![Обителей много](/covers_330/67738535.jpg)
Полная версия
Обителей много
Он толкнул скрипучую калитку и вошел в сад. В доме были освещены почти все окна, кроме его окошка на втором этаже и его же крохотной каморки для химических опытов внизу. Мама, наверное, приготовила ужин и накрывает на стол – знает, что вот-вот они с Диной ввалятся в дом, хохочущие и перемазанные травой и глиной.
Колька вздохнул.
Он зашел в небольшой коридор и привычно провел руками по волосам и телу: нужно согнать комаров, которые надеялись проскочить в дом на одежде. Колька не стал тратить время на то, чтобы дотянуться до выключателя – в коридоре он ориентировался на ощупь, – поэтому вздрогнул, когда из темноты на него внезапно уставилась чья-то взъерошенная голова. И сразу вслед за этим раздалось хриплое ворчание из глубины коридора. Секунда понадобилась Кольке на то, чтобы понять, что ворчат и хрипят перед тем, как начать бить, старые настенные часы. В свое время их потому и выселили из гостиной, что они пугали и раздражали кашлеобразными звуками. А лохматая голова, напугавшая Кольку, была, конечно, его собственная. Рядом с часами висело старое зеркало.
Колька с шумом выдохнул воздух.
Да что же это такое! Он поднес пальцы к глазам и в неплотном сумраке коридора разглядел, что они дрожат. Где-то в середине груди появился противный ком, какой бывает, когда Хая Карповна вызывает к доске или когда надо – слава Богу, редко – разговаривать еще с кем-то из школьных учителей или с завучем. Ноги превратились в две огромные непослушные вареные сосиски, сосисы, подумал Колька, плюхаясь на жесткую банкетку рядом с корзиной с луком и все-таки включая свет. Бессмысленные сосисы, и мне надо хотя бы минуту посидеть, потому что, кажется, я сейчас свалюсь прямо на пороге и не смогу объяснить маме и папе, что произошло.
Знать бы еще, что именно произошло.
Колька поднял глаза и хмуро уставился на свое отражение. Косая челка прикрывала один глаз, а второй выглядел нездоровым и воспаленным, словно мальчик полвечера проплакал, да еще и растер глаза грязными руками. Под глазами синело. Уголки тонких губ были опущены вниз, а родинка на щеке – мама всегда говорила, что она придает мальчику а-рис-то-кра-ти-чес-кий вид – почему-то именно сейчас казалась чужой и неуместной на осунувшемся от тревоги лице. Колька уставился на заостренные скулы и синячищи под глазами. Кажется, он только сейчас понял, как много всего навалилось на него за последние месяцы.
Он вытер щеку и зажмурился. Вдох. Надо набрать в грудь как можно больше воздуха и почувствовать, как воздух наполняет живот, а потом, хотя это невозможно с точки зрения анатомии, и руки, и ноги. Как будто ты огромная надувная кукла. Потом надо представить, будто тебя проткнули иголочкой, и воздух будет выходить медленно, со свистом. Вот так. И снова – вдох. Выдох.
Это Йося научил Кольку так дышать. При мысли о бывшем товарище у Кольки снова сжалось сердце, и ровный свист выдоха на долю секунды споткнулся на полувсхлип, но потом мальчик выровнял дыхание и постарался взять себя в руки. Плакать – потом. Сейчас надо сделать так, чтобы голос не дрожал, а голова не кружилась до тошноты, когда он войдет в дом и расскажет родителям, что Дина потерялась.
Из дневника Кольки
3 мая 2011 года
Сегодня Карцеровна снова поставила мне двойку, хотя я сделал доклад по окружайке.
Я читал всё по этому уроку в учебнике и в энциклопедии, а еще мы посмотрели фильм про Гагарина и папа нашел мне крутые видео про космонавтов и конструкторов космических кораблей. Мне не хотелось писать про Гагарина, потому что все решили писать про Гагарина, даже Йося. Он правда классный. Юрий Гагарин, я имею в виду, а не Йося. Йося тоже классный, сегодня мне трудно формулировать, потому что я очень расстроился и сейчас переживаю. Попробую подышать и успокоиться, а то сейчас хочется реветь.
