![Не бойся темноты](/covers_330/67806951.jpg)
Полная версия
Не бойся темноты
– Три дня! Ждите три дня! Надин, я не уйду, я никуда не сдвинусь. Я буду сидеть эти грёбаные три дня прямо здесь. Прямо напротив их грёбаной двери!
– Стоп! И прекрати грызть ногти. Никто сидеть не будет. Я решу. Сиди тут и жди меня. Да прекрати ты…
Надин недолго рыщет в чёрной замшевой кросс-боди с узким ремешком. Отыскивает в её недрах расчёску и заветный тюбик с помадой. Нервно расчёсывает длинные волосы, намеренно забрасывая их вперёд и раскладывая по плечам. Потом мастерски быстро проходится по своим роскошным губам хищным огненно-красным цветом и, перекинув сумку мне на колени, резко встаёт и рывком на себя открывает дверь, за которой я только что получила многочисленные отказы.
Время течёт медленнее, чем всегда. Оно словно испытывает меня на стойкость. В узком и смрадном коридоре ровно тридцать четыре шага в одну сторону и тридцать три в обратную.
Три дня! Это бесчеловечно.
Тридцать четыре шага туда и тридцать три обратно.
Наконец мой локоть подхватывает Надин:
– Всё, уходим. Я уладила вопрос. Они начнут поиски. Завтра к тебе придёт оперуполномоченный.
Ныряем в салон подъехавшего автомобиля. Молодой таксист пытается завести разговор с красногубой обольстительной Надин, но она намеренно игнорирует все его попытки, не сводя глаз с моей неаккуратной, растрёпанной головы. Наконец перестаёт буравить меня своими позеленевшими глазищами и озвучивает вопрос, который хотела задать ещё в участке:
– Ты постриглась?
– Постриглась. Сама. Взяла и отрезала.
– Заметно, что сама.
Дальше до дома мы едем молча. Меня потряхивает от холода, кутаюсь, но это не спасает. Чувствую себя так же, как болтающаяся жалкая истёртая пуговица на моей кофте. Всё, что удерживает её сейчас – это не жизнь, а подобие жизни. Тоненькая-тоненькая безжизненная ниточка.
Таксист на каждой кочке перебивает смачным выругиванием тихий рокот машины и весёлый голос ведущей ночного радиоэфира. Дорога кажется бесконечной, ночь – слишком холодной, салон автомобиля – слишком прокуренным. Я едва удерживаюсь от того, чтобы не испортить сиденья содержимым желудка. Наконец водитель произносит долгожданное: «Приехали».
Дом пропах валерьянкой.
Надин негромко разговаривает в другой комнате по телефону с Ольгой Витальевной. Потом падает тяжело на диван рядом. Протягивает два белых кругляша и воду в высоком стакане, тонкими длинными пальцами заботливо заправляет мелкие завитки волос мне за уши.
– Тебе надо поспать. Прекрати реветь. Завтра или послезавтра утром придёт оперуполномоченный или как там его, не разбираюсь в званиях. В общем, он будет вести дело и позвонит, как появятся детали.
Белые горькие кругляши царапают горло и проваливаются.
– Детали? Какие детали? Детали человека?
– Да, замолчи! Прости, нервы… Мишь, прекрати панику и ложись спать! Всё будет хорошо.
– Да. – Как же я забыла? Всё будет хорошо.
И я лечу в никуда вслед за белыми горькими кругляшами.
Глава 5. Потомок древних креодонтов
Белые кругляши хорошо знают своё дело. Внутри и снаружи меня наступает безмолвие.
Судороги не бьют тело. Сил больше нет. Видимо, тело включило режим энергосбережения. Руки совсем ослабли.
Тело-вата. Оно лежит и вставать не просится. Как будто у него закончились все дела в этой жизни.
Два страха стягивают меня, как два широченных обруча бочку с капустой. Страх, что не услышу никогда твоим голосом: «Спокойной ночи, Мышь». Страх, что никогда не перестану бояться ночи.
