Виола

— Ага, точно...

— А почему, собственно, в стол? Полагаете, никто не оценит?

— Скорее, не всякий поймёт! — Салманский усмехнулся, потёр замёрзшие ладони и спрятал их в карманах. — Кстати, а вы что преследуете в творчестве? Какова ваша основная идея?..

— Красоту, — ответил Алексей без раздумий, даже не поморщился от того, как это громко прозвучало.

— Красоту? — переспросил Салманский, будто не расслышал.

— Ну да, — закивал Алексей. — Звучит, наверное, слишком высокопарно, но я правда как будто ей служу. Неважно, в чём она — в цветке, в статуе, в случайном луче света. Но для меня красота без чего-то настоящего, вообще не красота, а так... пустышка.

Помолчал немного и потом уже совсем другим, будничным тоном начал:

— Помню, было начало августа. Лето уже вроде и подустало, но вечерами ещё тепло, а в воздухе уже эта первая осенняя прохлада чувствуется. В тот вечер мне просто хотелось уйти от всего этого городского шума, подышать нормально. Ну, насколько в городе вообще можно дышать. Хотелось тишины. Такой, которая в центре города звучит особенно громко, если прислушаться. И ещё хотелось просто поднять голову и посмотреть на звёзды — они в такие тихие вечера будто ярче становятся.

Он шёл тогда по этим дворам, зажатым между многоэтажками. Дома эти серые, старые, фасады выцвели от дождей и времени. Редкие окна светились тускло, как будто кто-то там сидел и не решался включить свет поярче. Фонари стояли с мутными плафонами — свет у них был какой-то приглушённый, будто они сами не хотели мешать этой тишине. Скамейки кованые, в росе, выглядели заброшенными, будто их давно никто не трогал.

И вот в тот момент всё это казалось таким обыденным, даже унылым. И сам себе он казался каким-то лишним, будто просто тень, которая скользит между домами и никому не нужна. И вдруг — его будто изнутри обожгло. Жар такой внезапный, что колени подкосились. На секунду мир будто замер, а потом до него дошло: это не от температуры, это от потрясения. И причина всему — запах. Тонкий, но настойчивый, прямо в душу забирался.

Это была ночная фиалка. Он её сначала и не заметил — она там в полумраке притаилась, почти сливалась с тенью. А потом лунный свет её выхватил — и лепестки будто заиграли, как маленькие самоцветы. Запах был такой густой, такой живой, что казалось, он может эту серость вокруг просто растворить. И вдруг все эти обычные вещи — дома, фонари, скамейки — стали какими-то другими. Будто сквозь привычную оболочку проступило что-то ещё, что-то настоящее.

— Не знаю, смогу ли я это как следует передать, — закончил Алексей, чуть смутившись, — но я это мгновение берегу, как что-то очень хрупкое...

Да, служение Искусству должно быть столь же трепетным, как робкое прикосновение к цветку или мысль о единственной возлюбленной!

3

— Согласен! Кроме того, воспеваемый вами цветок напомнил мне о моей любви... — Салманский вдруг быстро наклонился и поднял что-то с земли — будто какая-то вещица, тускло блеснувшая под скамейкой, вдруг привлекла его внимание. Он повертел её в пальцах, и на мгновение в его взгляде мелькнуло что-то детское, почти радостное, словно он надеялся отыскать в этой безделушке знак, давно забытое обещание. Но уже в следующий миг лицо его снова застыло, став непроницаемым, как маска.

— Должно быть, у вас есть девушка?! — спросил Соловьёв, невольно подавшись вперёд, захваченный этой внезапной переменой.

— Была, — мрачно ответил Салманский, смотря куда-то вдаль потухшим взглядом, будто видел не городской парк с его пыльными аллеями, а совсем другой, выжженный пейзаж — тот, что остался в его памяти.

— Что с вами?! — в недоумении начал расспрашивать собеседник, — Вы будто в глаза Смерти заглянули.

— А почему бы и нет! — не то с болезненной иронией, не то с предельным отчаянием отвечал Салманский, сжимая в кулаке небольшую горсть песка, который медленно струился сквозь его пальцы, — во всяком случае я бы уже находился в сырой земле, а не в том аду, где пребываю теперь. Ибо прах ты, и в прах возвратишься.

