Две непорочные полоски

И была права. Статный мужчина в дорогом пальто, при идеальной причёске и с цепким взглядом, вёл под руку пышную краснощёкую девушку. Да с этим мужчиной хоть корову поставь – и та будет чувствовать себя королевой.

– Вы – любящий будущий папочка, встречающий измученную и истыканную иглами будущую мамочку. Разве не прелесть?

– И как же, милая моя, прошёл приём? Всё ли хорошо с малышом? – поддержал мою игру Константин Романович и похлопал по ладошке, что покоилась на его руке.

Конечно, отец уже сообщил ему прекрасную новость. Константин был не только его работником, но и одним из верных друзей, которые за ним – и в огонь, и в воду. И меня знает довольно давно. И с тех пор, как я появилась в доме отца, всегда оказывал любую помощь: хоть платье на праздник купить и привезти, или же среди ночи какао приготовить. Мужчина жил в соседнем доме вместе со своей семьёй. Жена его, Лизавета Евгеньевна, работала у нас экономкой. Я же часто нянькалась с их детьми – пятилетним сынишкой Женькой и трёхлетней дочкой Полькой.

– Всё хорошо. Через восемь месяцев дом перевернётся вверх дном.

– Поздравляю тебя, Марго, – мужчина кинул на меня искрящийся радостью взгляд. – Спрашивать о том, кто отец, думаю, нет смысла. Но безумно любопытно, когда ты сумела обхитрить моих парней и улизнуть.

– А никогда, Константин Романович. Ваших парней фиг обманешь. Это такой новогодний подарок. Мечтала я о нём. А так как весь год была хорошей девочкой, заслужила подарок от Деда Мороза, – тут я хмыкнула, вспоминая густую бороду. А ведь и правда – Дед Мороз, и Снегурочка при нём была. Только потеряли они свои наряды праздничные, да и зачем они нужны в душе?

– Дед Мороз, говоришь? – прищурив взгляд, протянул Константин.

Он открыл для меня заднюю дверцу моей машинки и помог сесть, словно я на месяце седьмом… Хотя животик у меня хорошенький – месяца с пятого только начнёт расти. Да и вся я не маленькая… Эх.

– Даже не вздумай искать его! – пригрозила пальцем, как только Константин сел рядом со мной. – Мне это не надо, вам и подавно.

– Но твой отец… – попытался возразить мужчина.

– Да что отец? Я его никогда не упрекала, что он узнал о моём существовании так поздно. Не спорю, было тяжело расти без родителей, но бабушка с дедушкой заменили мне их. Так что у моего ребёнка будет мать, два дедушки и, по крайней мере, один дядюшка…

– Два, – подал голос мой водитель Аркадий Миронович, бросая взгляд в зеркало заднего вида.

Он подмигнул, а я ответила благодарной улыбкой. Пока только он поддержал меня, хотя вряд ли понимает, о чём вообще спор. Аркадий Миронович занимал важную должность моего водителя – водителя поварихи в доме главы города Кирташова. Ну а что? Я закупаю продукты – должен же мне кто‑то помогать, вот и выделили машинку. И этот мужчина был тоже в курсе, кем я являюсь на самом деле, а ещё – бывшим солдатом. Но, получив серьёзное ранение, долго лечился. После чего вернуться к прежней службе не получилось, и он стал искать работу, но никто не брал бывшего служивого. Дело, понятно, тёмное – кто‑то постарался подпортить Аркадию жизнь. Но я никогда не спрашивала, почему он на самом деле не вернулся к службе. Я была даже благодарна, что у него это не получилось. Наше знакомство было довольно неприятным. Точнее, обстоятельства, в которых оно случилось.

Тема автора моей беременности была опущена, а я пустилась в воспоминания. Любила я помусолить свою прошлую жизнь. И именно Аркадий был тем, кто помог разделить её на «до» и «после».

Но всё по порядку.

Не сказала бы, что детство у меня было плохим. Росла я в деревне, с бабушкой и дедушкой. Мама умерла в родах. Произвела на свет пятикилограммового слонёнка и улетела на небеса. Врачам не удалось спасти её. Мама знала о последствиях, когда ещё была беременна мной. Организм слабый – беременность, возможно, будет единственной. Если делать аборт, то детей не будет. А если рожать, есть вероятность потерять ребёнка и погибнуть самой. Она не испугалась и отдала свою жизнь за мою.