Дописываю позже. Так вот, я хотел сделать доклад не про Гагарина, потому что про него и так много статей и фильмов и все будут писать о нем. Я решил рассказать про Валентину Терешкову, потому что про нее знают меньше, а еще она девчонка, ну то есть женщина, но женщина, которая летала в космос – это так круто! Интересно, знает ли сама Карцеровна про Терешкову? Мне иногда кажется, что, хотя она и считается нашей учительницей, она умеет только орать и лупить линейкой по столу так, что получается противный звук, от него ушам больно. И мне становится стыдно, потому что ведь это взрослый человек, она должна учить детей так, чтобы им было интересно, а она только орет.
Я написал доклад, папа мне помогал, и мне было ужасно интересно это делать. Нам ведь задавали доклады про космонавта или про конструктора кораблей НА ВЫБОР!!! А не только про Гагарина. Так было задано! И когда Карцеровна меня вызвала, я заранее дышал, мне так хотелось смочь прочитать то, что я подготовил, я надеялся, что ребятам тоже будет интересно про женщину в космосе. Но всё вышло как всегда. Мне снова стало плохо, так плохо, что я думал, Карцеровна отведет меня в медпункт, как в тот раз, чтобы мне там дали подышать из вонючего флакона. Лучше бы она отвела. Потому что в этот раз она только сказала, вот, Левандовский снова ничего заданного не сделал, и посадила меня с двойкой на место. Она сама взяла мой доклад, посмотрела на начало и начала орать, что почему там про какую-то Терешкову, хотя она задавала про Гагарина. А ребята загоготали, когда Карцеровна отвернулась, в меня снова полетела жвачка, и потом они на перемене ржали на всю школу, что Левандовский написал про тетку, хотя надо было про великого космонавта Юрия Гагарина. Мне так обидно это вспоминать, и я знаю, что всё сделал правильно, и я знаю, что двойка это неважно, потому что я теперь все равно знаю больше них, и мне хотелось бы, чтобы женщины были такими, как Терешкова, или как мама, или как бабушка Ханна, а не как Карцеровна.
И потом Йося меня утешал, когда нас отпустили. Он попросил мой доклад прочитать и сказал, что он все равно классный. И что когда все смеялись, он не смеялся, даже когда Вадик ткнул его ручкой в спину и сказал ему что-то обидное про то, что Йося дружит с аликафреном или как-то так. Я не помню слово, Йося сказал, что ему необидно, что мальчики говорят дурацкие вещи. За меня обидно, а за себя не обидно.
Йося тихий и тоже любит жуков и цветы, и это наш с ним секрет.
Мы подружились, когда в конце первого класса столкнулись на перемене за школой, где розы. Я помню, что пришел туда побыть один, а там сидит Йося на корточках и разглядывает розу. Йося только одну неделю в том году у нас учился, они тоже переехали из Одессы, как когда-то мама и папа. И я не знал, что у меня будет друг, потому что я привык, что у меня здесь нет друзей в школе, только Дина мой друг, но Дина всегда занята в Одессе.
Я стоял и смотрел, как Йося сидит рядом с розой, а он посмотрел на меня и сказал, ты знаешь, сколько у роз лепестков? Он сказал, что пробует посчитать и понять, у всех одинаково или нет? И мне тогда стало тепло внутри, я подумал, что мы можем с ним поговорить про розы, и это стал мой первый друг в школе. Потом начались каникулы, и мы стали гулять вместе, и я показал ему карьер. И ручей. И секретное дерево, куда можно залезать.
А про розы мы потом вместе узнали. Оказывается, есть куча разных сортов, и лепестков может быть от пяти до 128!!! Там за школой росли простые розы, не очень махровые, а у нас в саду есть другие сорта, где прямо очень много лепестков.
Вот я вспомнил, как мы подружились с Йосей, и мне сейчас уже не так грустно. А еще я знаю, что мама и папа всё знают про то, что я сделал хороший доклад и что я просто плохо себя чувствую, если надо читать вслух. Они не расстроятся двойке, а папа вообще сходит к директору и опять скажет, что Карцеровна дура. То есть он не скажет, что Карцеровна дура, но, наверное, попробует это вежливо объяснить. Но он уже пытался, а другой училки здесь пока нет. Вот бы Карцеровну поменяли на новую училку! Можно ведь как-то по-хорошему. Пусть Карцеровна поедет поработать в другом городе. Например, в столице! А к нам приедет кто-то новый, и пусть это будет такая женщина, как Терешкова. Ведь люди переезжают в разные города и пробуют разное.
Мама мне рассказывала, что она сразу после училища уехала в столицу, чтобы стать лучше и научиться еще всяким классным вещам. Карцеровна могла бы тоже поехать в столицу поучиться обращаться с школьниками.