«Бочка с капустой». Странное сравнение, да? Но это первое, что вспомнила. Много похожего. Холодно. Темно. Страшно, и кисловатый привкус во рту, и обручи. Они стянули всё тело. И да, ещё горло.
Весь день звонит Надин. Та, от которой никуда не деться. На седьмой раз провожу медленно и неуверенно пальцем по зелёной трубке вправо.
– Ал-л-ло-о.
– Наконец-то. Ну как так можно? Мишь, прошу, телефон только не выключай и бери трубку! – громкий звонкий командный голос, словно рупор, разрывает уши.
Набираю воздух в лёгкие, чтобы ответить.
– Да-а-а-а, хорошо-о-о-о!
Не узнаю свой голос. Он стал слабым, как у младенца. Сворачиваю разговор и нажимаю на отключение. Не хочу слышать ничьи «привет», «пока», «как так можно». Ничьи. Но вдруг позвонят из полиции. А вдруг позвонишь ты. А я «не абонент»
Вдруг!
Включаю телефон и ставлю на максимальный звук, чтобы схватить трубку, даже если усну.
И падаю. И засыпаю. Без слёз. Без сил. Без снов. Без тебя.
Просыпаюсь от забористого звука, встряхнувшего застывший воздух. Незнакомый номер. Сердце вот-вот выпрыгнет.
– Гражданка Мишель? – замираю и не могу вымолвить ни единого слова в ответ незнакомцу. Булькаю, словно та выпущенная в прудик пучеглазая и с жабрами «Ольга Витальевна».
– А-а-а, что-о-о-о? А-а-а, да-а-а-а. – Непроизвольно зажмуриваю глаза.
– Ясненько. Я веду ваше дело. Оперуполномоченный Коротков. – Сухой официальный тон ничего хорошего не предвещает.
– Дело?
– Гражданка Мишель, у вас пропал гражданин?
– Да, да. Вы его нашли? Где он… где?..
– Стоп, стоп. Не так быстро, гражданочка. Звоню с информацией, что розыски ведутся, не волнуйтесь – соответствующие службы оповещены. Я к вам завтра зайду для уточнения обстоятельств, вы будьте на месте.
– Я буду. Я очень буду. А можно мне тоже что-то предпринять? Я не могу вот так вот лежать.
– Гражданочка, я же вам сообщил – розыски ведутся, мы делаем всё возможное. Не волнуйтесь, все службы оповещены. Я к вам завтра зайду.
– Да, хорошо.
Лежу и смотрю в потолок, в одну точку. Мыслей нет. Как в бочке. Точно.
Рука как плеть лежит рядом со щекой. Слёзы не сбрасываю. Наволочка скоро совсем солёная станет, ну и пусть, какая разница. Буду лежать на солёной подушке, я же в бочке.
Главное, чтобы ты был жив. Остальное ерунда. Умоляю, будь жив. Сходить бы в церковь. Где ближайшая церковь? В городе точно есть. Даже помню, какая она изнутри. Откуда я это знаю?
Главное, вернуться до темноты. Ночью надо быть дома. Ведь ночью ничего хорошего не происходит.
Думаю, что нужно срочно умыться и высказать всё, что накопилось – ну хотя бы Матраскину. Это может помочь. Когда с кем-то или с чем-то разговариваешь, как будто разбираешь старый пыльный хлам в кладовых памяти. Разбираешь, выкидываешь, и прошлое видится яснее. Произошедшее перестаёт быть чёрным шумом, поглощающим мой мир. Мой маленький мир!
Хаос упорядочивается, и ко мне даже какими-то просветлениями приходит осознание:
А ведь Вселенная родилась из хаоса.
Значит, что-то новое родится и из моего.
К вечеру нахожу силы, встаю и шаркаю в ванную умыться. Всё невидимо глазу меняется в доме. Всё становится тяжелым: воздух, время, воспоминания, вещи. Вот и невесомые раньше тапочки стали невыносимо тяжёлыми.