«Будь благодарной, Маргарита, и проживи достойную жизнь, чтобы мама с небес гордилась. Не обижайся на людскую глупость – это злые языки, они чёрные и завистливые. Их слова не могут тебя ранить и уж тем более погасить свет в твоих чудесных глазках. Ты наш лучик света», – всегда повторяла бабушка, когда другие дети, да и взрослые, называли меня сиротой.

Сейчас, оглядываясь на свою жизнь, я понимаю, что дедушка с бабушкой воспитали меня достойно. Они искренне любили и ни разу не упрекнули, что я убила свою мать. Хотя многие в деревне напрямую говорили об этом. Дети из полноценных семей не играли со мной, потому что родители неосознанно настраивали их против. Семейные вечера, ворчание бабушек на лавочках не скроешь от детских ушей. А меня обсуждать любили.

Сиротка, повешенная на шею стариков. Глупая девчонка, крутящаяся рядом с никому не нужными детьми. Обычные дети не играли со мной. А вот из детского дома, что был отстроен в самом конце деревни, куда сдавали деток мамки‑кукушки, были для меня единственными друзьями.

Конечно, не вся деревня была рассадником «чёрных» языков, как звала их бабушка, но многие не любили приют. Им не нравилась сумасшедшая беготня по улицам, звонкий смех, доносящийся сквозь открытые летом окна, пропажа фруктов и овощей из огородов. И особенно им не нравилось, что их собственные дети провожают весёлую толпу завистливыми взглядами.

А ещё меня звали попрошайкой, хотя я никогда и ничего у них не просила, даже когда хоронили первым дедушку, а потом и бабушку. Пятнадцать лет, и уже одна. Мне всего лишь помогали мамины подруги, присылая из города вещи своих повзрослевших детей. И я всегда была чисто, красиво и опрятно одета. Они не забыли обо мне, даже когда я и на самом деле осталась круглой сиротой, помогли с похоронами и наследством, чтобы, попав в детский дом, меня не обокрали.

А сейчас я не забываю о них. Где детям помочь с работой, где самим – с покупкой. И тут я не стесняюсь просить помощи влиятельного отца. Мне ничего не надо, а благодаря доброте других людей я смогла не окрыситься на весь мир. Потому что я видела ту доброту не в словах, а в делах. И сейчас, если и сужу человека, то уж точно не по внешности или словам, а прежде всего – по поступкам.

Вот и с Аркадием Мироновичем наша встреча получилась неприятной. В то время я уже провела в детдоме полгода. Нас, школьников, отправили в город проходить медосмотр. Хоть мы и учились в общей деревенской школе, но больницу посещали отдельно. Много нас тогда было, детдомовских – от семи и до шестнадцати лет. Ехали на автобусе, веселились, песни распевали. Ну ещё бы – разве не радость в город съездить!

После медосмотра дядь Коля, водитель автобуса, заехал на заправку. Там и кафешка была, куда нас повела Ирина Николаевна. Она вызвалась сопровождать нашу толпу. Зря – молодая, красивая, а город, тем более заправка посреди глухой дороги – не место для таких. Ну, это я сейчас только понимаю, а тогда…

В общем, остановилась на заправке ещё одна машина, выгрузились из неё три мужика, пропахшие сигаретным дымом и алкоголем. Водитель остался на месте. Приметный такой, поцелованный солнцем. Я сидела в конце автобуса, и обзор был прекрасный. Рыжая борода особо удивила меня – густая, длинная. Зачем нужна такая летом, удивилась тогда. Это сейчас знаю, что прячет он под ней рваный шрам, рассекающий подбородок на две части. А тогда просто смотрела неотрывно.

Водитель почувствовал моё внимание и улыбнулся, подмигивая. Добро так, взгляд его был чистым, словно небо. А я ж девчонка молодая – вся зарделась и отвернулась. Не зная, куда деть себя, выскочила из автобуса и к Ирине Николаевне метнулась, краем уха ловя раскатистый мужской смех. Нянюшка, как мы называли девушку, должна была за заправку идти по нужде – вот и я к ней решила присоединиться. И стоило только за угол зайти, как была до боли сдавлена чужими руками.

Мужики, что приехали с рыжим, решили развлечься. Один из них держал нянюшку, затыкая ей рот рукой, а другой шарил руками по всему телу. Никакие трепыхания девушки не были для них помехой. Третий, видимо, тоже хотел присоединиться, но тут появилась я. Он схватил меня, и в уши полилась такая мерзкая пошлость, что меня тут же вывернуло – содержимое желудка оказалось прямо в руках насильника. Это вызвало суматоху, и нянюшка мгновенно воспользовалась замешательством. Вместо того чтобы бежать, она ударила одного головой в нос, а другого – в пах. Хоть с виду она была скромницей, но в бою оказалась настоящей бойцом. В детдоме иначе не выжить.

