bannerbanner
Волжане: Поветлужье. Ветлужцы. Ветлужская Правда (сборник)
Волжане: Поветлужье. Ветлужцы. Ветлужская Правда (сборник)

Полная версия

Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
22 из 23

Пока Пычей переводил сказанное, в рядах переяславцев негромко перекатывался шум обсуждения. К нему добавился нарастающий гул со стороны отяков, получивших свою порцию информации. На холм, споткнувшись к всеобщему веселью, взъерошенный и помятый, выбрался Фаддей и, бросив, чтобы покрасоваться, плетенную из тонких сосновых корешков шапку на землю, крикнул.

– Да все мы знаем Трофима Игнатьича! Люб он нам! Пусть будет! – и остался на холме, почему-то не решаясь спуститься обратно.

– Да шо ты вылез-то на вид и назад не идешь, али не милы мы тебе? – Могучий голос Фроси перекрыл возникший было шум. – Не твое дело стоять над нами. Сей миг, как вылез, так и взад засунем.

Не полностью расслышав сей монолог, Фаддей дернул рукой, чтобы прикрыть себя с тыла. Это вызвало сдавленное хихиканье в первых рядах, прикрытое массовыми действиями по поправке усов и бороды. Заметившая все Ефросинья продолжала.

– А если противиться будешь, так еще и маслом смажем, чтобы легче ходило! Это что же получается, воевода? Бабы облегчения просят, а он в отказ пошел?

Тихие смешки начали переходить в гомерическое повизгивание.

– И какое же облегчение себе бабы просят? – вмешался воевода, кусая губу, чтобы сохранять серьезный вид. – Вроде Фаддей вам ни в чем не отказывает, даже наоборот. Слышал, гоняют его бабы почем зря от желания его облегчение вам принести.

– От, и ты туда же! Кабы он с этим делом проворил хорошо, то и гнать бы его никто из баб не стал бы, – поддержав ехидный тон, продолжила возглашать на всю пажить Фрося.

К смеху переяславцев прибавились отяки, до которых, наконец, довели тонкости перевода.

– Он сию срамную деревяшку переделать отказывается. – Предводительница переяславских баб подняла над головой горбушу и встала в позу, подбоченившись. – Али у него у самого такой же плюгавенький, как это косовище, такой же кривой и малый? Так пусть в мыльню пойдет, мужей посмотрит, оценит, каковы они должны быть!

– Фаддей, а Фаддей! А я на такое косовище согласна бы, ежели оно у тебя от пояса до землицы! А что кривое, так лишь бы не согнуть было! – донесся визгливый от смеха голос от толпы баб, стоявших неподалеку.

– Цыц, бабы! – гаркнул воевода, видя, что из схода хохот да срам один выходит. – А ты, Ефросинья, говори что дельное, а то выведу тебя отсель. Нечего бабам на сходе толочься.

– Ты меня обабь сначала, воевода! – не смутилась та. – Тогда и гони! А говорю я дельное. Лекарь сказывал, косы у них были такие, что бабе не надо на карачках ползать, а стой себе и коси, а ежели грабки приделать, то и хлеб убирать можно. Зело борзо, нежели серпами, баял. А шо кузнецы, шо Фаддей – в отказ пошли. А тут дело общинное, люд высвободится от дел страдных.

– Гхм-м… – повернулся к Николаю воевода. – Было такое у вас?

– Было, Трофим Игнатьич, – кивнул тот. – Литовкой ту косу звать. Только для нее железо нужно хорошее, да поизвели мы почти все… Разве что сломанную пилу перековать. Сделаем на пробу, откует Любим, есть время ныне у него. Только без нового железа пустое то дело, точить и точить придется.

– Так и порешим, – кивнул воевода. – А ты, Фрося, геть со схода, не бабское дело это.

– Не гони ты ее, Трофим Игнатьич, – попросил Николай, опередив ту, открывшую было рот для отповеди. – На буртасов с мужами стояла вместе, пусть и тут побудет.

– Гхм-м… – опять в кулак закашлялся предводитель переяславцев, услышав одобрительный гул голосов. – Сызнова вы мне традиции ломаете, да быть посему, раз то не баба, а вой в поневе… А остальные – геть отседова! – нахмурился он в сторону порскнувших в разные стороны баб. – Продолжай, Никифор!

Фаддей, помявшись, подобрал свой головной убор и бочком спустился с холма. Тут же из отяцких рядов вышел Терлей и, повернувшись к толпе, начал что-то горячо втолковывать своим родичам. Те загомонили, поддержав говорившего выкриками, а Пычей растолковал переяславцам смысл его слов.