На тумбе в ванной заботливо расставлены твои тюбики, бутылочки и букетик завядших ландышей – не помню, откуда он тут, – зубная щётка и крема. Где ты? Как ты там без своей любимой зубной щётки?
Неровное течение мыслей нарушает жалобное мяуканье. Из белой керамической пустоты на меня смотрят просящие жёлто-зелёные глаза.
– Матраскин!
Беру его на руки и невольно прижимаю к себе.
Ты не хотел детей. Категорически. А я верила, что частички сплетающихся наших ДНК дадут жизнь, способную навсегда избавить меня от недорадости.
***
Сидим, как обычно, напротив друг друга. Ты читаешь мне вслух сценарий о каком-то любвеобильном дипломате-шпионе и его похождениях, я покачиваюсь и молчу. Потрескивает камин.
– Мышь, ты меня слушаешь или ты где-то не здесь?
– Послушай, должно же быть лекарство, когда никакие другие лекарства мне не помогают.
– Мышь, – хмуришь брови, поднимаешь свои пронзительные глаза к старой люстре с сосульками-подвесками, льющимися разноцветным дождём из серого абажура. Он как зонт раскинулся прямо над нами. Вздыхаешь, роняешь руки на колени, белые исписанные листы печально планируют на пол. – Мышь, сколько можно! Дети – это не лекарство.
– Ты хочешь сказать, что у нас никогда не будет детей?
– Мышь, ну давай не будем ссориться. И ты сказала за меня. Не хочу продолжать, давай не портить выходные.
– То есть ты боишься испортить выходные, но не боишься испортить мне жизнь?
– Прошу, не начинай! – ты демонстративно складываешь руки на груди домиком.
– Тогда давай хотя бы возьмём ребёнкозаменителя! – настаиваю я.
– Ты про собаку?
– Почему про собаку?
– В Финляндии так называют собак. – Я понимаю, что ты пытаешься уйти от разговора, и уже не препятствую.
– Мы не в Финляндии, поэтому возьмём кота. – Ты снова поднимаешь глаза к абажуру и вздыхаешь с видом мученика вселенского масштаба.
– О боги, Мышь! Представляешь, что будет? Шерсть да шерсть кругом.
– Ну и пусть. Зато в нашем доме будет добро, и каждый раз, возвращаясь, мы будем ехать и знать, что он нас ждёт дома.
***
Спустя год активного котосопротивления я тебя уговорила. На сомнительного ребёнкозаменителя – стареющего кота из приюта. Имя ему придумал ты – Матраскин.
И Матраскин ждал. Надин беспрекословно всегда, когда мы уезжали, укотосыновляла хвостатого. И каждый раз наша с ним встреча была шумной. Он и сейчас тебя ждёт. Ложится напротив двери и смотрит, смотрит, смотрит.
При каждом шорохе он вострит ушки и начинает смахивать хвостом по полу влево-вправо. Он ещё не понимает, что произошло. А может, как и я, понимает умом, но сердце прислушивается к каждому шороху.
По утрам ты с Матраскиным принимал душ. Такой ритуал был. Просыпались одновременно кот и его человек. Кот, как древние кошачьи пращуры, шел нога в ногу так важно, словно вёл через пустыни своего большого человека на святые места. Если человек отвлекался, он крюком хвоста подволакивал для скорости и точности похода.
Ты умывался, а кот забирался в ванную и пил воду из источника. Матраскин фыркал, но лакал несущуюся сверху воду, разбрасывая брызги во все стороны.
Мы смеялись над его инстинктами дикого зверя, которому для напоминания о близости к природе надо каждый день пить льющуюся воду.
Это был ваш древний водопад. Вы вместе, как Маугли и потомок древних креодонтов, мылись и пили из одного источника. Вместе выходили и усаживались каждый за свои утренние дела. Он – ждать первую порцию добычи. Ты – перечитывать сценарии и обрабатывать входящие письма на майле.
Включаю спешно кран. Огненно-рыжий потомок древних креодонтов потягивается и лениво подбирается к нему, хватая на лету фыркающую воду. Да, Матраскин, прости, я ведь тебя сегодня ещё не поила и не кормила.