Подбежав ко мне, Ирина Николаевна схватила валявшуюся под ногами палку и, не раздумывая, огрела третьего мужчину, который согнулся, избавляясь от содержимого своего желудка. На крики и брань первым прибежал рыжий, и тогда мне стало по‑настоящему страшно. Глаза у него были огромные и жуткие, а кулаки – каждый словно кувалда. Нам с таким точно не справиться. Даже нянюшка пискнула, поспешно оттесняя меня за спину. Но рыжий не спешил нападать: он внимательно рассматривал озлобленных мужиков, которые плевались желчью и расписывали нашу участь. А потом я упустила момент, когда всё изменилось. Рыжий сделал всего пару движений – и несостоявшиеся преступники уже валялись в отключке.

Он накинул на плечи нянюшки свою рубашку и отправил нас к автобусу. Остальные дети как раз выходили из кафе, весело хохоча. Мы тихонько проскользнули на заднее сиденье. Ирина Николаевна спряталась за моей спиной, чтобы не пугать ребят. Автобус спокойно продолжил путь.

Я во все глаза смотрела в окно: рыжий волочил мужиков за шиворот и не слишком аккуратно запихивал их в машину. Тогда он не повёз их в полицию, а сам доходчиво объяснил, что девушек обижать нельзя. Об этом я узнала при нашей второй встрече – той самой, что свела меня с отцом. Благодаря ей Аркадий Миронович стал моим личным водителем…

Бабушка с дедушкой не знали, кто мой отец, – как и он не знал, что у него где‑то есть дочь. Мама никогда не рассказывала о нём, да и о своей беременности тоже. Ей было стыдно ехать домой с пузом: всё‑таки деревня – такие слухи растащат, что век не отмоешься. Она не хотела подставлять родителей. Но за неделю до родов не выдержала: врачи запугали её последствиями. Они настаивали, чтобы на родах присутствовали родственники – в случае чего за ребёнком и за ней самой присматривать будет некому. Вот мама и вернулась.

Я невольно улыбнулась, вспоминая, с какой нежностью, со слезами на глазах, рассказывала бабушка о том дне, когда в дом сначала «вплыл» огромный живот, а за ним – невысокая бледная девушка, стыдливо спрятавшая глаза за пушистыми ресницами. Не было ни криков, ни упрёков – лишь слёзы счастья оттого, что в родной дом вернулась дочь, да ещё и не одна. Меня ждали все, я была любима и желанна – разве не это счастье? Даже у нашего ворчливого дедушки за хмурыми бровями всегда светилось счастье, когда в доме вспоминали о маме. Они часто рассказывали о её детстве, о проказах, которые она вытворяла, и о том, как я похожа на неё.

Именно наше сходство помогло мне обрести отца. То был дождливый день – день моего рождения и потери самого родного человека. Так вышло, что я родилась осенью. Слякоть, хмурое небо, ветер, пробирающий до косточек, и моросящий дождик, больно жалящий кожу. В этот день словно сам мир оплакивал маму вместе со мной.

Каждый год мой день рождения начинался с утренней прогулки. Я гуляла и подставляла лицо дождю, чтобы он смыл мои слёзы. Потом тучи расходились, и ласковое солнышко своими лучиками касалось лица – словно мама ласкала меня, стирая следы горьких слёз. И тогда на душе становилось легче.

Но день, когда я встретила отца, начинался совсем иначе. Без бабушки и дедушки. Без уже ставшей традицией утренней побудки в шесть часов – именно в этот час я появилась на свет, а через час мамы уже не стало. Никто не будил меня нежным поглаживанием по волосам и поцелуем в лоб. Никто не поздравлял, даря родные улыбки и ласковые взгляды.

Не было утренней прогулки.

Это был мой первый год в детдоме, где никто не выпустит тебя под дождь. Но я всё же смогла выпросить поездку в город. В детдоме существовала традиция: нянечки, как могли, баловали воспитанников, и в день рождения можно было выбрать подарок. Я выбрала поездку – просто прогуляться по парку. Дедушка с бабушкой часто возили меня туда, и, потеряв их, я захотела почтить память родных именно в этом месте.

