Виола

Вдруг Соломон заметил своего верного слугу, Ванею, который молча стоял невдалеке, терпеливо дожидаясь, пока царь обратит на него внимание. В его позе не было ни дерзости, ни суеты — лишь спокойная готовность служить, и это молчаливое присутствие вернуло Соломона к реальности, напомнив о его обязанностях.

— Что тебе нужно, Ванея? — спросил царь, стараясь придать голосу привычную твёрдость.

— Мой господин, архитектор Хирам просит, чтобы его приняли. Это касается возведения восточных ворот храма, — почтительно склонив голову, ответил слуга.

— Пусть Хирам явится ко мне вечером. Да-да, пусть явится, я приму его, — рассеянно обронил царь, всё ещё ощущая в воздухе тонкий аромат цветов и голос девушки, будто они оставили после себя невидимый след.

Как только слуга удалился, Соломон обернулся к винограднику, надеясь, что девушка всё ещё стоит там, и он сможет хотя бы ещё раз взглянуть на неё, услышать ещё одну строчку её песни. Но виноградник был пуст.

Лишь лёгкий ветерок шевелил листья, да аметистовые ягоды тихо позвякивали, словно перешёптываясь друг с другом.

9

Вернувшись домой, Салманский вновь обратился к тому, что занимало его всё это время — книге о Соломоне.

Не раз он рвал всё в клочья и выбрасывал из окна, понимая, что никто не оценит его труда и что пишет он, в сущности, в стол. Но не проходило и дня, чтобы Салманский не возвращался к своему замыслу.

Как же завершить историю? Юноша беспокойно ходил по комнате, снова и снова садился за письменный стол, включал лампу с лимонным абажуром. Наконец он достал из стола зелёную папку с бумагами и взял рукопись, вдоль и поперёк исписанную корявым почерком. Многочисленные исправления и пояснения громоздились друг на друге, будто толкаясь и теснясь на странице. Некоторое время юноша пристально всматривался в неровные строчки. Вдруг, словно под властью озарения, он принялся торопливо исписывать страницу за страницей, спеша перенести на бумагу бесчисленные образы и мысли, вспыхивающие в его голове и стремящиеся вырваться на свободу.

Так прошло около часа. Однако усталость этого вечера взяла своё. Не дописав строки, Салманский выронил ручку и, неловко заваливаясь на стол, опрокинул чашку с недопитым, давно остывшим кофе. Он смутно увидел, как расплываются буквы и фразы, которые ещё недавно имели связь и смысл, как вместе с ними тает и меняет очертания окно, открывающее вид на ночной Невский, как растворяются голые стены, и пол зеркальный под ногами. Ещё минута — и юноша уже крепко спал, опустив голову на руки.

И вот он уже видит прохладный летний вечер. Догорающий закат сменяется бархатным покрывалом ночи, на котором сверкают и переливаются яркие звёзды. По тёмному каналу, мимо домов пурпурно-розового и золотистого цвета, освещённых коваными фонарями, плывёт лодка.

А рядом с ним всё время она — его милая Виола в ослепительно лиловом платье. Они сидят, глядя на небо, и молча благоговеют от его совершенной красоты, лишь временами оглядываясь на речную рябь, колышущую их искажённые отражения. Он вдыхает аромат её золотисто-каштановых волос, затуманивающий сознание, и чувствует, как её нежное плечо постепенно всё сильнее прижимается к его руке. «Наверное, ей холодно», — думает он и накидывает на неё свой чёрный пиджак, за что она одаривает его поистине ангельской улыбкой. Затем на него точно что-то находит, и он вдруг прерывает тишину, шепча одно из стихотворений Набокова:

Я пламенем моих бессонниц, хладом моих смятений творческих прильну, взгляну в тебя — и ты ответишь взглядом покорным и крылатым в вышину. Твои плеча закутав в плащ шумящий, я по небу, сквозь звездную росу, как через луг некошеный, дымящий, тебя в свое бессмертье унесу…

Спустя некоторое время их губы сливаются в поцелуе. И ему уже мнится, что это происходит и не в Петербурге вовсе, а в самой Венеции.

Вдруг они оказываются в комнате. Виола в лунном сиянии стоит у окна спиной к Салманскому. На ней — жемчужная ночная рубашка из тонкого шёлка. В серебряном свете, струящемся из окна, юноша видит сквозь ткань её силуэт и мягкие округлые изгибы груди и бёдер.

Она чуть выгибается и поднимает руки к волосам, чтобы вынуть заколки. Одна из бретелек спадает, обнажая нежное матовое плечо. Каштановые волосы рассыпаются по спине.

Салманский подходит к ней и медленно спускает с плеча вторую бретельку. Жемчужный шёлк с тихим шелестом падает у её ног. Юноша, как заворожённый, вдыхает тёплый аромат её кожи и нежно прижимается губами к маленькой родинке на шее.