Глава 6. Искомое лицо
От утреннего света, как от розетки – бьет током. Звонят в дверь, или… Распахиваю входную. Передо мной странно круглый, словно надутый, человек в форме и фуражке.
– Оперуполномоченный Коротков.
Не дожидаясь разрешения, некий Коротков, как амёба, переваливается через порог, отодвигает меня и проходит, не разуваясь, в глубину дома. Следую за ним.
Он заполняет весь дом шумным дыханием и грубым голосом с постоянным покашливанием.
Крашеные усы шевелятся от каждого нового вопроса.
– В котором часу убыл искомое лицо? Куда направлялся? Ага, ясненько, «в неизвестном направлении». Вы куда-то собирались? Вот у вас чемоданчики, коробки запакованные.
Коротков ногами тыкает в бока коробок, отчего те поочерёдно, немного возмущаясь, колеблются.
– Они не запакованные. Они не распакованные. Мы недавно перебрались из городской квартиры в дачный дом.
– Осенью? Странно. – Трогая и подкручивая усы, он шарит глазами по полу и стенам дома.
– Не странно. Осенью. Мы любим проводить осенние и зимние праздники в этом доме. Всё остальное время работаем в городе и путешествуем.
– Ясненько.
Полицейский задумывается и передвигается дальше по комнатам, я иду за ним нога в ногу.
– Гражданка Мишель, а проверяли документы, ценные вещи? Что-то пропало?
– Я не смотрела. А скажите, есть новости?
Оперуполномоченный Коротков словно не слышит меня и продолжает задавать вопросы, следуя какой-то своей логике.
– А зря, давайте посмотрим. Это очень важно. Яблоко можно?
– Ешьте.
– Хрум, хрум, хрум. Звонили на работу?
– Он ещё никуда не устроился толком здесь, мы не так давно вернулись из другого города и из путешествия. Мы очень много переезжаем и путешествуем.
– Дадите телефон прежнего места работы? А звонили друзьям?
– Вместо друзей и всего остального всегда была работа, театр и дорога.
– В театр звонили?
– Не помню, но его там нет. Я точно знаю.
– Ясненько. Ясненько. – И тут мой незваный постоянно передвигающийся гость останавливается, медленно опускает руку с яблоком, словно что-то вспомнив, внезапно перестает жевать, упирается своими зрачками в мои и бесцеремонно выпаливает: – Любовница может быть?
От такой наглости я не сразу нахожусь. Что в таких случаях сказать?
– Вы, вы… Вы издеваетесь?
– Гражданка Мишель, я прорабатываю все версии.
Хрум, хрум, хрум.
В нём раздражает всё. Напыщенность. Его манера повторять слова и говорить их некстати. А ещё наглость и абсолютная отстранённость. Не выдерживаю. Потом пожалею о том, что вспылила, но в эту минуту мне кажется, что в мой дом проникло что-то человекоподобное, не способное ни сопереживать, ни содействовать. Весь мир превращается в равнодушное, гулкое, хрумкающее бесформенное, и я, обхватив голову двумя руками, кричу что есть мочи:
– Чёрт, чёрт, чёрт! Прекратите! Прекратите немедленно! У меня горе – пропал человек. Понимаете?!
Ни единая мышца не вздрагивает на его странном неестественном лице, и в ответ слышу только:
– Хрум, хрум, хрум.
Оседаю, извиняюсь за резкость и едва слышно добавляю:
– Уважаемый Коротков, вы можете не хрустеть так громко? Извините, но не могу. Звуки, ароматы – всё стало слишком. Голова разламывается.
– Это нервы. Это нервы. Гражданка Мишель, держите себя в руках. Давайте проверим вещи и документы.
На кресле-качалке возле камина, словно сброшенная шкурка, висит в нелепой позе твоя любимая домашняя кофта Соломона, у камина, на стоптанных тапочках в клеточку, примостился Матраскин. В шкафу невысокой стопкой то, что я успела разобрать: футболки, джемперы и пара хорошо потёртых джинсов.