Всё, мне пора!
Одесса, июль 1998 года
На первый взгляд кажется, будто время не заглянуло в этот двор ни разу за четырнадцать лет.
Солнечный свет так же неспешно проходит свой путь – от увитой виноградом стены к лавочке в углу, где вечером соседи, которые днем успели побыть – кто таксистом, кто портовым рабочим, кто продавцом, а кто – ишь, Наум-заум – лаборантом в химфарминституте, – начинают веселую перебранку под стук пивных бутылок и костяшек домино.
На почтовых ящиках, местами облупившихся и поржавевших, выведены всё те же фамилии. Всё так же сушится белье на веревках, натянутых поперек двора, словно кто-то специально хотел создать замысловатый лабиринт из сорочек, семейных трусов и простыней.
По лабиринту семенит Таня Павловна: ей приходится вставать на цыпочки и даже иногда подпрыгивать, чтобы снять прищепку с верёвки. С бельэтажного балкона Нахамкисов доносятся те же хохот и брань… Но вот и что-то новое: в паузы между смехом и низкочастотным ворчанием встревают детские голоса. Можно различить неловкий мальчишечий басок – кажется, у кого-то начинает ломаться голос, – и причитание потоньше, и, наконец, младенческий требовательный крик. Этот младший, кажется, решил, что имеет право самого громкого голоса не только в семье, но и во всем дворе, а то и во всей Одессе. И с ним все согласны: остальные голоса сменяются на воркование, и наступает кратковременная идиллия. Идиллия длится примерно две минуты сорок секунд. Потом Таня Павловна наступает на хвост рыжему коту, и двор оглашается утробным воплем.
Презрев сорочки, трусы и Таню Павловну с бельевой корзиной, прямо сквозь лабиринт, чудом не запутавшись в белье, проносится мальчишка в драных джинсах, футболке adidas и с маленьким магнитофоном в руках. Из магнитофона кто-то хрипло агонирует под визг электрогитары. Таня Павловна качает головой, фыркает и наконец направляется к своей двери, смешно прижимая к животу бельевую корзину. Поднимает голову и кричит:
– Ханночка! – Ханна кивает ей с балкона. – А таки Алисонька вернулась, я слышала? Да еще с таким огромным чемоданом, шо ви его аж вдвоем поднимали? Нагулялася доня и прибежала к мамке с подарками?
– И за какие подробности вы в курсе, Танечка, шо у вас таки в пять утра беспощадно бессонница? – Ханна держит в руке зеркальце – она вышла на балкон накрасить ресницы, – и ее подмывает пустить в выпученные глаза соседки солнечного зайчика.
– Нет, ви таки посмотрите на них, – не унимается Таня Павловна, – они думают, шо если чемоданом проехать по чужой голове, то у нормального человека не случится бессонница? Таки Алиса приехала, чи шо?
Ханна не отвечает, сосредоточенно красит ресницы и уходит с балкона.
Таня Павловна внезапно взвизгивает, корзина гулко падает на землю. С того же балкона, откуда только что скрылась Ханна, доносится победный детский хохот.
– Шоб тебя, малявка паршивая, вот я сейчас поднимусь и патлы повыдергаю! – Пока Таня Павловна, кряхтя, поднимает корзину, по лестнице скатывается дьяволенок. Или домовой. Черные волосы всклокочены, щеки изгвазданы сажей или краской, некогда розовая футболка с блестками (божечки, кому в голову пришло надеть на это чудовище девочковую одежду?) тоже чем-то вымазана спереди, а сзади болтается хвостом здоровенный лоскут.
Чудовище убегает прочь из двора, сжимая в руке зеркальце.
– Ханна Борисовна! – Голос Тани Павловны эхом отражается от стены дома. Пригревшиеся на солнце дворовые коты бросаются врассыпную, даже солнечный свет вроде бы на долю секунды замирает. – Ваша Дина натворит себе на колонию, помяните мое слово!
Солнечный свет добирается до Алисиного окна. Он соскучился.
Два года назад Алиса Стоянова закончила высшее профессионально-техническое училище по специальности «модельер-конструктор». Сразу после этого она, к огромному удивлению родителей и соседей (и знакомых родителей и соседей, то есть, выходит, к удивлению всего города), уехала в Киев. Сказала, что хочет учиться дальше, что для того, чтобы заниматься по-настоящему любимым делом, ей надо закончить еще какие-то хитрые курсы по вышивке.
