Прощание

Но свернешь с проселка – получишь пулю, вон одного, шагнувшего в горох, немцы пристрелили. Ешь глазами и не смей превращаться в доходягу. Отвратительное словцо, неизвестно как попавшее в армейский обиход. Нет, я не доходяга, еще потягаюсь со смертью, еще повоюю. Только бы не оступиться, не упасть. Только бы товарищи не покинули. Нет, товарищи не оставят в беде. Но что они могут? И что он может для них? Одно они могут все – держаться до конца.

С проселка повернули на тракт – каменные плиты были накатаны, черно блестели, как смазанные маслом, и будто поэтому ноги еще больше скользили, разъезжались. По тракту грохотала танковая колонна, и черешни по обочинам в испуге подрагивали листочками. Скворцов скользил подошвами, подламывался в коленях, но он был почти равнодушен к танкам, скрежещущим, ревущим, рождающим вихри. Подбеленные стволы, ветки и листики подрагивали, а плодов не видать: проезжие и прохожие попользовались, птицы склевали. Тракты на Волыни обсажены черешнями – рви и ешь сколько влезет. Ведро бы съел, проглотил бы с косточками. Как же сосет голод!

Блеснул пруд, и пленные посыпались к нему с насыпи. Конвойные орали, били прикладами, протарахтела предупредительная очередь, но остановить людей было нельзя. Им, полсуток не сделавшим глотка, вода была важней, чем жизнь. И немцы это поняли, смирились. Скворцов стоял на коленях, зачерпывал теплую мутную воду и пил, пил. Потом наклонился еще ниже и пил прямо из пруда. Неотрывно, взахлеб. Пил, будто ел, – набивал живот водой. И голод будто приглох.

От пруда отрывались отяжелевшие, со вспученными животами, кто имел фляги – наполнил. Карабкались на насыпь, подгоняемые теми же криками и ударами конвоиров. На тракте кое-как построились в колонну – и задвигались, заколыхались. И на этот раз Скворцов, Лобода и рыжий пехотинец, которого звали Митей, оказались в последних рядах.

Солнце жгло, выпитая вода выходила по́том – заливало глаза. А в желудке все тот же кирпич – давит, гнет своей прямоугольной тяжестью. Вода в брюхе булькает в такт шагам. И словно та же вода струится перед взором – над трактом, на весу. И Скворцов, что бредет в толпе пленных, задыхающийся, скрюченный, вспоминает: рубит строевым на плацу, а оркестр сверкает медью, а курсанты поют в лад трубам:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,Преодолеть пространство и простор.Нам разум дал стальные руки-крылья,А вместо сердца – пламенный мотор.

И старшина-сверхсрочник, перекрывая пение, командует: «Р-раз! Р-раз! Р-раз, два, три! Левой, левой!» Курсант Скворцов с рвением тянет носок, впечатывает подошву в асфальт, преданно косит на старшину, поет во всю глотку. И уж как ему хорошо: майские кумачи, медь оркестра, на трибуне училищное начальство, перед трибуной рубят строевым будущие пограничные командиры. Неважно, что песня о летчиках, а они пограничники. Важно, что и у них стальные руки, а вместо сердца – пламенный мотор. Р-раз, р-раз, два, три, левой, левой…

Что, он в плену? Конвойные гонят, безоружного и бессильного? Куда гонят? В лагерь, в тюрьму. А может, и расстреляют. Он же лейтенант, комсостав, член ВКП(б). И документы все при нем, в левом кармане, нагрудном, у сердца. Да не мотор оно, сердце, а человечья плоть – тонкая, ранимая, кровоточащая…

Сошли с тракта, потащились по большаку, тоже обсаженному черешнями, к лесу. Куда все-таки идем? Солнце то слева, то справа, то бьет в зрачки. И от этого чередования еще невыносимей кружится голова.

Лес, синий, густой, зовущий тенью, вставал впереди, приподнимаясь и расширяясь постепенно. Там, едва вступили в застойные, душные тени берез и кленов, все и случилось.