Ты не тряпочник, в отличие от меня. Твоя любовь к шмоткам заключена в двух вещах. В кофте Соломона и в стареющем красиво, как все классические, дорогие сердцу и кошельку вещи, синем плаще с полосатым подкладом. Его старательно ищу, но тщетно.
– Нет плаща. Его любимого тёплого плаща.
В ответ тишина. Матраскин, словно чувствуя накалённость момента, громко мяукает, прыжком преодолевает расстояние от кресла до ног Короткова и начинает обнюхивать его ботинки.
– Ну вот, – удовлетворённо крякает оперуполномоченный и носком ботинка отодвигает кота в сторону. – Говорю же. Одел гражданин плащ и ушёл по делам. Найдётся. Поверьте моему опыту – найдётся.
Перемещаемся из комнаты в комнату, любопытный Матраскин, изучая незнакомые, но очень сильные запахи, которые принёс оперуполномоченный, преследует нас, не спуская глаз с подозрительного незнакомца.
В письменном столе мы натыкаемся на серебристый ультрабук и документы.
– Да, ещё вот на столе его начатые сценарии и диктофон.
– М-да-а-а-а, негусто, – чешет фуражку полицейский.
Странно, чего он чешет фуражку? Обычно чешут голову, а он – фуражку. Всё в нём как-то неестественно. Манера говорить. Одутловатая фигура, но при этом изящные ладони со слишком тонкими и длинными для его сложения пальцами.
– Вы коробки и чемоданы разберите потом, проверьте внимательно. А у вашего супруга вообще так мало вещей? Или что-то ещё исчезло?
– Всегда мало. Мы путешествовали и жили налегке. А чемоданы и коробки – в них весь хлам из квартиры.
– Ясненько. А искомое лицо кто по профессии?
– Сценарист.
– Ясненько. Ясненько. Ну вы проверьте вещи, гражданка, на всякий случай после моего ухода внимательно. Вспомните обстоятельства. Может, куда-то собирался гражданин? Может, где-то сейчас отдыхает? Дело житейское, чего только не бывает. Вот недавно неделю искали. Совсем неживого нашли. Ну как неживого – еле тепленького. Устал!
– Жить? – заглядываю я в глаза Короткову с уточняющим вопросом.
– Пить! – рубит он и добавляет, отбрасывая на стол обглодыш яблока: – У соседки по этажу нашли. Неделю у любовницы зависал, и пили вместе.
– Это по́шло и гадко.
– А вы не в курсе, что жизнь – она пошлая и гадкая? М-да… Был случай. А мы все службы на ноги подняли. Давайте теперь пройдёмся по приметам искомого лица. Особые есть?
– Очень высокий, – отвечаю я и рассматриваю твоё фото в рамочке на столе. – Он, знаете, такой добрый и прекрасный великан.
– М-м-м, ну, ну, – мычит Коротков и вытаскивает из кармана ручку и блокнот без обложки. – Буду записывать, а вы не останавливайтесь. Продолжайте. Что ещё?
Задумываюсь и продолжаю:
– Волосы тёмно-русые с медным отливом. Густые и непослушные. Короткая тёмно-русая щетина. Он не любит бриться. Бреется только на торжественные мероприятия. Вы записываете? – спохватываюсь я.
– М-м-м, да, да, – Коротков водит ручкой по помятым листочкам. – А может, есть шрамы?
– Шрамы? – переспрашиваю я и лихорадочно начинаю мысленно бродить по воспоминаниям о тебе. Мне вдруг кажется на мгновение, что у тебя должны быть шрамы. Где-то точно должны быть.
– Есть, – вдруг произношу я каким-то не своим голосом. – Много. Хотя нет. Откуда они могут быть. Нет шрамов.
– Так есть шрамы или нет? – уточняет Коротков и снова трогает свои неестественные усы.