Алиса к тому времени уже обшивала не только себя, двор и соседние кварталы: к ней полгорода в очереди стояло за красивыми платьями. Стояновы в толк не могли взять, чему тут еще учиться, когда вся Одесса хвастается друг перед другом Алисиными нарядами. Но поддержали решение дочки и помогли деньгами, пока та снимала с подружкой комнату в столице.
И вот Алиса вернулась домой. Огромный чемодан, плотно набитый тканями и нитками, действительно пришлось волоком втащить по лестнице, а на следующий день Стояновым привезли новенькую вышивальную машину. Весь двор сбежался посмотреть на чудо-аппарат, который умеет вышивать сам.
– Фи, – вынесла вердикт Таня Павловна, почесывая за ухом разомлевшего на солнышке кота. – Это шо, машина работает, а ты таки сиди себе рядом и поплевывай… ровно эльфа какая? – закончила она, покосившись на странного кроя Алисино платье, по подолу которого вились то ли стебельки растений, то ли буквы неизвестного алфавита. Волна увлечения фэнтези уже давно прокатилась по одесским дворикам, и ушей Тани Павловны не миновали детские игры в орков, гномов и эльфов.
Но представление о последних у нее было весьма смутное.
Следующие два дня Ханна разрывалась между кухней и Алисиной комнатой.
Строго говоря, комната уже десять лет как – с рождения Дины – не была только Алисиной. За два года отсутствия сестры Дина успела завалить комнату своими вещами, игрушками, рисунками и красками. Всем пришлось изрядно попотеть, прежде чем пространство было заново распределено между двумя дочками. В одном углу обосновались стол и швейно-вышивальное оборудование Алисы, в другом – Динин стол и мольберт, который Юрий Викторович выпилил из фанеры. Он же спешно соорудил навесные полки и пару стеллажиков.
На кухне Ханна хлопотала по случаю возвращения дочери домой: ей хотелось закатить пир на весь двор. Не обошлось без фаршированных куриных шеек по рецепту Марии Исхаковны. В свое время та добавляла в начинку печенку и сердечки, но сейчас Ханна готовила по-простому, с вытопленным куриным жиром, луком и мукой. Даже бюджетный вариант блюда получался фантастически вкусным, и соседи подолгу гадали, какой секретный ингредиент начинки знают Стояновы.
Икру из синеньких на общий стол традиционно делали Нахамкисы. Юрий Викторович, не выпуская из зубов папироску, сидел на подоконнике и прокручивал через мясорубку свежепосоленную сельдь, а дочек Ханна попросила замесить тесто для яблочной вертуты. И пока Дина, успевшая опрокинуть на себя кадку с мукой, подметала пол и переодевалась, а Стоянов вышел на балкон передохнуть после сражения с тугой мясорубной ручкой, Алиса улучила момент и негромко сказала:
– Я в Киеве, мама, кое с кем познакомилась. Он хочет приехать. Ко мне… к нам.
Глава 4
Вейск, 11 мая 2012 года
Колька распахнул дверь и вошел в гостиную.
Желтый торшер мягко светил из угла, на диване лежал небрежно брошенный плед в клетку, но в комнате было пусто. Папа, конечно, у себя: из кабинета доносились стук пальцев по клавиатуре и музыка. Залихватские гитарные рулады. Колька представил, с какой скоростью должны бегать по струнам пальцы невидимого гитариста, и у него аж заложило уши. Несмотря на тревогу, он помедлил на пороге, с восторгом вслушиваясь в музыкальные пассажи. Папа всегда работал под музыку. У него в комнате стоял огромный стеллаж с компакт-дисками – еще с тех времен, когда музыку было нельзя скачать из сети. И Колька никак не мог привыкнуть к тому, что из кабинета отца слышится – всякий раз – новая музыкальная тема.
Из кухни головокружительно пахло. Перед тем, как бежать на автостанцию за Диной, Колька помогал маме лепить котлеты, и теперь они, судя по аромату, были почти готовы.
Дверь кабинета приоткрылась, и отец выглянул в гостиную. Длинные волосы он убрал в хвост, а подбородок был чисто выбрит – видимо, по случаю пятницы.
– Пришли?.. – Игорь осекся на полуслове, когда увидел, что Колька один.
Колька понял, что ноги едва его держат, и разозлился. Он не на уроке, в конце концов, он не перед злобной Карцеровной или одноклассниками. Он дома, черт подери. Нужно положиться на предков, они помогут, они сейчас всё разрулят, нужно только сказать!
