Повести и рассказы

Конечно, мне было неприятно, что мой товарищ скрывал от меня немаловажные факты в истории моего воскрешения, но его можно было понять. Его строго предупредили о молчании, и он, как нормальный человек побоялся, сработал инстинкт самосохранения.

- Но он же все-таки рассказал, - оправдывал я товарища, - я же вижу, что он и сам переживает о своем поступке. Он мне друг, и это самое главное, - заключил я и взял телефон, чтобы ему позвонить.

Но он меня опередил, и на дисплее высветилось его имя. Петрович, как ни в чем не бывало, сообщил, что сегодня вечером подъедет ко мне домой. Я согласился и со спокойной душой положил телефон.

- Вот и все разрешение вопроса, - довольный, произнес я и подошел к письменному столу. – Теперь можно будет спокойно обсудить всю информацию, связанную с моим запутанным делом.

Я взглянул на роман и дважды перечитал его эпилог, на мой взгляд, короткий, но очень оригинальный: – «Все в жизни заканчивается хорошо, а если закончилось плохо, значит, это еще не конец!»

- В общем, неплохо, - заключил я и прилег на диван.

Мне казалось, что все в романе получилось. Хватало в нем и динамики, и событий, и любопытных историй, и философии. Но для меня белым пятном оставалось место о журналисте. Я уже знал, куда включить главы о судьбе моего предшественника. Его самого я не видел какой-то яркой личностью, но его дневник, его литературные, а подчас и философские высказывания обязывали меня отнестись к этой теме внимательнее. Мне казалось, что эта тонкая тетрадка являлась для него черновиком, зарисовкой к большой повести, героем которой выступала его дочь, олицетворяя любовь всех наших детей.

- Он хотел написать повесть. Но почему он этого не сделал: не успел или не смог? Тема-то серьезная. – мучил я себя вопросом, а во дворе вдруг сработала сигнализация на моем автомобиле.

Я подошел к окну и увидел, как возле моей машины ходила молодая женщина в перламутровом плаще. Заметив меня, она улыбнулась своим красивым лицом и помахала мне рукой.

Я отступил вглубь комнаты, а сердце громко застучало в груди. Украдкой я наблюдал за незнакомкой, прячась за шторой. Легкой походкой она прошла по двору и вернулась к моей старенькой «Тойоте».

Ветер развевал ее красивые волосы, а полы ее легкого плаща, раскрываясь большими крыльями, грозились унести ее со стоянки.

- Чего я стою? – встрепенулся я. – Она ведь меня ждет!

Я быстро оделся и вышел во двор, но очаровательной незнакомки уже нигде не было. Я дважды обошел весь двор и вернулся к машине.

- Что это было? – произнес я и сел за руль своего автомобиля.

Я вставил ключ в замок зажигания, а с лобового стекла машины видеорегистратор подмигнул мне своим красным глазком. Я взглянул на его дисплей и увидел панораму нашего двора. Перед его маленьким объективом проходили прохожие, бегали дети и проезжали машины.

Меня вдруг осенило, и я произнес:

- Он же записал незнакомку! Она стояла в поле зрения прибора!

Я стал прокручивать запись, разыскивая нужные кадры. Вскоре на экране видеорегистратора я увидел образ загадочной женщины. Сердце опять громко застучало, и я дрожащими руками снял прибор, чтобы дома, на дисплее компьютера, просмотреть видеозапись.

Через десять минут я уже сидел дома у монитора. Просматривая запись, я замечал, как тревога и какое-то беспокойство овладевали мной. Только два раза на экране мелькнул образ незнакомки, только один раз она показала свое красивое лицо, но и этого мне хватило, чтобы я нервно заходил по комнате, мучая себя вопросом: кто она?

* * *

Вечером, когда мы с Павлом Петровичем после ужина перебрались в мой кабинет, мы затронули тему моего романа и перешли к моему предшественнику, который теперь стал немаловажным персонажем моего произведения. И если о его жизни и гибели нам было кое-что известно, то таинственная незнакомка, которая привезла тело журналиста в крематорий, по-прежнему оставалась большой загадкой.