Я уехала в город одна. Мне было шестнадцать лет – рассудительная и самая ответственная из детдомовских, поэтому мне и разрешили поехать. Я гуляла по парку, ловила губами капли дождя, позволяя им смывать мои слёзы. Когда выглянуло солнце, на губах сама собой расцвела улыбка. Я никогда не буду одна! Мои самые любимые люди будут присматривать за мной и помогать в тяжёлые минуты.

И этот день не стал исключением. Я решила присесть на лавочку, а потом зайти в кафе.

– Маргарита? Одинцова? – услышала я мужской оклик.

Ко мне спешил парень с логотипом курьерской доставки на бейсболке. Я непонимающе хлопнула глазами, но кивнула – и в моих руках тут же оказался тяжёлый конверт.

– С днём рождения! – широко улыбаясь, поздравил курьер.

На вид ему было лет двадцать пять. Я думала, что к этому возрасту мужчина должен иметь более солидную работу. Но кто я такая, чтобы судить чужие вкусы? Может, он занимается любимым делом?

Этого курьера я вспоминаю до сих пор – настолько запоминающимся оказался тот день, как и сам парень. Особенно его глаза. Он носил круглые очки в чёрной оправе с очень увеличивающими линзами – видимо, зрение у него было очень плохим. Но благодаря этим линзам я смогла в деталях разглядеть изумительный цвет его изумрудных глаз, в которых плескались карие искорки. Таких глаз я никогда раньше не видела. Хотя нет – вру: до того момента не встречала, а после – лишь дважды…

Его глаза затмили всю остальную внешность. В памяти осталось лишь ощущение, что мной восхищались. Отдав конверт, он отсалютовал и ушёл, насвистывая. Но через пять минут вернулся с букетом жёлтых листьев, упакованных в обёрточную бумагу для посылок.

«Для самой светлой девочки, что я встречал. Пусть жизнь твоя искрится лишь счастьем», – было написано на углу чёрным маркером. Почерк – красивый, каллиграфический. Я всегда мечтала о таком, но, как говорила бабушка, мой почерк – «как курица лапой».

Это был самый дорогой моему сердцу подарок. Он до сих пор хранится в моём тайном сундучке вместе с другими милыми сердцу безделушками. Я сделала множество фотографий букета – боялась потерять или испортить его.

Когда первый восторг от неожиданного подарка прошёл, я вспомнила, зачем курьер вообще пришёл ко мне. Письмо.

Получатель – я. Отправитель – Одинцова Католина Ивановна, моя бабушка. Внутри я нашла небольшое письмо и ещё один конверт, разрисованный разноцветными ручками: сердечки, цветочки, чьи‑то росписи. Хотя конверт был запечатан, видно, что хранили его давно – бумага слегка испортилась от времени, а краски потускнели.

Прочитав письмо бабушки и дедушки, я не смогла сдержать слёз. Они извинялись за то, что раньше не решились отдать мамино письмо. Боялись – точнее, знали, – что там будет мамина история и имя моего отца. Они понимали: если я узнаю имя, то непременно захочу найти его, хотя я часто говорила обратное. Зачем мне чужой мужчина, когда самые дорогие и любимые люди рядом? Мои родные боялись, что я уйду от них к отцу…

Только теперь я уже не узнаю, как поступила бы раньше. Но когда письмо от мамы оказалось в моих руках, мои пальцы дрожали.

Я рыдала, читая ровные строчки. Каждое слово было пропитано любовью и сожалением о том, что мама не смогла стать смелее ради меня. Она не нашла в себе сил признаться отцу, что носит его ребёнка. Ведь всё могло сложиться иначе. Отец был очень влиятелен – он смог бы найти врачей, способных спасти нас обеих. Но после одной провальной попытки, когда её прогнал лучший друг отца, мама не стала пытаться дальше. Она думала, что справится сама… Но не смогла.

Мама писала это письмо в роддоме за несколько дней до моего рождения. Она решила перестраховаться и рассказать либо отцу о моём существовании, либо хотя бы мне о нём. В письме она описывала, как была счастлива с ним, как он любил её бескорыстно, несмотря на все «но». А препятствий между деревенской девушкой и будущим политиком было бесчисленное множество. Их роман длился полгода, и даже заходили разговоры о свадьбе. Но судьба распорядилась иначе: отца отправили на практику в другой город, а мама осталась ждать его. В день его возвращения она уже знала о беременности и спешила поделиться радостной новостью. Она не сомневалась: он будет счастлив стать отцом. Но вместо отца её встретил друг семьи – он прогнал её. Мама не вдавалась в подробности и не называла имён.