— Рассказывайте...

— Хм... Вы действительно хотите услышать этот бред влюблённого?

— Да.

— Что ж, хорошо. Я жил в обычной маленькой провинции среди рабочих, и моя жизнь мало чем отличалась от их жизни. Да и сам я был довольно грубым и невежественным — даже говорил не всегда грамотно. Но внутри меня жило нечто, что выдавало мою истинную сущность. Наверное, это была тяга к знаниям и желание вырваться из рутины, в которой я словно оказался заперт, как в тюрьме. Она напоминала старый монохромный фильм, где все кадры повторяются, а финал заранее известен.

По мере того как эта жажда познания росла, моя речь становилась правильнее и выразительнее. Я ловил новые слова, словно рыбак ловит рыбу, бережно складывая их в воображаемый сачок. А потом, в тишине своей комнаты, разбирал их и пробовал на вкус. Но сам бы я с этим не справился, мне помогла одна девушка. Её звали Нелли, это была миниатюрная девушка с огромными янтарными глазами, такими глубокими, что в них можно было утонуть, такая хрупкая, что ей нельзя было дать больше четырнадцати или пятнадцати.

Помнится, я встретил её впервые в Крыму, стоящую на пирсе и обласканную южным солнцем. Она была в лёгком золотистом платьице, которое развевалось на ветру, словно крыло бабочки. Лучи догорающего дня кокетливо скользили по её смуглым плечам, играя на коже тёплыми бликами, а длинные волосы искрами развевались на фоне утихающего зелёного моря, становясь почти одного цвета с водой. Она долго вглядывалась куда-то вдаль, туда, где небо сливалось с горизонтом, и казалось, что она пытается разглядеть в этой бесконечной синеве ответы на вопросы, которые ещё не успела задать. Не знаю, должно быть, думала о чём-то, хотела побыть наедине с собой... А я стоял в нескольких шагах, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это мгновение, и понимал, что если сейчас не подойду, то буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Я полюбил её бесповоротно! Полюбил её взгляд, в котором смешивались детская наивность и какая-то древняя мудрость, её пухловатые губы, которые она чуть поджимала, когда задумывалась, аромат волос, от которых исходил столь дорогой для меня запах духов — тонкий, едва уловимый, как воспоминание о лете, и сами эти цветы — фиалки. Она обожала фиалки и всегда носила с собой маленький букетик, засушенный между страницами старой книги.

Бывало, кто-нибудь из нас договаривал фразу другого или вовсе срывал, что называется, с языка. Мы тянулись друг к другу так пылко, точно те самые половинки, если хотите, разводные мосты, которым суждено было соединиться, но судьба каждый раз откладывала этот момент, словно проверяя нашу решимость. Мы могли часами сидеть на берегу, слушая, как волны шепчут свои бесконечные истории, и молчать, потому что слова были лишними — наши взгляды говорили больше, чем любые признания.

Однако этого не случилось. Её религиозные, или, вернее сказать, псевдорелигиозные родители были против наших встреч. Они видели во мне угрозу их устоявшемуся миру, в котором чувства должны были подчиняться строгим правилам, а любовь — быть тихой и незаметной, как тень в углу комнаты. Они прятали Нелли от меня, запирали её в доме, убеждая, что я — искушение, посланное дьяволом, чтобы сбить её с пути. В общем, как это часто бывает, нас разлучили, и каждый день без неё стал похож на бесконечный коридор, в котором эхо наших разговоров постепенно затихало, пока не исчезло совсем.

А потом случилось непоправимое, то, что до сих пор омрачает моё существование... она умерла. Как мне передали: от сложной формы порока сердца — диагноз прозвучал как приговор, сухой и безликий, словно речь шла не о жизни, а о сломанной вещи, которую проще выбросить, чем починить. С тех пор стрелки всех на свете часов для меня остановились, а для остальных они по-прежнему бежали, бежали, словно поезда, бегущие по одним и тем же путям — по тарелке большого циферблата, отсчитывая секунды, которые мне больше не были нужны.