– Добрый люд переяславский, мужи наши согласны с тем, что Трофим Игнатьич главой был, да хотят, абы Иван Михайлович при нем воеводой был. На том стоят и уступать не собираются.

Воевода поморщился и кивком подозвал к себе своего полусотника, стоящего в первых рядах.

– Иван Михалыч, вишь, что натворили мы? Понимаешь, о чем я?

– А как же, печенкой чую…

– И что?

– А что? Правду сказать надобно, дашь слово?

– Слово твое, я у тебя его не брал и отдавать нужды нет.

– Жалко, что черемисы о том услышат, да ладно уж…

Полусотник повернулся к отякам, поклонился и, кивнув Пычею, начал говорить.

– Опять у меня к вам, род отяцкий, вопросы имеются – ответите ли?

Полусмешки после заминки с переводом пронеслись над рядами людей.

– Мало ли вам того, что я полусотник ваш? Полусотник егерского полка, то есть полка охотников? – Выслушав крики, олицетворяющие то, что этого несомненно мало, Иван продолжил: – И так слишком громко себя назвали: одна полусотня во всем полку. А вы хотите на плаху меня подвести? Вместе с воеводой нашим? Что замолчали, не понимаете? Ну ладно, для вас, может, и внове, но вот как на Руси или у черемисов человек, над воеводой стоящий, зовется? О-о, дошло, затихли… Нужны ли нам распри по поводу названий с князьями русскими или черемисскими? Силы в себе почуяли много? Так придет другая и переломит нашу, как тростинку малую. Не о названиях думайте, а об обучении воинском. Силу надо еще копить, чтобы место свое между князьями да ханами найти, а потом уж о названиях думать. А дел воинских с меня никто не снимал и не собирается, спросите о том Трофима Игнатьича. Вырастем, чтобы сотню прокормить, так и сотником стану, если соответствовать буду. Таково мое мнение: пусть воевода воеводой и останется до поры. Негоже на себя косые взгляды по гордыне своей копить. Вот мое слово.

Через пару минут Пычей повернулся у воеводе и кивнул.

– Согласен род отяцкий с тем, что старостой предложено было, да полусотник наш сказал… Только желает, чтобы Иван Михайлович с тобой рядом стоял, воевода.

– Быть по сему, отныне вставай рядом одесную, Иван, – поклонился честному собранию Трофим. – С тем и сход наш вести далее буду. Вопрос к вам, отяцкие: гож ли вам староста Никифор, что нам вами поставлен?

– На то я тебе отвечу, воевода. – Пычей повернулся к толпе, сказал что-то родичам и продолжил. – Хотим мы своего старосту, и уж тут непреклонны. Уговор меж нами и тобой был, чтобы традиции наши блюсти.

– Не тебя ли хотят?

– И меня выкликали, было дело.

– Как ты к этому отнесешься, Никифор? – посмотрел воевода на старосту.

– Тяжко мне с ними, Трофим Игнатьич, не разумею я по-отяцки, прости Господи и помилуй мя. Коли нужно, то могу, но душа моя к нашей веси лежит, река милей, – скороговоркой произнес тот.

– Добре, но пока не отпускаю. – Воевода повернулся к Пычею и негромко продолжил: – Вот тебе мой сказ. Тебя я для других дел возьму, поболее, чем в землице на огородах копаться. Пока Никифор будет у вас, тем более и наши мастеровые с семьями там обитают. А через полгода посмотрю я, кого вы кликнете. Одно к нему условие, на языке нашем должен говорить, як на своем… А ежели ты старшего своего к этому подготовишь, то не против буду, да токмо кричать сей миг об этом не надо. И младшего мне отдашь – командовать отроками его поставлю, добре?

Пычей поперхнулся таким быстрым оборотом дела, но, чуть помедлив, кивнул и также тихо ответил.

– Чуть разумеет старшой по-вашему, а младший уже лихо слова плетет, да то и сам ведать должен: на лодьях к черемисам они ходили.

Через несколько минут после того, как Пычей утряс вопрос со своими родичами, воевода объявил решение и перешел к следующему пункту повестки дня – названию весей. Тут уже все прошло без помарок, названия были вброшены заранее, их уже повертели со всех сторон, притерлись к ним и даже начали употреблять. Переяславцы в первую очередь.