Петрович уже рассказал, что принял тело мужчины по просьбе старого знакомого по службе в органах. Он поведал мне и о том, что интересовался у него о незнакомке, на что тот отвечал, что о женщине он ничего не слышал, потому что выполнял просьбу своего босса. На этом концы терялись, и поиски загадочной женщины прекращались.

Здесь можно было оставить незнакомку в покое, а в романе вообще упустить этот необъяснимый случай. Но что-то мне подсказывало, что именно она служила разгадкой к этой запутанной истории.

Нас с Петровичем мучил один и тот же вопрос. Почему эта женщина привезла мертвого журналиста в крематорий, заранее зная, что он воскреснет? Зачем было нужно, чтобы именно Петрович отвез воскресшего журналиста на квартиру, в которой он был уже прописан? И, наконец, почему, когда Петрович позвонил по номеру, оставленному ею для отчета, в трубке телефона ему ответил голос автоответчика?..

Когда Петрович, раздосадованный массой вопросов, предложил выпить, я рассказал ему случай, случившийся со мной накануне его приезда. Он оставил затею с алкоголем и попросил включить запись.

Я запустил компьютер, а через две минуты Петрович воскликнул:

- Так это же она!

Я нажал на паузу, и мы прильнули к монитору. Петрович не отводил взгляд от картинки, и мне показалось, что он потерял дар речи, так как на мои вопросы он отвечал кивком головы. Завороженный, он смотрел на незнакомку, а я пустил запись дальше. Вскоре монитор заполнился желтым цветом, и незнакомка исчезла.

- Это что? – забеспокоился Петрович.

- Это лист прилип к лобовому стеклу. Желтый кленовый лист, - успокаивал я товарища, - он сейчас слетит, и снова пойдет картинка.

Я не обманул товарища, так как уже знал этот нюанс в записи, просмотрев ее не один раз. Вскоре картинка восстановилась, и на дисплее замелькали лица прохожих на фоне дворовых многоэтажек.

Я ждал реакции Петровича, а он, не находя на экране незнакомки, вдруг встал со стула и быстро заходил по комнате.

- Ну и как тебе кино? – спросил я товарища.

Петрович ничего не ответил, а только громко выдохнул воздух. Сделав несколько шагов по периметру комнаты, он подошел к окну.

- Я так понимаю, она стояла у стоянки, где припаркован твой автомобиль? – спросил Петрович и попросил прокрутить запись заново.

Мы опять расположились у монитора, и я сказал:

- А ты знаешь, Паша, а я ведь о ней и подумал.

Но он меня почему-то не слышал, и, когда на экране появилась загадочная незнакомка, самостоятельно нажал на паузу.

- А ты, Витя, здесь больше ничего не замечаешь? – спросил он.

Я взглянул на картинку и ответил:

- Ну, красивая женщина, одета немного необычно – не по моде.

- Я сейчас не о ней, ты посмотри, Витя, что у нее за спиной. Это же не ваш двор. Куда подевалась детская площадка, где стена многоэтажного дома и что это за строение с куполом и длинным шпилем?

Я присмотрелся и заметил, что незнакомка стояла на фоне большого города, контур которого был размыт голубым туманом. Но я замечал, что в нем, кроме здания с серебристым куполом, стояли небоскребы, лежали мосты и даже протекала река, уходящая в небо. Мы делились наблюдениями, а монитор компьютера вдруг погас.

- Что случилось? – спросил Петрович.

- Свет отключили. Здесь такое частенько бывает. Район новостроек, чего ты хочешь? - ответил я и, чтобы успокоить товарища, добавил: - Минут через пятнадцать – двадцать включат.

Павел Петрович подошел к окну и заявил:

- Она - гостья из будущего!

- Ты так думаешь? – спросил я.

- Я уверен! Только зачем она здесь, вот в чем вопрос? И кто для нее этот журналист, и ты в его облике? А может, наоборот?

Я пожал плечами, а Петрович продолжил:

- Одно понятно, что она здесь неспроста.

Я согласился, а он заявил:

- Так что рановато тебе, Виктор Иванович, возвращаться в реальную жизнь. Только ты сможешь разобраться во всем этом, потому что ты - феномен, ты не от мира сего! А сейчас давай пойдем на кухню и по-земному выпьем коньяку за успех нашего безнадежного дела.