В тот роковой день, когда я узнал, что моей Нелли больше нет, я отрёкся от Бога, я не в силах был верить в того, кто отнял её у меня. Боль была такой острой, что казалось, будто кто-то вонзил мне в грудь раскалённый клинок и медленно поворачивал его, чтобы я почувствовал каждую грань своей утраты. И потом, я ведь чувствовал всё это омерзительное людское лицемерие. О да, меня буквально наизнанку выворачивало, когда они, при любом удобном случае, прикрывались Его именем, произнося пустые слова утешения, за которыми не было ни капли искренности. «Так было угодно Богу», — говорили они, и эти слова звучали для меня как издевательство, как насмешка над тем, что я потерял.

Прошло два года, и я переехал в Петербург, который мы так мечтали увидеть вместе с ней. Я надеялся, что этот город, полный истории и тайн, сможет заглушить мою боль, но вместо этого он лишь усилил её, став огромным зеркалом, в котором отражалась наша несбывшаяся мечта. На улице стояла тёплая весна, по вечерам до одури заливались соловьи, их трели звучали так громко, будто они хотели перекричать тишину, которая поселилась в моей душе. Ошалевшие от счастья влюблённые сидели на новеньких скамейках, смеялись, строили планы, и их радость казалась мне почти неприличной — как смех на похоронах.

Цвели скромные фиалки, но и они, и их мучительно-сладостный запах, напоминали мне о ней, покуда не настал день, и я не воскресил её в другой.

4

Итак, полтора года назад, в один из тех майских петербургских дней, когда воздух уже дышит приближающимся летом, но ещё хранит в себе прохладную свежесть весны, я неспешно бродил между рядами книжного магазина, вдыхая густой, чуть терпкий аромат типографской краски и старой бумаги — запах, который всегда действовал на меня как заклинание. Я присматривал себе очередную книгу, привычно скользя взглядом по корешкам, выискивая среди них что-то, что сумеет зацепить, пробудить в душе давно уснувшие струны.

Но вскоре мне стало не до чтения. Справа от меня неожиданно возникла прелестная девушка — она стояла, слегка склонив голову, и внимательно рассматривала томик Шекспира сквозь небольшие линзы в тонкой оправе. Насколько я понял, это была его знаменитая пьеса «Буря». В тот миг весь магазин будто замер, время остановилось.

Вы бы видели эту маленькую нимфу! Она будто выбежала из-за кулис, нарушив привычную тишину зала своим лёгким, почти неслышным шагом, и своим лучезарным видом придала этому залу какой-то особый, доселе неведомый блеск. Казалось, она реальнее всех окружавших меня «красоток», ибо на её фоне они были не более чем пустые куклы, лишённые души и внутреннего света. В ней же чувствовалась какая-то неуловимая магия, словно она принадлежала не этому миру, а какой-то иной, более возвышенной реальности.

О, боже, а какое у неё было прекрасное лицо! Какие волшебные глаза, напоминающие небесную лазурь, окаймлённые длинными и чёрными, как ночь, ресницами, которые отбрасывали лёгкие тени на её щёки, придавая взгляду загадочность и глубину. Её щёчки напоминали не то гранаты, не то рубиновые яблоки, разгорячённые жарким июльским солнцем, — в них играл нежный румянец. А нежно-розовые лепестки губ переливались, как морские кораллы, маня и одновременно оставаясь недоступными, словно напоминая о хрупкости и драгоценности момента.

Её сверкающие волнистые локоны, отливавшие то золотом, то медью в мягком свете ламп, струились по гладкой, как слоновая кость, шее и бархатным плечам, создавая вокруг неё ореол таинственности. А какая у неё была фигурка, какие точёные ножки, принадлежавшие, как мне казалось, той самой Нелли, которую я когда-то осыпал пылкими поцелуями! На мгновение прошлое и настоящее сплелись в причудливый узор, и я почувствовал, как сердце сжалось от смеси ностальгии и нового, зарождающегося чувства.

На мгновение я даже ощутил тонкий аромат фиалок, напомнивший об утраченной любви, о тех днях, когда мир казался проще, а чувства — чище и искреннее. Этот запах, едва уловимый, но такой пронзительный, будто материализовался из моих воспоминаний, окутал меня лёгкой грустью и одновременно надеждой.