Отяки поначалу попробовали переиначить название новой веси, назвав ее Пожома Яг, что означало сосновый бор. Однако, после споров с переяславскими переселившимися мастеровыми, которые доказывали, что живут одним миром и имена общих весей должны быть одинаковы, иначе все путаться будут, все-таки сломались и согласились на одно название на всех: Сосновка.

Названий же отяцким гуртам никто не удосужился придумать к сходу, и это дело отложили на потом.

Скорым образом был решен и вопрос об отяцких отроках и школе, создаваемой на месте Болотной веси. Прослышав, что всем подросткам, кто поможет обжигать кирпичи или выполнять другую нехитрую работу, будет начисляться треть от полной ставки взрослого, которая пойдет в зачет при дележке доходов от металла и теса, члены общины дружно на это согласились. Правда, при этом отстояли неполный рабочий день на время страды, остаток которого отроки смогут тратить на помощь родителям.

А уж когда услышали, что особо старающихся с осени будут обучать в школе грамоте и военному делу, оговорив условие, что отяцкие дети должны подучить язык будущих учителей, то эйфория наступила полная. Еще не пришли те времена, когда образование стали насильно пихать в отказывающиеся от него головы, и понятие грамотный человек или воин еще означало почет и богатство.

Однако когда воевода попытался свернуть сход и перейти к суду над новгородскими разбойниками, толпа недовольно загудела.

– Чего это они? – Трофим Игнатьич недоуменно оглянулся на Никифора.

– Ну… видать, добро ушкуйников делят, – отозвался тот.

– Эх, сучьи дети, и тут прослышали? – крякнул от досады воевода и громко обратился к толпе. – Люди добрые, это пошто, медведя не завалив, уже ободрать хотите? Пусть поначалу копа вину ушкуйников признает да осудит их, а там и баб своих слушать будете, которые по сусекам уже все узелочки разнесли. Давай, люд, предлагай тех, кто судить будет!

Глава 19

Копный суд

Четверо черемисов, поднимавшиеся вверх по холму, ничем особо не выделялись ни среди отяков, ни среди переяславцев. Светлые холщовые рубахи и штаны, распашные кафтаны со сборками по бокам, лапти и онучи. По подолу одежды в причудливой вязи красного узора были разбросаны фигурки медведей, лосей и птиц.

Разве что по этой вышивке, да особому крою кафтана можно было отличить ветлужских соседей от местного населения.

– Здравствовать вам, гости дорогие! Хорошо ли отдохнули с дороги?

Воевода вышел черемисам навстречу, внимательно наблюдая, как те выстраиваются по ранжиру, ведомые какими-то своими обычаями.

Вперед выступил один из них, с заметными монголоидными чертами.

Возраст гостя было тяжело определить, он застыл где-то между сорока и пятьюдесятью. Так обычно выглядят нестареющие до поры бродяги с обожженными солнцем, заматеревшими лицами. Черемис поклонился и ответил на приветствие.

– Таза лий, родо[14]! Будьте здоровы, и пусть вам сопутствует счастье и удача, а дом будет полная чаша!

Эту фразу глава делегации сказал практически без акцента. Впрочем, и раньше он демонстрировал хорошее знание языка хозяев.

Настоящее знакомство состоялось еще вчера, после того, как прибывших гостей разместили в дружинной избе, предварительно ее освободив.

Трое черемисов были из нижних поселений, один прибыл с верховьев. Приглашали гораздо больше, но остальные сослались на страду, дав не совсем вежливо понять, что не собираются отвлекаться невесть на кого. Хорошо еще, что стали разговаривать, а не встретили стрелами на подходе.

Улыбнувшаяся было удача в виде двух отяков, знавших с грехом пополам язык черемисов, оказалась одновременно и несчастьем.

По крайней мере, для той лодьи, что ушла вверх по течению.

Несмотря на то, что суда старались комплектовать переяславцами, присутствие отяков, переводивших их речи, пагубно сказалось на желании черемисов общаться. В итоге плюнули и поплыли обратно, тем более что сам процесс перевода походил на детскую игру в изломанный телефон. Сначала Пычеев сын переводил на свой язык, а потом отяк, знавший язык черемисов, пытался объясниться с ними. Что уж в итоге получалось, и как черемисы понимали адресованное им приглашение, один бог ведал, но все-таки из ближней деревеньки привезли какого-то хроменького, подраненного медведем охотника, который смог освободиться от повседневных дел.

На пути же в понизовья удача к приглашающим повернулась своим ликом.