На кухне, при свете луны, после выпитого алкоголя, я признался товарищу, что уже давно стал человеком, что я все чаще рассуждаю по-земному и уже плохо помню, что было со мной раньше.

Петрович как-то непонятно ухмыльнулся, а я продолжил:

- Пойми, я не хочу больше быть феноменом - исключительной личностью, я хочу быть просто человеком и писать книги о любви.

- О любви? – удивился Павел Петрович. – Ну а как же ты собираешься это делать, не испытав на себе эти чувства?

- Ты заблуждаешься, - возразил я. - Во-первых, я уже любил, правда, это было давно, а во-вторых, я имел в виду любовь в глобальном масштабе - любовь ко всему, что нас окружает. И хочу тебе признаться, что свой роман я переписывал дважды, как благодаря этому чувству. Мое произведение не обделено любовью, и у меня есть главы, посвященные этой теме. Но ведь на земле есть и другая любовь, например, к Родине, к свободе и к своим близким, наконец. Возьми хотя бы нашего бедного журналиста - как он любил свою дочь?! Вот я тебе сейчас кое-что прочитаю из его дневника.

Я встал из-за стола и ушел в кабинет за тетрадью.

В темной комнате с монитора на меня смотрела незнакомка. Я замер, а когда Петрович меня окликнул, экран погас и ее образ исчез.

В кухню я вернулся растерянный и без черновиков журналиста.

- Ну, и где тетрадка? – поинтересовался Петрович.

Я ничего ему не ответил и молча вернулся в кабинет.

Здесь было темно, и только свет луны из окна освещал мой рабочий стол. Я машинально щелкнул выключателем и вернулся на кухню.

- Что-то свет не включают, наверное, авария, - предположил я, располагаясь у окна, чтобы прочитать выдержки из текста.

Петрович предложил коньяк, а я, развернув тетрадку, пояснил:

- Это у него, как я понимаю, эпиграф к его произведению, которое он так и не успел написать, а может, не смог?

Вот послушай:

«Мы все когда-нибудь умрем,

Оставим мир наш этот бренный.

И там, за тысячу миров,

Мы встретимся с тобою непременно!».

Петрович немного помолчал, а потом спросил:

- Он что, еще и поэт?

- Когда мы влюблены, Паша, мы все немножечко поэты. А этот парень был неплохим журналистом и хотел написать повесть о любви. Вот здесь как раз речь идет о любви к своей дочери. О том, как одна любовь порождает другую, которая отстала от действительности. В этой тетрадке, Павел Петрович, помимо наблюдений, очень много любопытных фактов, которые затрагивают и наши с тобой интересы.

Я стал рассказывать другу о философских размышлениях и мечтах журналиста, который даже сумел вывести формулу любви. По его мнению, любовь - это вирус, с которым почему-то борется человечество, не замечая, что теряет самое ценное в этой жизни. Ее опасаются и даже бояться, потому что она тревожит душу и заставляет думать.

- Формула любви? Это как сейчас одеколон с феромонами? – перебил меня Петрович и ехидно ухмыльнулся.

- Да ну тебя, Паша, ты опять все опошляешь, - упрекнул я его.

- Здесь речь идет о возвышенных чувствах, а не о тех, которые строятся на основе материального благополучия и животных страстей. Ты вспомни Средневековье, когда во имя любви совершались подвиги и развязывались войны. А прошлый век?.. Какие писались полотна и какая создавалась музыка? А литература?.. Нет, Петрович, ты не прав, этот журналист был Человеком с большой буквы!

- Постой, Витя, - опять перебил меня Петрович и спросил: - Ты это все прочел в этой тоненькой тетрадке?

Он взял у меня записи журналиста и ухмыльнулся:

- Сорок листов? Да ты мне уже на все двести наговорил.

Я хотел ему возразить, но включили свет, и мы ушли в кабинет.

Компьютер отказался показывать запись, и я тяжело вздохнул.

Петрович, наоборот, весело пошутил:

- Все, кина не будет – киньщик заболел.

Я еще пытался запустить запись, а он спросил:

- Я у тебя переночую, а то поздно уже добираться до дома?

- Без вопросов, - ответил я и предложил ему место на диване.