14

Ей-богу, я не ожидал этого. Плелись, плелись – и вдруг стрельба. Немцы, по-моему, тоже были поражены. Если по порядку, то так: шкандыбаю, лейтенанта поддерживаю, и он шкандыбает. Честно: если бы не Митька, я б один не управился с лейтенантом, шибко худо было ему временами, ох и худо. Вроде даже без сознания, глядит, как сквозь пленку какую, либо вовсе не видит, однако ноги переставляет. Упаси свалиться либо отстать, таких пристреливали. Упал кто – немец подходит и одиночным выстрелом из автомата в затылок. Отстал – пулю в лоб. Вот и вся разница… А так немцы шли спокойненько, курили сигареты, пили из фляг, рассказывали что-то, смеялись, а когда надо, подходит и стреляет без предупреждения.

Пятерых уже пристрелили. Мы ушли, а те, пятеро, остались валяться на дороге, у обочины, и не оглянуться на них. Да и к чему оглядываться?

Немцы шли в основном впереди колонны – человек шесть, по одному – по бокам и пара – сзади. Может, я потому и боялся обернуться, что и за спиной были немцы? Тогда я не думал про это. Думал про другое. Думал: Господи Боже, черт-дьявол, ну сделайте что-нибудь, чтобы нам спастись. Бог или черт, пособите нам бежать, ну что вам стоит? Честно: надеялся, что-нибудь сделается так, что сумеем утечь. И когда услыхалась пальба, смикитил: вот оно!

Стреляли из лесу по передним конвойным, те враз начали отвечать очередями. Пленные попадали, чтоб не схлопотать чью-то пулю. Немцы, которые шагали сбоку и позади нас, побежали вперед. Стрельба, крики, неразбериха. Начальник заставы кричит:

– Павло, в лес!

Машет рукой и ползет к обочине. Я враз смикитил: под шумок смыться! Машу Митьке: за нами давай. А он лежит, как пригвожденный, зыркает, но не ползет. Испугался, пережидает или еще что-либо. Скатились мы в канаву, а по ней – дальше, дальше. После начальник заставы поднялся и, пригнувшись, перебежал в чащобу. Я – за ним. А на большаке и с другой стороны леса пуляют, шумят. Лейтенант ломит по кустарнику, вот-вот упадет, однако не падает. И я подивился: откудова ж у него силы объявились? А удивляться было нечему: я тож пораненный, ослабелый, а пер-то как, кусты аж трещали. Потому замаячила свобода, тут и мертвый встанет и побежит!

А мы ж не мертвые, мы живые! И мы ломили через кусты, как медведи. Ветки хлещут, сучки царапают, кровенят. Поскорее и подальше, вглубь, вглубь! Не гонятся ли за нами? Вроде бы скрозь наш треск слышу чужой. Вроде бы кто-то ломит следом. Нет, это чепуховина, это только мерещится. Мы одни. Но когда остановимся? Я уже при последнем издыхании, начальник заставы все бежит. Вот двужильный!

И лишь подумал я так, лейтенант рухнул. Подбегаю: стонет, хрипит, на губах пузырится пена. Приподымаю ему голову, сую фляжку. Отпивает, откидывается. Сам пью и опускаюсь, почти падаю на мох. Сердце – как колокол. Мерещится: его могут услыхать немцы. Хоть и не погнались за нами, но остаются где-то там, на большаке, не так уж далеко. А ежели хватятся? И пойдут по нашим следам да с овчаркой? Ну, овчарки, положим, у них нету. Так и без нее могут настигнуть. Надо дальше уходить. Но и встать сейчас не смогу, не то что идти либо бежать. А может, и другой кто из пленных дал деру? Почему бы и нет при том шухере, который кто-то устроил немцам? Не мы же одни такие умные. Что там за перестрелка, чем все кончилось? Митька, дурак, остался, не побежал. Эх, жалко растяпу. Но не тянуть же его за рукав! Тут соображать нужно было…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Так в документе.

2

ВНОС – воздушное наблюдение, оповещение и связь.

3

ОУН – Организация украинских националистов, образована в 1929 году из Украинской военной организации (УВО) с центром в Берлине. ОУН именовала себя политической организацией, на самом деле была наемной бандой убийц, диверсантов и шпионов, действовавших по заданиям империалистических разведок. До разгрома гитлеровской Германии ОУН состояла на службе у немецко-фашистских разведывательных органов и выполняла их диверсионно-террористические и шпионские задания, направленные против СССР. После разгрома гитлеровской Германии перешла на службу к англо-американским разведывательным органам.

4

Назад! (нем.)