
Это опера, когда я иду на гуся!..
Бендер! Он гуляет по дороге. Гусь!
Эта дивная птица гуляет, а я стою и делаю вид, что это меня не касается.
Он подходит. Сейчас он будет на меня шипеть.
Эти птицы думают, что они сильнее всех, и в этом их слабая сторона.
Бендер! В этом их слабая сторона!..
Теперь нарушитель конвенции почти пел:
— Он идёт на меня и шипит, как граммофон. Но я не из робкого десятка, Бендер.
Другой бы на моем месте убежал, а я стою и жду.
Вот он подходит и протягивает шею, белую гусиную шею с жёлтым клювом.
Он хочет меня укусить. Заметьте, Бендер, моральное преимущество на моей стороне.
Не я на него нападаю, он на меня нападает…
Цитата из романа Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Золотой телёнок»Жизнь в колхозе текла ни шатко и ни валко.
Днём мы работали, а вечером сидели на завалинке перед бараками и наблюдали через забор просёлочную дорогу, по которой периодически прогуливались местные жители. Особое оживление в наших рядах наблюдалось при появлении представительниц прекрасного пола.
Вот идут по дороге две деревенские дивчины, поглядывая, как бы ненароком, на наш лагерь, и когда они уже поравнялись с нашей завалинкой, как вдруг слышат: «Вон та красивая, ну та, что с краю!» Смотрят девочки друг на друга с недоумением, а из-за забора в этот самый момент раздаётся дружный курсантский хохот. Девки краснеют и в спешном порядке ретируются в сторону своей деревни.
По субботам у нас был самый настоящий «банный день». Ходили мы в общественную баню со всей её традиционной атрибутикой — шайками, мочалками и хозяйственным мылом.
А по воскресеньям отправлялись в «город».
В деревню выходили группами, чтобы избежать столкновения с местными алкашами, которые жрали самогон и жаждали набить кому-нить морду «по синеве».
В один из таких дней мы отправились на прогулку в деревню.
Поскольку папиросы у нас закончились, то первым делом мы направились в сельмаг.
Каково же было наше удивление, когда обнаружилось, что из продажи исчезли абсолютно все сигареты и папиросы. Пришлось довольствоваться махоркой, которая продавалась здесь в изрядном количестве. Набрав в магазине махорки и пряников, мы свернули с просёлочной дороги и углубились в частный сектор.
Несколько раз мы срывали яблоки, которые росли на ветках, свисающих из-за забора.
Соблазна проникнуть в чужой сад у нас не было, ибо яблоки мы уже воровали и были пойманы бдительным хозяином. Правда, в тот раз нам просто повезло, ибо хозяин сада оказался сердобольным человеком. Когда он поймал нас на воровстве, припугнул нас внушительного вида берданкой, а потом, когда разглядел, что мы заезжие «морячки», расчувствовался и отпустил нас с миром, разрешив при этом сорвать столько яблок, сколько мы сможем унести.
Рассматривая местные достопримечательности и жуя трофейную «антоновку», точь-в-точь, как хулиган Квакин из гайдаровского «Тимур и его команда», мы вышли к окраине леса.
На опушке, перед самым лесом, паслись гуси.
«Гуси-гуси! — Га, га, га! Есть хотите? — Да, да, да!»
Гуси были очень важными: с длинными шеями, белоснежными перьями и жёлтыми клювами.
Прав был старик Паниковский! Гусь — птица дивная! Крылышко! Шейка! Ножка!
Мы остановились и завороженно смотрели на гусей. А меж тем гуси приближались к нам, издавая шипящие звуки. Они явно было настроены агрессивно, давая нам понять, что мы вторглись на их территорию. Один из гусей приблизился к нам вплотную, и вдруг Лэбан схватил его за шею, прижал к себе что есть силы и вприпрыжку помчался в лес.
Не дожидаясь, когда в нас начнут палить из берданки, мы устремились вслед за ним.
Бежали мы что есть духу, до тех пор пока силы не покинули нас.
Первым на траву упал Лэбан, потом Стэп, а за ними и я. Лэбан опустил гуся на траву. Не давая птице возможности прийти в себя, Лэбан снял с себя голландку и набросил её на птицу. Лежали тихо, прислушиваясь ко всем шорохам. Мы ждали, что вот-вот из леса выскочит хозяин или хозяйка несчастного гуся и набросится на нас. Но ничего подобного не произошло. В лесу было тихо-тихо. Сквозь шелест ещё не опавшей листвы раздавалось щебетание птиц и карканье ворона.
— А на хрена ты гуся схватил? — нарушил тишину Стэп.
— Сам не знаю, представил его зажаренным на вертеле и схватил, — признался Лэбан.
— Если кто-нибудь из местных видел, что мы утащили гуся, нам конец! — повернувшись к Лэбану лицом, сказал я. — Ты это хоть понимаешь?
— Да никто не видел, не ссы! Мы его зажарим на вертеле и сожрём. А перья и кости закопаем в лесу. Никто ничего не докажет!
После чего Лэбан схватил несчастную птицу и ловким движением руки свернул ей шею…
Гусь лежал на траве бездыханный. А из моих глаз покатились слёзы.
— Зачем ты убил птицу? Что она тебе сделала?
Лэбан ничего не ответил, он молча взял бездыханного гуся и принялся его ощипывать.
Я отвернулся, чтобы не видеть, как белая птица превращается в груду из мяса и костей.
Через полчаса Стэп притащил сухие ветки, выложил из них костёр, а Лэбан, покончив с ощипыванием и разделкой птицы, соорудил что-то вроде вертела.
Затем Лэбан принялся зажаривать гуся.
Мы со Стэпом молча сидели и курили, наблюдая, как Лэбан медленно вращает вертел над костром.
Стояла чудесная осенняя погода.
Над нашими головами шумел жёлтой листвой маньчжурский орех. В синем небе медленно проплывали вечные странники — облака.
Дым от костра струился над нашими головами, и при каждом дуновении ветерка он менял своё направление, обдавая нас ароматом жареного мяса.
От запаха мяса у меня разыгрался зверский аппетит.
И вот наконец Лэбан сообщил о том, что дичь приготовлена.
К моему огромному стыду, я не смог отказаться от куска предложенного мне мяса птицы.
Поедая безвременно павшую от рук Лэбана птицу, я представлял себе, что мы — лихие разбойники, живущие в лесу, подобно Робину Гуду и его «лесному братству».