— Увлекаетесь Шекспиром? — спросил я, едва скрывая неловкость, которая внезапно охватила меня, словно я снова превратился в застенчивого юношу, не знающего, как начать разговор с понравившейся девушкой.

— Да, — хрустальным голосом ответила незнакомка, и её голос, чистый и звонкий, как колокольчик, отозвался где-то в глубине моей души. — По-моему, гений такого поэта сложно переоценить. Но это далеко не единственный поэт, который меня волнует... — закрыв книгу, заметила она, и в её жесте чувствовалась не просто привычка, а бережное отношение к слову, к каждой строчке, к самой сути литературы. — Я бы выделила ещё, как минимум, двух: Китса и Дикинсон!

— Любопытное совпадение: мне Китс тоже очень близок, причём наравне с Данте, Шекспиром и Гёте! Да, и фигура мисс Дикинсон всегда вызывала трепет во мне и связывалась с чем-то неземным и загадочным... Погодите, но вас действительно такое интересует?! — воскликнул я, не скрывая удивления, которое граничило с восхищением.

Она кивнула, её глаза на мгновение вспыхнули, отражая внутренний огонь, который горел в ней. Затем с коротким смешком, лёгким и непринуждённым, произнесла:

— А что вас так удивляет?!

— Ну не знаю, просто я полагал, что нынешней молодёжи это представляется... ну, по меньшей мере, неинтересным, скучным, — признался я, чувствуя, как слова застревают в горле, потому что понимал, насколько поверхностным и даже обидным могло прозвучать моё предположение.

— Меня не интересует, — с невероятной твёрдостью возразила девушка, и в её голосе прозвучала такая уверенность, что я невольно проникся к ней ещё большим уважением, — не интересует современная литература, если вы об этом.

— Неужели вы находите?.. — недоумевая, спросил я, всё ещё пытаясь осознать, как в этом мире, где всё стремилось к упрощению и мгновенному удовольствию, могла существовать душа, жаждущая глубины и сложности.

Помню, как я, стараясь хоть как-то сгладить неловкость, которая вдруг повисла между нами, принялся горячо советовать лучший перевод выбранного ею произведения. Я цеплялся за эту тему, будто она была спасительной нитью, способной удержать ускользающий момент, — и в то же время отчаянно хотел продлить этот удивительный, ни на что не похожий разговор.

С всё возрастающим увлечением я рассказывал ей о творчестве Шекспира, с жаром повторяя его бессмертную мысль о том, что мир — театр, а мы, люди, в нём лишь актёры. В тот миг мне казалось, что эти слова удивительно точно описывают всё происходящее: и эту встречу, и зыбкую, почти нереальную атмосферу, в которой мы будто играли свои роли, сами не зная сценария. Она слушала, чуть склонив голову, и в её взгляде читалось то ли искреннее любопытство, то ли тихое удивление — и от этого я говорил ещё вдохновеннее, сплетая в единый узор имена шекспировских героев, сюжеты и вечные темы, которые не теряют своей силы сквозь века.

Но внезапно откуда-то издалека донёсся чей-то голос — чёткий, настойчивый, совершенно чуждый нашей хрупкой гармонии. Он ворвался в наш маленький мир, словно грубый занавес, резко опущенный в самый напряжённый момент спектакля. Она вздрогнула, на мгновение замерла, будто пытаясь удержать ускользающие нити разговора, а потом, подобно призрачной луне, медленно скрылась из виду — точно ушла за кулисы, растворившись в полумраке.

И когда она исчезла, осталось лишь щемящее ощущение чего-то недосказанного, незавершённого — словно финал пьесы оборвали на полуслове, не дав героям договорить самое важное.

Да, нас всегда интересует что-то неведомое, то, что находится по ту сторону нашего понимания, скрывается за едва прозрачными шторами и лишь изредка обнажается перед зеркальным озером, являя ему свою девственную красоту. О, это способно увлечь куда больше, нежели то, что уже хорошо нам знакомо.

А между тем незримый певец, таящийся под сводом шёлковой листвы, пел свою серенаду, как никогда, проникновенно! Потом, уже в залитой серебром комнате, я лежал в кровати и с каким-то особым трепетом лелеял мысль о застывшем мгновении… о вечном благоухании, которое не давало мне заснуть и тем самым погружало в мучительную, но на удивление сладостную лихорадку.