Затем Салманский резко открывает глаза и видит занавешенный паутиной угол и металлическую решётку на окне. А вместо манящих сладостных благовоний — затхлый запах удушающей несвободы. Наконец юноша просыпается весь в ледяном поту, и, проведя дрожащей рукой по смятой постели, понимает, что совершенно один. Только гордая затворница Луна по-прежнему всматривается в окно, прикрытое сетчатой занавеской.

А на краю стола, среди небрежно разбросанных бумаг (большая часть которых была безжалостно им разорвана), лежит письмо, которое он написал ещё несколько месяцев назад, но так и не решился отправить:

«Здравствуйте, Виола!

Если я оскорбил вас чем-то во время нашей прошлой встречи, то прошу простить меня… Я просто безнадёжно вами болен, и в этом не нахожу ничего удивительного… Вы так очаровательны, необыкновенны, обладаете утончённым вкусом, а вашему незаурядному и живому уму остаётся только завидовать! Разве я мог пройти мимо такой девушки… мимо той, что воплощает в себе всё самое заветное и прекрасное. Словом, являет собой несравненный идеал, о котором может только грезить такой незадачливый вроде меня?

И даже узнав, что вы замужем, я так и не смог вырвать из сердца это чувство, оно продолжает жечь меня изнутри. Но отчего же вы сразу не сказали мне об этом? Впрочем, это уже не имеет значения. Одно лишь меня тревожит. Если бы я только знал, что вы счастливы, пусть даже и с другим, мне было бы проще отпустить вас навсегда, смириться с тем, что вы не моя. Но что-то подсказывает мне, что это не так. Во время нашей последней встречи вы показались мне не такой счастливой, как тогда, на концерте. Если бы я только знал, в чём причина… Надеюсь, мы ещё встретимся и сможем объясниться…

Преданный ваш поклонник и ценитель английской литературы.»

***

Первые лучи осеннего солнца, тонкие и золотисто-прохладные, осторожно проникли сквозь ажурную занавеску, будто не решаясь нарушить хрупкий полумрак комнаты Салманского. Они легли неровными пятнами на старый паркет, скользнули по корешкам книг на полке, высветили тонкую пыль, лениво кружившуюся в воздухе, и наконец коснулись лица юноши, заставив его невольно поморщиться. В этой утренней тишине внезапно раздался громкий, настойчивый звонок — резкий, почти дерзкий, он безжалостно ворвался в остатки сновидений. Салманский вздрогнул, ещё не до конца вырвавшись из вязкой полудрёмы, и сперва подумал, что это будильник, который он, как обычно, забыл отключить. Но, с усилием приоткрыв один глаз и протянув руку к тумбочке, он увидел экран телефона и прочитал: «Мама».

Сердце на мгновение сжалось от смеси вины и лёгкой досады — он и правда давно не звонил, всё откладывал, прячась за вечной отговоркой о нехватке времени. Немного помедлив, будто надеясь, что звонок прекратится сам собой, юноша всё же поднёс телефон к уху и ответил сонным, чуть хриплым голосом:

— Да...

— Сыночек, дорогой, и почему ты мне не звонишь? — голос матери звучал одновременно ласково и укоризненно, в нём слышалась та самая нотка, от которой у Салманского всегда становилось немного не по себе. — Я тут сижу, думаю о тебе, переживаю... Ты хоть ешь нормально?

— Занятия, мам, — пробормотал он, пытаясь собрать мысли в кучу и одновременно придумать что-то более убедительное.

— Вернулся бы ты домой... А? Что молчишь? Опять в своих книжках утонул?

Салманский прикрыл глаза, чувствуя, как наваливается усталость — не физическая, а какая-то глухая, душевная. Он хотел сказать что-то тёплое, успокоить её, но слова будто застряли в горле, тяжёлые и неуклюжие.

— Мам, мне пора... в библиотеку! Надо подготовиться к докладу, — выпалил он, хватаясь за эту причину, как за спасительный плот.

— Вот так всегда! Эти книжки тебе важнее родной матери! — в голосе матери проскользнула обида, острая и колкая, словно маленькая заноза.

— Потом перезвоню, честно, — поспешно перебил он, уже чувствуя, как внутри поднимается раздражение — не на мать, а на самого себя, на эту вечную неспособность найти нужные слова. — Извини. Пока.

Он нажал кнопку отбоя и с досадой оттолкнул от себя телефон, будто тот был виноват во всём происходящем. Ещё немного полежал на диване, безучастно глядя в одну точку на потолке — в причудливом узоре трещин ему вдруг почудилось лицо кого-то из преподавателей, строго взирающее на него с упрёком. Салманский ненавидел рано просыпаться: утро всегда казалось ему враждебным, слишком ярким и шумным, оно требовало от него бодрости и собранности, которых в эти часы в нём не было и в помине. Из-за этого он часто пропускал первые пары, что порой крайне осложняло его и без того трудные отношения с преподавателями — те смотрели на него с плохо скрываемым неодобрением, будто видели в нём воплощение всех студенческих пороков.