Вскоре письмо закончилось.

ГЛАВА 3

Машина ехала плавно, позволяя мне смаковать приятные воспоминания. Почему‑то именно сегодня, когда я впервые увидела своего малыша, мне захотелось в красках воскресить в памяти, как обрела отца.

До сих пор живо помню те чувства, с которыми дрожащими руками открывала тонкий фотоальбом. Первым шло УЗИ – мой первый снимок. Следом – фото мамы: молодая девушка с рыжей толстой косой, перекинутой через плечо поверх лёгкой курточки. В карих глазах играли отблески солнца. Она стояла под жёлтым листопадом, придерживая выглядывающий из‑под куртки животик. Красивая, невероятно красивая. И правда, я сильно походила на неё – особенно когда подросла: те же черты лица, улыбка, разрез глаз, круглые щёки. Разве что я была крупнее – в отца пошла.

В тот день на мне была похожая курточка – белая, совсем не по сезону. Стремясь стать ближе к маме, я заплела косу и перекинула её через плечо. Только после этого перелистнула страницу.

Мама стояла не одна: она держала под руку мужчину. Он был выше неё на целую голову и крупнее раза в два. На этом снимке лицо разглядеть было трудно – виден лишь профиль. Мама с отцом смотрели друг на друга. А вот на следующем фото я впилась взглядом в мужское лицо, пытаясь вспомнить, где могла его видеть. Ведь видела – точно!

Я не злилась на отца: знала, что вины его нет. Не испытывала и других чувств – откуда им взяться? Мы были чужими людьми. Но теперь я знала: он действительно любил мою мать. И за это я была благодарна.

Ещё одно фото: они сидят в парке на лавочке. Мама смеётся, смотрит в камеру, а отец не отводит от неё влюблённого взгляда. В нём – столько нежности и обожания, сколько было и в мамином письме, в тех строчках о нём.

Помню, как взгляд зацепился за задний план снимка. Я с недоверием оглянулась и поняла: сижу на той же лавочке, что и мама с отцом много лет назад. Административное здание на фоне выглядело чуть современнее – только фасад обновили.

Я вскочила как ошпаренная, обернулась и уставилась на большой рекламный стенд. Мужчина с плаката обещал новые дороги и прочее, что так любят обещать политики. Тогда я, словно заворожённая, пошла через парк к этому стенду – хотела рассмотреть отца поближе, просто увидеть, каким он стал.

Выйдя из парка, миновала остановку, откуда только что отъехал автобус, оставив после себя двоих мужчин. Я не обратила внимания на их окрик – что‑то о том, что мне следует идти в другую сторону. Уже переходила пешеходный переход. Остановившись у стенда, задрала голову.

На маминых фото отец выглядел счастливее – улыбка не сходила с его губ. А с плаката смотрел суровый мужчина: ни тени улыбки, чёрные жгучие волосы без намёка на седину. Зато взгляд такой, что не оставалось сомнений: обещания, напечатанные рядом, он обязательно исполнит. Я ни капли не была на него похожа – разве что цветом глаз.

Я всё смотрела и смотрела, прислушиваясь к себе, и понимала: тоскую по человеку, которого не знала. Отчего‑то захотелось познакомиться с ним, услышать голос своего отца. Почувствовала, как слеза скатилась по щеке – и в этот момент двери администрации распахнулись.

Сначала вышли охранники – человек пять. Я даже не задумалась, почему вокруг так тихо и почему столько охраны. Один из них, сурово оглядев окрестности, заметил меня и, нахмурившись, направился в мою сторону. Испугавшись, я отступила на шаг. Рядом была остановка – и, если бы не тот, кто появился из-за дверей следом, я бы, не раздумывая, бросилась к ней. Но я приросла к месту, наблюдая, как выходит мужчина с плаката.

Он шагал уверенно, улыбался, отмахивался от охраны. Помню его слова, когда впервые услышала голос отца: он говорил, что нечего переживать, что всё это пустые угрозы. Мне бы задуматься – и бежать. Но как? Его взгляд остановился на мне, и в нём я увидела узнавание. Снова испуг – шаг назад. Бордюр закончился, и я оказалась на дороге. Ох, как я тогда испугалась!