Когда мы улеглись, я спросил Петровича:

- Ты думаешь о незнакомке?

- Нет, - поспешил ответить мне товарищ, - я думаю о другом. - Что это за формула любви такая, которую вывел журналист?

- А нет никакой формулы, и вируса любви тоже нет, - ответил я. - Любовь, Павел Петрович, это дар Божий, подаренный нам как задел для хороших и добрых отношений. Любовь – это все! Без нее люди перестают быть людьми. Сначала они не замечают красоту мира, потом не видят страдания ближнего, а потом и вовсе становятся мертвой рыбой, плывущей по течению. Любовь сейчас, как это ни печально, не в моде. Под этим теперь подразумевается секс и плотское удовлетворение, а само чувство для многих – обуза и большие хлопоты.

- Уж больно мрачно ты описал наше общество, - возразил Петрович, - не все так плохо, как ты думаешь. Есть в нашем мире и хорошая музыка, и литература, есть и место для подвига и любви.

- Видишь, - перебил я собеседника, - значит, все-таки любовь?

- А я и не отрицаю, - ответил Петрович и привстал с дивана.

- Я что-то не пойму, Витя, о чем мы спорим, в чем ты хочешь меня убедить? И вообще, далась тебе эта любовь - ты что, влюбился?

- Влюбился не я, влюбился у нас ты – Павел Петрович.

- Есть такое дело, - признался Петрович и встал с постели. – Как мальчишка, только увидел ее и все!.. Со мной такое впервые.

Я ухмыльнулся, а Петрович спросил:

- Осуждаешь?

- Да нет. «Любви все возрасты покорны…», - ответил я ему словами Пушкина и тоже встал с кровати. – Значит, я в тебе не ошибся. При всей своей напущенной важности ты, Паша, остаешься человеком, которому не чужды такие возвышенные чувства.

- Ну, хватит тебе, Витя, а то я сейчас расплачусь. Ты лучше скажи, кто для него эта незнакомка? Жена или здесь что-то другое?

- Нет. Его жену я сегодня видел.

- И что? Она тебя узнала?

- Она меня не видела, я сидел в машине, когда она проходила по двору. Ну, женщина как женщина, ничего особенного.

Петрович как-то облегченно вздохнул, а я продолжил:

- Если верить записям моего предшественника и подсказкам его тела, то Нина, его жена, как раз и относится к разряду тех людей, для которых любовь - обуза и лишние хлопоты.

- Печально, - подметил Петрович, - парень-то был человеком.

- Да, - согласился я, - ему бы не журналистом быть – поэтом!

- А знаешь, Паша, я завтра встречаюсь с его дочерью.

- Это как же ты с ней договорился? Она тоже тебя не видела?

- Не видела. Мы с ней «ВКонтакте» переписывались.

- И как ты ей представился?

- Другом ее отца.

- Понятно. А не боишься, что она тебя узнает при встрече?

- Немного есть… Но если что, объяснюсь, девочка-то уже большая - семнадцать лет. А что, сильно похож? – спросил я товарища.

- Сходство есть. Только тот был помельче, да и лицо у журналиста было худощавым и бледным. Хотя, сам понимаешь, я смотрел на покойника, да и глядел я больше на незнакомку.

- Однако, Петрович, ты даешь! Неужто и вправду влюбился?

- Похоже, что да! – признался он, а я предложил:

- Ну, раз такое дело, пошли на пищеблок, там еще коньяк остался.

4.

Сегодня мне хорошо писалось, и я чуть ли не до самого обеда просидел за компьютером. Когда часы на стене пробили двенадцать, я стал собираться на встречу с Ариной – дочкой моего предшественника. Какая-то непонятная тревога мешала мне сосредоточиться, и я то натягивал на себя джинсы, то переодевался и надевал костюм.

Когда все было готово, я закурил и подошел к окну.

- Вот и осень пришла, - как-то невесело произнес я, трогая через стекло прилипший к нему лист клена.

Желтый, с коричневыми прожилками, он держался своими резными краями за мокрую поверхность. От ветра он потихоньку сползал вниз, приподнимая свои маленькие крылья. Падение ускорялось, и казалось, что еще мгновение, и он спорхнет с мокрого стекла.