В большинстве поселений находился кто-то, знавший славянскую речь. А в одном из них им даже попался крещеный черемис, назвавшийся Яныгит Лаймыр, что означало Владимир, сын Яныгита. Он, по слухам, был далеко не последним человеком в ветлужском кугузстве, и потому приветствовал воеводу от имени всех, бегло складывая слова, положенные говорить в таких случаях гостям.

– Не на веселый пир званы вы были, – пристроил сбоку воеводы свою клюку Радимир, поднявшийся на холм, как только черемисы приблизились. – Но для суждений своих о том, правы ли мы в своем гневе и не затмит ли оный очи наши, не осудим ли мы невиновных и не пощадим ли виноватых. В благодарность за отклик на беды наши будьте гостями и после копного суда, да и в любой день посещайте весь нашу с горестями или с радостями своими.

– Дурные вести идут впереди, добрые позади, – поклонился в знак благодарности за приглашение Лаймыр. – Придет время, и радостью делиться будем. Не все сразу. У нас говорят: лес есть – медведь есть, деревня есть – злой человек будет.

– Радость в наши дома давно ждем, – вступил в обмен присказками Радимир. – А пока у нас все по пословице «пришла беда – ожидай другую». Одних прогнали – другие нагрянули…

– Силен медведь, да ведь и его ловят, – не остался внакладе черемисский гость.

– Гхм-м… – прервал воевода пытающегося оставить за собой последнее слово Радимира. – Верно, гостям нашим не терпится послушать, как мы судить татей разбойных будем, кои на нас злоумышляли? Прежде столь большим кругом не вершили мы деяний своих.

– Ржавый сошник лишь на пахоте очищается, – добил Радимира своим знанием языка Лаймыр.

Усадив гостей на вкопанные заранее лавки, воевода с Радимиром сдержанно поприветствовали отяков, пришедших из верхних гуртов поглядеть, что еще учинили их неспокойные соседи, уже уведшие под свою руку половину родичей.

Иван на всякий случай заранее встал поодаль, дабы не смущать своим присутствием отяцких старейшин. Они и так чувствовали себя не в своей тарелке от встречи с вышедшими из рода воинами, которые в полном облачении степенно стояли на пажити, дожидаясь начала суда и не подавая виду, что присутствие родичей как-то их задевает.

На самом деле после памятного исхода отяков предпринимались многочисленные попытки со стороны оставшихся установить контакты с ушедшими. Признавались, что погорячились, пытаясь чуть ли не силой оружия остановить тех, да и добычу с буртасов предлагали поделить по-новому. Однако ушла в основном молодежь, вырвавшаяся из-под опеки старших и почуявшая в себе силы поступать и творить по-своему.

Росшие, как на дрожжах, статные избы, разительно отличающиеся от землянок предков, только подчеркивали, что обратного хода нет. Да жена поедом потом съест, если ее водворить обратно в тесный подземный барак, в котором, отделенные плетеными перегородками, жили многочисленные семьи!

А на новом месте уже стоит светлый дом с оконцами, затянутыми бычьими пузырями. Полы пахнут свежей древесиной. Новый теплый хлев уже почти достроен и подведен под одну крышу с жилой частью, причем отгорожен от нее бревенчатыми стенами.

Да и не стоит забывать, от чего ушли! От гибели и прозябания, от предательства и жадности родичей. И успели уже вновь показать свою силу, встав на защиту новых соплеменников. Глядишь, опять будет добыча, а с нею зимой не пропадешь. Да и воевода обещал, что овощами и хлебушком переяславцы поделятся, как бы с железом и торговлей потом ни вышло.

Так что ответ родичам звучал очень просто:

«Смотрите, уважаемые, может, и к нам присоединитесь? На наших условиях?»

Наконец, семеро человек выборных от Сосновки и трое от Переяславки поднялись на холм, поклонились честному собранию и заняли свои заранее определенные места.

Предварительно одни из них осеняли себя крестным знамением и клали руку на евангелие, хранившееся у Никифора, проговаривая каждый на свой лад, что судить будут справедливо. Другие подходили к открытому берестяному коробу, который держал Пычей, и там что-то вещали по-отяцки. По первому разу никто не стал требовать произносить одинаковую клятву для всех, поскольку переяславцы не знали, как отяки должны это делать. Отдали все на откуп Пычею.

Однако новые соседи старательно копировали поведение жителей старой веси, разве что применительно к своим святыням.