И было в этом что-то таинственное и вместе с тем опьяняющее, как сами фиалки, похожие на многогранные аметисты, перед которыми я благоговел, точно мальчишка!

Признаться, я не спал всю ночь... всё думал об этой прекрасной незнакомке, чьи ресницы так покорно склонялись над озером слов, словно черпая из него мудрость и вдохновение. Её бездонные глаза были повсюду: в отблесках лунного света на стенах, в тенях, танцующих на полу, в каждом шорохе ночного города. Казалось, я видел её во сне, а неожиданно пробудившись, вновь искал с ней встречи, надеясь, что судьба подарит мне ещё один шанс прикоснуться к этой загадке, разгадать которую было, пожалуй, самым желанным и одновременно самым недостижимым желанием в моей жизни.

5

Но она исчезла, рассеялась, как мираж в раскалённом воздухе или тень, которая скользит по стене и блекнет, если её хозяин переходит в иное место. Она не просто ушла — она растворилась, оставив после себя лишь лёгкое эхо в памяти, едва уловимый след, который то и дело мерещился мне в случайных прохожих, в отблесках витрин, в шелесте страниц.

Она казалась мне лиловой грёзой, которая вдруг забрела на чуждую ей территорию и, побыв одно мгновенье в нашем реальном, но порой таком тусклом и будничном мире, испарилась, подобно благоуханному фимиаму, поднимавшемуся тонкими струйками к потолку и таявшему в воздухе. И всё же, как ни парадоксально, она таила в себе куда больше реального, чем окружавшая меня явь. В ней была та самая подлинность, которой так не хватает в повседневной суете, — подлинность чувства, мысли, взгляда, слова. Её образ, хрупкий и невесомый, словно сотканный из лунного света и аромата фиалок, преследовал меня, всплывая в самые неожиданные моменты: в случайной фразе, в мелодии, в оттенке вечернего неба.

А спустя два месяца, в начале июля, когда город уже вовсю купался в золотисто‑розовых закатах, а воздух был напоён запахом нагретого камня и цветущей липы, я наткнулся на любопытную афишу, приклеенную к стеклянной витрине небольшого кафе. Крупные буквы, будто выведенные чьей‑то уверенной рукой, бросались в глаза:

«МЕЖДУНАРОДНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ ВИОЛОНЧЕЛЬНОЙ МУЗЫКИ VIVACELLO!

НЕ ПРОПУСТИТЕ! ТАКОГО ВЫ ЕЩЁ НЕ СЛЫШАЛИ!»

Слова эти звучали как обещание чего‑то необыкновенного, как тихий зов, которому невозможно было не последовать. И я поддался этому зову. Так я оказался на концерте в одной из петербургских филармоний.

На сцене выступала виолончелистка, и что‑то в её облике сразу же заставило моё сердце забиться чаще. Лицо показалось мне знакомым, будто я видел его прежде — в том самом книжном магазине, среди полок, пахнущих бумагой и временем. На ней было ярко‑лиловое платье, цвет которого напомнил мне о грёзах и сумеречных садах, о тех мгновениях, когда реальность становится тоньше и сквозь неё проглядывает иная, более глубокая правда. Её дивную причёску держала прелестная заколка в виде цветка — такого же лилового, как и платье, словно маленькая тайна, спрятанная в волосах.

Виртуозная игра девушки вселяла странную уверенность: рядом с ней, пусть даже и на расстоянии, я чувствовал себя настоящим маэстро, способным слышать и понимать то, что скрыто от других. Каждый звук виолончели проникал в самую глубину души, отзываясь в ней давно забытыми воспоминаниями.

«Откуда эти звуки? Откуда эта, точно льющаяся с небесного кувшина, сладкозвучная и до самозабвения упоительная музыка? Такая знакомая и вместе с тем неизвестная, такая печальная и всё же не без надежды?» — с замиранием сердца спрашивал я сам себя и не находил ответа. Слова растворялись в музыке, уступая место чувству, которое было сильнее любых определений.