– Дины нет, па. – Губы слушались плохо, но он сказал это вслух: – Я думаю, что-то произошло. Что-то… нехорошее.
В глазах отца промелькнуло непонятное выражение. Будто он хочет что-то сказать, но медлит и не может подобрать правильных слов. Наконец Игорь быстро махнул рукой – мол, сейчас, – повернулся и скрылся в кабинете. Через мгновение музыка смолкла. Игорь вернулся. Колька заметил, что он нервным движением поправляет хвост, подталкивая волосы ближе к резинке – папа делал это всякий раз, будучи озадаченным или расстроенным. Мама обычно сердилась и говорила, что к концу рабочего дня голова Игоря начинает напоминать гнездо с торчащими во все стороны патлами, а ей потом приходится вычесывать ему колтуны.
Игорь обнял Кольку за плечи.
Колька услышал торопливые шаги, и на пороге возникла Алиса.
У Кольки тепло заныло в груди при взгляде на маму: такой хрупкой и безмятежной показалась она ему в тот момент. Длинные светлые волосы уложены высоко на затылке, рукава платья закатаны до локтей. Несмотря на то, что Алиса провела последние пару часов у плиты, она напоминала принцессу на светском приеме. Даже случайно выбившаяся прядь волос выглядела изящно закрученным – к месту – локоном.
Алиса вытирала мокрые руки о льняной передник с вышитыми маками. С кухни доносилось многоголосое шкворчание – симфония пятничного ужина. Это тоже музыка, как у папы в кабинете, мелькнуло в голове у Кольки. Он не сомневался в том, что на плите в кастрюле булькает молодая картошка, а мама наверняка прямо сейчас мелко рубила укроп и прочую свежую зелень – вон, травинка прилипла к ладони.
Кольке захотелось разреветься от обиды на то, что такой восхитительный вечер сейчас превратится черт знает во что. Уже превратился. И это мгновение – с симфонией котлет – как бы хотелось его продлить, поставить на паузу.
У Кольки заурчало в животе так громко, что Алиса засмеялась.
Но в следующее мгновение она увидела опрокинутое лицо сына.
Колька поднял глаза на папу. Накрыл маленькой ладошкой его большую руку у себя на плече. Потом снова перевел взгляд на застывшую в дверях Алису.
– Надо искать Дину, – он снова с огромным усилием выговорил нужные слова. Но теперь стало легче. Волна тошноты отступила, даже не поднявшись высоко к горлу, головокружение прошло.
Он аккуратно убрал с плеч отцовские руки и пошарил у себя в кармане. Потом в другом. Достал и протянул папе мобильник, словно тот был доказательством случившейся беды.
– Вот. Я даже… звонил, – он сглотнул. – Но она вне зоны этого… сети. А сообщения не доходят. Она не приехала, в автобусе ее не было! Позвоните тоже! – Он умоляюще смотрел на родителей.
Алиса рывком подняла Кольку и прижала к себе. Он обнял маму за шею, уткнулся носом в ямочку над ключицей – здесь пахло лавандой, хлебом и укропом – и, наконец, разрыдался.
Игорь уже отходил в сторону, доставая из кармана собственный телефон и набирая чей-то номер.
Из дневника Кольки
11 мая 2011 года
У меня сегодня плохое настроение и тяжелый день.
Сложно понять, что случилось и что происходит со мной в снах. Может, у меня болезнь мозга? Я знаю, что бывают разные болезни, и такие, когда болеет не тело, а то, чем мы думаем и чувствуем. Может, я становлюсь сумасшедшим?
И тяжелый день, потому что я думал, что я могу доверять Йосе, а я не смог ему доверять, и мне сейчас стыдно и грустно.
Мы хотели после уроков пойти вдвоем за ручей, в дальнюю рощу. Мама разрешает мне туда ходить, если не одному, да мы уже и раньше вместе ходили. Туда всего час идти вдоль берега, и там вообще удобная тропа. Я взял хлеба с сыром, а пить можно воду из ручья. И там у нас есть дерево с удобной развилкой, чтобы забраться и сидеть, смотреть вниз. Там никто не ходит, но с дерева немного видно море, и там лодочки и корабли на горизонте. И чайки орут по-особенному. Я не знаю почему, но мне кажется, что наши чайки всегда издеваются, как будто они между собой тебя осуждают. Вроде как ребята в школе. Ты идешь мимо, а они: «ха-ха-ха», и как будто знают между собой что-то такое, что тебе обидно. А чайки у того берега не осуждают и не смеются, они делятся секретами, вроде как тоже знают что-то, чего ты не знаешь. Но тебе не обидно, а интересно. И кажется, что вот-вот поймешь.