Воевода оглядел толпу, заполнившую старую пажить. Более чем полторы сотни человек стояли на ней под чистым голубым небом, очистившимся от утренней хмари. Каждый со своей верой и своей надеждой, своими устремлениями и чаяниями.

Им еще придется стать единым целым, но назад пути уже нет. Нежданные путники, свалившиеся на них, как зимой снег рывком съезжает на голову с ветвей деревьев, полностью изменили судьбу переяславцев и отяков.

Не было бы их, может, одни головешки дымились бы ныне на месте сгоревших развалин. И никто бы не вспомнил, что когда-то, в 6623 году от сотворения мира, пришел сюда спасаться от лихой судьбы люд с Переяславля и жили здесь когда-то остатки отяков, основная часть которых уже давно ушла на новые места в поисках тихого угла…

Воевода тряхнул головой, отгоняя не вовремя нагрянувшие мысли:

– Люд переяславский и отяцкий! Днесь предстоит нам судить пришедших к нам ушкуйных людишек с Новгорода. Принятых нами с добром и отплатившим нам пошибанием девицы младой, поношением и нападением на воев наших. Не упредили бы мы их, так и кости воинов наших лежали бы ныне в земле, а так только пораненных двоих имеем. Смотрите, и не сказывайте после, что не видели. Петр!

На пажить от ворот стали выводить шестерых выживших новгородцев, которых содержали до этого по отдельности. Все из них отделались легкими ранами, с тяжелыми увечьями воев сразу добивали, дабы облегчить их страдания. Поставив ушкуйников перед выборными и толпой, вперед вытолкнули Слепня, оставив его связанным, но вынув изо рта кляп.

– Признаешь ли вину сво… – начал было воевода Трофим Игнатьич, но слова его потонули в выкриках, издаваемых предводителем ушкуйников:

– Люд новго… Люди добрые! И пошто же вы меня повязали, а людишек моих побили?! Пошто у честного купца товар отобрали, да с ушкуем вместе? Как тати, подпоили меня, да под покровом ночи за моей спиной гнусные дела обделали! А теперь напраслину на меня возводят! Детишек тех я спас от гибели неминучей, да привез в дом родичей, а на меня немочь их возвести хотите?! Не верьте тому, что сказано было! Лжу сей вой возводит на меня!

– Поставь ему кляп, Петр! – прервал поток словоизвержения воевода. – Обращаюсь к вам, выборные, и к вам, гости, как сторонним людям. Купец сей в известность не поставлен, как ушкуй его вместе с людишками взят был, оттого и пытается криком раздор сеять. Но то поправимо. Пычей, выйди к нам, расскажи, какие слова сей муж кидал, стоя на ушкуе своем, да с чего стрелами нас побить вздумал? Да обскажи, зачем полусотник мой рать позвал, и какие вести отроки до вас донесли.

Пока Пычей обстоятельно докладывал выборным о событиях той ночи, воевода внимательно оглядывал гостей. Эта сцена была именно для них.

Приглашенные отяки сидели, чуть приоткрыв рот, слушая синхронный перевод Пычеевского младшего сына. Черемисы же уже были отчасти посвящены в детали, пока плыли сюда на ладье, но тоже с интересом слушали рассказ от первого лица. Когда же отяцкий староста закончил, воевода повернулся к собранию, чтобы задать свой вопрос:

– Вои, мечи поднимите – кто был на лодьях тех и речи его внимал? Кто слышал, как новгородец сей вину свою признал и словом позорным нас поносил, а потом указал людишкам ушкуйным стрелы в нас пускать?

Лес клинков взметнулся, озаряя отблесками окрестности пажити. Опять же рассчитано все было только на гостей да пленных. Три четверти из ратников не понимали той ночью, кого и как поносил Слепень с носа своего судна.

Ну, так об этом надо еще и догадаться, говорил воеводе его полусотник, ухмыляясь и разглаживая свои усы. А на гостей такое количество видоков явно повлияло. И те на новгородцев уже бросали взгляды, не сулящие ничего хорошего.

Выждав несколько мгновений, воевода дал знак вытолкнуть вперед одного из пленных, отличающегося от остальных прямым спокойным взглядом. Взгляд этот явно говорил внимательному человеку, что с его владельцем уже имели беседу и тот о своей судьбе не беспокоился.

– Назови себя, новгородец, да сказывай, как дело было, и не совершал ли ты каких непотребств?

– Не новгородец я. – Широкоскулое круглое лицо с живыми глазами это подтверждало, а неторопливые, вальяжные движения выдавали, что паренек воином не был. – Зовут меня люди Мокшей, хотя я из эрзян.