Рассыпала свой драгоценный букет жёлтых листьев, письма и фото. А мужчина – мой отец – посмотрел на землю. Он был в пяти шагах от меня, и нетрудно было разглядеть запечатлённое навеки мгновенье: весёлая девчонка обнимает влюблённого мужчину.

До сих пор помню его взгляд и задрожавшие руки. Может, именно щемящая нежность, скользнувшая в расширившихся глазах, не дала мне потерять надежду, что я не одна. С того момента этого человека я всегда мысленно называла отцом.

Он часто дышал, бросая взгляды то на меня, то на фото. Не было сомнений: он сразу понял, кто я. Ведь впервые в жизни я увидела слёзы на глазах отца.

– Моя… – сорвалось с его губ, а следом раздался оглушающий звук выстрела.

Я инстинктивно рухнула на землю, прикрывшись дрожащими руками. Страх сковывал, но знать, что с отцом, было жизненно необходимо. Выглянула, обмирая от ужаса. Он даже не дёрнулся, хотя пуля оставила след на рукаве его пиджака. Только глаза полыхали безумным страхом, который медленно сменился дикой яростью. Отец с трудом оторвал от меня взгляд и посмотрел в сторону стрелявших. Его тут же обступила охрана. Никто не суетился – словно разворачивалось какое‑то нелепое представление.

Поняв, что меня не собираются убивать, я поднялась на колени и судорожно стала собирать свои сокровища. Думала: скроюсь, уползу. Рекламный стенд стоял на краю дороги рядом с остановкой – нужно было сделать всего несколько шагов до спасения. Но меня заметили.

– Сказали же, иди в другую сторону, – раздался позади ворчливый мужской голос.

Охранник, который так и не дошёл до меня, поднял руки вверх, чтобы не спровоцировать мужчину. Обмирая всем телом, я поднялась на ноги и обернулась, прижимая к себе сокровища. Незнакомец был ниже ростом, но это не уменьшало моего страха перед бандитом. Его цепкий взгляд скользил по моим рукам. К счастью, фото были скрыты под букетом.

Он демонстративно расстегнул куртку и откинул полы, показывая кобуру с пистолетом.

– Девчонку не трогайте. Она шла мимо, – глухо произнёс отец.

– Нет, она шла целенаправленно к твоей картинке, – со смешком отозвался второй бандит, направляя пистолет на мэра.

Вовремя я решила полюбоваться отцом – угодила прямо в бандитские разборки.

– Ну так что, детка, кто ты такая? – протянул тот, что стоял рядом.

От страха я не могла вымолвить ни слова, лишь отрицательно мотнула головой, прижимая фотоальбом ещё крепче.

– Ответишь честно – и я тебя отпущу. Не трясись, малышка, это делу не поможет.

– Я сирота, детдомовская, – дрожащим голосом начала я. – Просто гуляла в парке и шла на остановку, когда увидела этот плакат. Я никогда не видела мэра вживую, а тут такая большая картинка… – Я продолжала что‑то лепетать, язык сам сочинял нелепые отговорки, пока сердце стучало где‑то в пятках.

Я не видела, что происходило за спиной, но слышала, как отец просил не трогать меня. Его голос звучал бесстрастно – лишь констатация факта, что я невинный прохожий. В тот момент даже не возникло мысли, что я ему не нужна. Я понимала: он не мог показывать истинные чувства. Для всех я была никем – просто мимо проходила. Но, как бы то ни было, отпускать меня не собирались. Бандит напротив, казалось, видел насквозь все мои мысли – понимал, что я имею прямое отношение к мэру. Он разглядывал меня, оценивал, обдумывал, какую выгоду можно из меня извлечь.

Произошедшее дальше до сих пор кажется мне помощью свыше. Свист шин – и вот передо мной уже стоит чёрный джип. Бандит… Я даже не успела подумать, что с ним случилось. Передняя дверца открылась, и меня втянула внутрь огромная татуированная рука. Я не успела испугаться – машина уже сделала третий поворот, влившись в поток других автомобилей.

Я сидела, едва дыша, сжавшись в комок на сиденье, боясь не то что посмотреть на спасителя – даже шевельнуться. В тот момент я ещё не знала, что это был именно он. Лишь спустя минут десять, когда от неизвестности уже хотелось выпрыгнуть из машины на ходу, я осмелилась повернуть голову и открыть глаза.

– Рыжий! – мой выдох оглушительно разорвал тишину салона, и мужчина за рулём рассмеялся.

– Куда ты опять вляпалась, малявка? – бросил он, метнув в меня мимолётный взгляд, в котором сквозило участие.