– Не-е-ет, не-е-ет, не-е-ет, – говорю медленно и словно возвращаюсь в себя. Вот уже и голос узнаю́ и окончательно утверждаю: – Точно нет! Откуда им быть?
– Хм! Ну нет так нет, – легко соглашается оперуполномоченный и выдаёт новые вопросы: – Может, всё-таки ещё что-то вспомните? Какие-то важные приметы?
– Темные, чуть насупленные брови. Знаете, такое выражение лица, как будто он растерян или задумчив. Нос крупный такой, – пытаюсь показать на себе. – С невыразительной горбинкой. Большие глаза, чуть навыкат. Ярко-синие. Открытые. Немного даже наивные. Как льдинки. Но льдинки холодные, а его глаза – нет, – я ищу подходящее слово и, вдруг вспомнив, почти выкрикиваю: – Лучистые! Да, именно лучистые.
– Ну-у-у-у… – Коротков обводит глазами комнату, шумно цыкает: – Тц-ц-ц. Это, гражданка Мишель, вряд ли пригодится. Не дам же я для опознания: ищите великана, который не любит бриться, с лучистыми, всегда задумчивыми глазами. Что-то конкретное можете вспомнить?
– А может, вам его нарисовать? Я художник. Или просто дать фото?
– А, да. Точно. Можно же просто фото, – странный полицейский с заметным облегчением выдыхает и небрежно засовывает свой блокнотик в карман. – Давайте фото. И, гражданка, всё внимательно проверьте и звоните. Вот мой номер. Я ваше дело вести буду. Напишите мне все телефоны, какие вспомните. А как что выяснится, я вам сам позвоню.
Дверь с шумом закрывается за ним.
Дом вдруг изменяется в размерах. Становится тесным.
От нашей веранды до калитки – сорок семь шагов.
И обратно сорок семь.
На ступенях деревянной веранды два воробья делят кусок засохшего хлеба и жёлтый опавший лист. И от листа, и от сухаря остаются только мелкие крошки, да и их подхватывает ветер и подбрасывает вверх.
У меня очень острые колени. Подбородку больно, и я ищу ответ среди облаков.
Тает и с ними сливается след от самолёта. Наши мечты, наши жизни – как этот след. Так же тают и растворяются в невидимом воздухе.
Глава 7. Всё ничто по сравнению с вечностью
На следующий день звоню оперуполномоченному Короткову раз пять. Или семь.
Слушаю его тяжёлые вздохи и: «Ищем, ищем, гражданочка Мишель. Найдётся. Уверяю, найдётся».
Через час уже будет звонить стыдно. В такое время приличные люди не звонят другим приличным людям, но всё же я набираю номер, который вбит как самый важный на сегодня.
– Это снова Мишель. По тому делу, ну, вы его ведёте…
– Девушка, я не одно дело веду… А-а-а, постойте, постойте. Гражданка Мишель, ну конечно! Заявление о пропаже сценариста? Ясненько, ясненько. Ищем, ищем. Пока нет ясности в деле. Но вы позвоните по родным, по друзьям. Такие дела порой сами собой закрываются. Не звонили? Зря. Вы звоните. Ну, гражданочка, такого не бывает. Скелеты в шкафах у всех, как правило, есть. Всякие там друзья, родные, любовницы… Обязательно есть.
Словно окно гостиной распахивается, и на меня дует осенним, обжигающе холодным ветром с улицы. Лёд звучит в моем голосе:
– Уважаемый Коротков. Уж простите за фамильярность, но вы не назвали своего имени.
– Аркадий Леонтьевич… – не сразу отвечает оперуполномоченный, он даже немного растерян от ответного официального и сухого тона.
– Аркадий Леонтьевич, может, подключить, как вы там говорили, МЧС, отряды поиска? Я что-то могу сделать? Я тоже могу с вами искать.
Как будто мой звонок переводят с робота на человека. Тон его смягчается, и я слышу какие-то эмоции:
– Мы обзвонили перво-наперво все службы и все организации, что в таких случаях принимают. Да не нервничайте, гражданочка. Найдётся ваш супруг. Нужно немного времени.