– Давай все о себе рассказывай – как попал на ушкуй, да откуда сам?

Трофим Игнатьич был явно настроен на неторопливую, плавную беседу.

– Недалече от Мурома поселение мое, на другой стороне по Оке обитаем мы, а племя мое вы мордвой называете. Но не мордва мы, а эрзя, – начал горячиться парнишка. – Еще мокша есть, так их тоже неверно чествуют иной раз!

– А тебя пошто так назвали, коли ты с другого племени?

– Да язык мой довел меня… – покраснел тот. – Столь раз сказывал в Муроме, что из эрзян я, а не мокшан… Так и прозвали Мокшей люди мастеровые. Я в городе том пять годков без малого ремеслам разным учился. И по дереву резать, и по меди чеканить, и лепить из глины… Призвание мое в том! Я и в Новгород податься решил, дабы новое что узнать да силы свои попробовать. Белкой отдал за проезд купцу этому да подрядился вырезать чудо-юдо у него на ушкуе. На носу чудище – моя работа, у варягов пришлых такие диковинки бывают.

– Ну-ну, переходи к делу нашему, – отвлек его воевода от рассказа. – Только о том вначале скажи, зачем новгородцы в Муром заходили? Нам они не обмолвились об этом, хотя остальными походами хвалились изрядно…

Трофим цепким взглядом прошелся по новгородцам и поймал чуть заметный кивок одного из них, помеченного на щеке шрамом.

– Про то не знаю, не сказывали мне, а вот про девчушку могу слово молвить…

Мокша вздохнул и начал свой сказ про то, как они заметили ее, шатающуюся под тяжестью волокуши.

Как Слепень ее на борт для утех взял, да выкинуть мальчонку за борт пригрозил. Рассказал и про свои неудачные попытки отвести от нее беду. Что уж за занавесочкой купец с девкой делал, про то парень поведать не мог, однако крики оттуда слышал. Хоть на растерзание команде не успел отдать, и то ладно. В итоге упомянул, как передал весть о ней отроку переяславскому и как спрятался на ушкуе, когда стрелы обрушились на новгородцев.

Переяславцы и все, кто понимал речь Мокши, замерли, слушая его нехитрый пересказ.

Какое там кино или книга, коими потчевали себя их потомки! Трагедия проходила прямо тут, у них на глазах. То, о чем они только догадывались, приобретало живые краски. За неделю ожидания суда возмущение поступками Слепня понемногу стиралось из их памяти. А ныне отчасти деланное поначалу возмущение сменилось яростью на их лицах, особенно когда они узнали, на что пошла Радка, чтобы спасти воина, чтобы не выбросили его в волны Ветлуги.

Да, именно воина.

Кем бы ни числился потом Тимка – отроком, новиком, ушел бы в мастеровые или охотники, смотреть на него будут уже не как на несмышленого мальчишку.

Под конец рассказа стали раздаваться выкрики к немедленному самосуду, и воеводе пришлось окриком призвать всех к тишине. Тут только дай слабину – сожрут на раз, а потом и привыкнуть могут. А тогда уже только с кровью выбивать такие привычки…

Закончив с Мокшей, воевода обратился к новгородцам: хочет ли еще кто повиниться в делах своих?

Понимая, чем закончится дело, трое из четверых оставшихся новгородцев начали божиться, что знать не знали про то, что девицу для утех на борт подняли. Думали, шуткует Слепень. А то, что стрелы метали, так как ослушаться хозяина? И только когда они закончили, вышел четвертый со шрамом и повинился.

Заложил при этом он всех, в том числе и себя. Все, мол, знали, для чего девчонку притащили, и приказ Слепня о беспамятном отроке выполнили бы, не задумываясь. Иначе бы сами кормили раков на дне речном. И про то сказал, что не только торговлей купец Онуфрий занимается, но и другими, не слишком чистоплотными делами. И знают его действительно в Заволочье как Слепня. Жалит он сильно и воняет так же делами своими.

И что готов он принять расплату за все свои прегрешения перед переяславцами, если признают те вину его, хоть стрелы он и не пускал, а лишь мечом пытался отбиваться. Потому как знает, что в ответе он за непотребства купца перед общиной местною.

Виноват, что не остановил и не встал на защиту отроков даже словом. Не покинул своего предводителя, видя, что он творит. При этом новгородец смотрел прямо в глаза воеводе, намекая:

На страницу:
22 из 23