Она исполняла известное произведение «Ave Maria», перед которым я благоговел и порой не мог сдерживать слёз — не от горя, а от той пронзительной красоты, которая одновременно ранит и исцеляет, напоминая о чём‑то бесконечно важном и почти утраченном. Мелодия обнимала душу, словно возвращая её к истокам, к тем мгновениям, когда мир был чище и светлее.

Какое‑то сладкое воспоминание не давало мне покоя, настойчиво стучась в сознание, требуя, чтобы его вспомнили, вытащили из темноты забвения. Я уже постепенно начал воскрешать что‑то в памяти, осторожно поднимать из самых глубин то, что напоминало мне прекрасный, но потерянный рай.

И вдруг, словно вспышка озарения, меня осенило: «Это она... Это в самом деле она!»

И в эти минуты… и в эти самые минуты она вдохновила меня на подобные строки:

Мой ангел, свет небесный, коснись меня, коснись… сыграй былую песню, чтоб слёзы пролились! О юных, о влюблённых, в таинственном саду, и пусть неясный сон ты — но рад я и тому. Волнуют ароматы с вечерней тишиной, зарделись и гранаты с улыбкой неземной. Тебя пред аналоем услышу с высоты, звучание виолы, незримой красоты.

Однако вскоре она почему-то резко прервала игру и, не оборачиваясь, удалилась со сцены — так стремительно, будто внезапный порыв ветра сорвал её с места. Я замер на мгновение, сбитый с толку этой неожиданной тишиной, которая вдруг повисла там, где только что звенели ноты, а потом, очнувшись, бросился к фойе. Сердце колотилось где-то у самого горла, подгоняя меня вперёд.

К счастью, я успел застать её у самого выхода — девушка как раз набросила на плечи лиловую накидку, торопясь уйти. Ткань мягко легла на её плечи, оттеняя бледность кожи и подчёркивая тёмные локоны, выбившиеся из причёски. Она двигалась быстро, почти порывисто, словно стремилась укрыться от чьих-то взглядов — или, быть может, от собственных мыслей.

Вокруг было много людей: зрители неспешно расходились, обсуждая концерт, кто-то смеялся, кто-то спорил о трактовке произведения, но я не замечал никого, кроме неё.

Затем, едва успев осознать свои действия, я буквально подлетел к ней — как обычно подлетают мотыльки на манящий их свет, не думая о том, что могут обжечься. Расстояние между нами растаяло в несколько стремительных шагов, и вот я уже стоял перед ней, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Можно вас?! — с волнением вскрикнул я сквозь проходящую мимо нас толпу, чуть не столкнувшись с какой-то экстравагантной дамой в странной шляпке.

Она вздрогнула от неожиданности, но тут же сдержанно улыбнулась, будто привыкла к тому, что поклонники спешат за ней после выступлений.

— Да, конечно! Вы что-то хотели?.. — не без удивления произнесла девушка тихим приятным голосом, в котором слышались отголоски только что сыгранных мелодий — то ли грусть, то ли затаённая радость.

— Ваше выступление было очаровательным! — выпалил я, не давая себе времени на раздумья. — Не поверите, но это любимое моё произведение, впрочем, как «Пассакалия» и «Адажио», которые, вероятно, вы также исполняли. Но почему вы ушли со сцены?! Мне показалось, будто что-то внезапно вас огорчило...

В этот момент она опустила глаза, и на её лице вспыхнул лёгкий румянец — такой нежный, что он напомнил мне рассветные оттенки на лепестках пиона. Она чуть помедлила, словно взвешивая, стоит ли делиться своей тайной с незнакомцем, а потом тихо ответила:

— Благодарю вас! Это долгая история... и, боюсь, не самая весёлая.

Я почувствовал, как внутри шевельнулось острое желание защитить её от этой невысказанной печали, хотя я и сам едва её знал .

— Прошу прощения, но вы меня не помните?.. — рискнул спросить я, вглядываясь в её черты, будто надеясь отыскать в них отголосок той весенней встречи.

Казалось, я пытался угадать ответ прежде, чем он слетит с её удивительно очерченных губ, — и в эти секунды время будто замерло.

— А мы знакомы?! — чуть приподняв брови, переспросила она, в её взгляде мелькнуло искреннее недоумение, смешанное с любопытством.