И я жду.
Вечер. Утро. Ночь. День.
Вечер. Утро. Ночь. День.
Голова по-прежнему как бурлящий пчелиный улей. Всё гудит, и миллиарды жалящих крылатых мыслей разносятся в разные стороны, возвращаются и отовсюду несут тревожные сигналы.
Днём временами становится как-то спокойнее.
День, он вообще всё выбеливает. И цвета, и эмоции.
Вы замечали, как любят влюблённые вечер? Он их соединяет.
Вы замечали, как не любят влюблённые день? День разрывает, рассаживает, разъединяет. Он рассеивает внимание и разбрасывает наши чувства, как по магистралям, – по делам.
День растворяет и обесцвечивает наши истинные сущности.
Мы гасим эмоции и под тяжким взглядом дня, как под взглядом великого Каа, идём, загипнотизированные, к нему в пасть.
И он нас переваривает, переламывает, перемалывает.
А вечер… Он словно выпускает нас из чрева, и мы, вдохнув свежего воздуха, бросаемся жить полной грудью. Жить своими оголёнными желаниями и страстями. Бросаемся есть жизнь самой большой ложкой. И так до утра, одни в снах, другие в барах, третьи в покрывалах. Мы обнажаем свои сути, как чужие руки обнажают нас.
Кто-то закрывает нас на засовы утром, и он же отпирает нас вечером.
Но снова день, и снова мы просыпаемся, падаем, надеваем земные скафандры и идём жить не своими жизнями.
Могли бы отвлечь дела, но дел у меня нет. Не могу сосредоточиться ни на чём. Пытаюсь вернуться к работе. В театре вряд ли простят за то, что сорвала сроки. Хорошо хоть не подвела с эскизами и подбором тканей. Успела главное закончить до того, как совсем расклеилась. Теперь бы не смогла. Пытаюсь взяться снова за карандаш или компьютер, но заканчивается это тем, что впустую брожу грифелем по бумаге или клацаю по клавиатуре бесцельно и безрезультатно.
Всё замерло. Как будто мир и время хладнокровны, и ничто не нарушает их течение по направлению к горизонту.
Как мне перевести мою земную женскую маленькую гибель на масштаб вселенной? Посмотреть с высоты и рассмеяться? Говорят, что когда представляешь себя частицей бескрайнего движущегося космического пузыря и видишь сверху едва различимую точку, которая носит имя твоей планеты, тогда любую боль как рукой снимает.
«Всё ничто по сравнению с вечностью».
Но нужна ли мне вечность без тебя?
Так проходят дни, а ночью я умираю вновь и вновь.
Каждую ночь умираю заново. Пью таблетки. Включаю везде свет. Зажигаю цветную, какая там нашлась, свечку в аромалампе на камине. Сворачиваюсь калачиком внутри кофты с твоим запахом, вздрагиваю и пытаюсь заснуть. Но это больше похоже на смерть. Так больно, и так страшно, и тьма. И холодно. Но виновата не осень. У холода другая причина – как будто дом покинуло человеческое тепло, а тело покинула душа. А может, она и покинула.
На самом деле, кому нужно это тщедушное, непослушное, мягкое и нервное тело? Возможно, даже душа сказала: «Эй, тело, ну, в общем, как разберёшься, зови».
Но сейчас в голову падает, как звезда, другая мысль. А может, ты и был моей душой?
Я – эмбрион. Я снова умираю. Душа и сегодня не вернётся. А тело проснётся завтра, и, может быть, завтра ты будешь рядом.
Глава 8. Тик-так
Не знаю, какой по счёту очередной день.
– Гражданочка Мишель? Здравствуйте. Оперуполномоченный Коротков. Нашли искомое лицо. Я же говорил.
«Искомое лицо» оперуполномоченный Коротков произносит каким-то неживым голосом, как будто сообщает о чём-то без имени и рода. Но вот-вот из моей груди вырвется встревоженная испуганная птица. Вырвется, взлетит и навзничь упадёт на дощатый серый пол веранды.