В общем, я хотел побыть с Йосей там и думал, что, наверное, уже расскажу ему про сны. Потому что я еще ни разу никому не рассказывал, даже Дине. И маме не рассказывал. Мне очень страшно, вдруг взрослые, а ведь Дина тоже взрослая, скажут, что я болен и мне надо к врачу или даже ехать в больницу на исследования. А Йося так не скажет, потому что он тоже мальчик, и вдруг ему тоже иногда снится странное. Вдруг это, ну я не знаю, переходный возраст и гормональное, про которое говорила Дина. Что-то, что должно во мне меняться с возрастом. Тогда у Йоси тоже может быть так.
Но я так думал до сегодня, а сегодня я уже думаю по-другому, я не буду Йосе рассказывать про сны. Сейчас пойду обедать, потом допишу, что случилось сегодня.
Дописываю.
Мы сидели на дереве и разговаривали, как всегда, а потом вспомнили парк аттракционов в Одессе. Это парк, в котором есть разные штуки – карусель, качели и колесо обозрения. Йосе больше нравятся машины, на которых можно ездить туда-сюда и даже врезаться в другие машины. Но это не страшно, там к бортам привязаны специальные шины для мягкости. А я больше всего люблю колесо обозрения. Йося говорит, что ему там скучно, но мне не скучно, ведь с колеса видно весь город и море. И видно дом, где теперь живет Дина! Даже видно ее балкон и окно.
Но я в этом году еще не был на колесе обозрения. В этом году я в конце апреля болел и не поехал с мамой в город на пасхальную ярмарку. А Йося ездил. И когда мы заговорили про аттракционы, он стал рассказывать, как ему было здорово, а потом вдруг сказал, что они случайно там встретились с нашим Вадиком. И потом замолчал и весь покраснел. А я не заметил сначала, что сказал Йося, я бы и дальше не заметил, но он покраснел и стал быстро говорить, что на самом деле он, конечно, с Вадиком не общается, ведь он дружит только со мной. И что в парке аттракционов так вышло, что их было всего двое на машинках, и они потом разговорились и вместе ели мороженое.
Я даже не понял, почему Йося так странно себя ведет, потому что мне все равно, если он с кем-то еще будет кататься на машинках или даже дружить. Ведь он мой друг. Если бы у меня был еще друг, я бы все равно дружил с Йосей, какая разница, кто у меня еще. Ведь когда приезжает Дина или когда я езжу к ней, я не бросаю в тот день Йосю.
А Йося странно говорил про то, как они с Вадиком пообщались в Одессе. Получается, это было еще до того, как Вадик тыкал Йосю в спину на уроке и шептал гадости про меня и мой доклад. Но как можно сначала есть с кем-то вместе мороженое и гулять, а потом обижать его? Я не понял.
Но в тот момент мне больше не хотелось рассказать о моих снах. Мне почему-то стало страшно. Как будто у меня есть что-то очень хрупкое, что может разбиться. И есть только одна попытка передать это хрупкое другому человеку. Но Йося непонятно себя вел, и я испугался, что разобью свое хрупкое, если начну его передавать. Вот так.
А потом я посмотрел с дерева вниз и увидел, что там туда-сюда ходят чайки. Они почему-то тихо ходили и не кричали, как будто сторожили нас. И мне стало еще страшнее.
А еще, когда мы вспоминали аттракционы и колесо обозрения, у меня в голове появилась на секунду ужасная картинка. Бывает, что сон вспоминаешь не сразу, как проснешься, а позже, когда что-то тебе о нем напомнит. Я в тот момент вспомнил, что мне снилось похожее колесо. Но оно было пустое и не работало, и часть кабинок была сорвана. Как фотография в голове появилась, и мне очень не хочется ее помнить, это ужасно неприятно. Но я теперь не могу забыть.
В общем, сплошные непонятности про этот день. Как будто ничего плохого и не случилось, но все равно мне страшно. Пойду после школы к отцу Дмитрию помогу на огороде. С ним рядом всегда становится легче, даже если не исповедоваться и ничего не рассказывать, а просто быть.