Но проходило время, а он все еще сопротивлялся напору ветра, выжидая удобный момент для полета. Перед ним ветка рябины кокетливо размахивала своей красной кистью, а он, опасно отрывая свои края от стекла, приветствовал ее всем своим резным телом.

Я ухмыльнулся своим наблюдениям и спросил:

- Ну и чего ты медлишь, чего добиваешься? Лети!

Я постучал ладонью по стеклу, подгоняя его к действию, а он сполз в угол окна и покраснел, стыдясь своей нерешительности.

Кисть рябины сводила его с ума, и он, не выдержав напора страстей, оторвался от стекла и прилип к ее красным плодам.

- Бесподобно! – воскликнул я, замечая, как ловко лист зацепился своим длинным хвостиком за гроздь красных ягод.

- Великолепная картина! Полная идиллия, – восхищался я.

- Ты добился своего. Молодец! – произнес я и запел:

«Кисть рябины, кисть рябины, все желанья исполнимы!»

* * *

- Милая девочка, - подумал я, рассматривая девушку, сидевшую напротив меня. – И это предмет его обожания? – с каким-то скептицизмом подметил я, замечая татуировку на ее маленькой ручке.

Две розы, два сердечка, пронизанные стрелой, и надпись каллиграфическим почерком - «Outside», были изображены на ее теле.

- Outside, - произнес я и тут же стал переводить текст на русский язык, - снаружи, вовне, извне, за пределами.

- Это настоящая или так, нарисованная? – Как-то строго, по-отцовски, спросил я, сам удивляясь своей бесцеремонности.

Арина немного смутилась и опустила голову.

От ее напущенной важности вдруг не осталось и следа, а я продолжал наступать, брезгливо посматривая на рисунок:

- Отец, наверное, не одобрил бы такое художество.

Она спрятала наколку под рукав блузки и тихо сказала:

- У меня хороший папа. И если бы он не умер, он бы меня понял.

От этих слов у меня внутри что-то екнуло, сердце защемило, и я с умилением посмотрел на эту девочку. Что-то в ней было родное и близкое, и я сразу простил ее гонор и наигранную высокомерность.

- Твой отец тебя любит, - сказал я и, поправив локоны на ее хрупких плечах, продолжил: Вот его дневник. В нем много о тебе и для тебя. Почитай, и, может, ты сможешь лучше понять своего отца.

Арина развернула тетрадь, а из нее выпал желтый и сухой лист клена, на котором были приклеены два маленьких сердечка.

Она улыбнулась и сказала:

- Это мы с папой в роще гербарий собирали.

Арина просматривала записи отца, а я находил на ее лице до боли знакомые мне сходства: родинка у края губы, ямочка на щеке и курносый нос. Мне было хорошо сидеть с ней рядом и находить в ней то, что хотелось увидеть. Я верил и молил Бога, чтобы у нее все сложилось в жизни, чтобы у нее все было хорошо. Мне хотелось по-отцовски прижать ее к своей груди, но невидимая стена разделяла нас.

В зале кафе Арину то и дело отвлекали ее подруги, сидевшие за соседним столиком, и я, замечая ее нервозность, закончил разговор.

Я дал ей свой номер телефона и на прощание сказал:

- Ну ладно. Бог даст, может, еще увидимся. А дневник отца прочитай, будет о чем поговорить с ним при встрече.

- Это как? – испуганно спросила Арина.

- А так! Жизнь не заканчивается на земле!

Она, конечно, не поняла значения моих слов и, пообещав мне обязательно позвонить, поспешила выйти из кафе.

Я сидел за столиком и размешивал ложечкой давно остывший кофе. Передо мной лежал желтый и сухой кленовый лист, выпавший из тетрадки журналиста. Я ухмыльнулся, припоминая тот далекий осенний день из жизни моего предшественника.

На душе было светло и грустно, и я произнес:

- Это как тогда, помнишь, Витя?

«Когда осень еще не наступила, а лето уже закончилось…».

- Встречи больше не будет! – невесело заключил я и, взяв со столика забытый Ариной лист, вышел из кафе.

На улице было людно, и я, щурясь от солнца, не сразу заметил компанию молодых людей на парковке, вблизи моего автомобиля. Они что-то активно обсуждали и громко смеялись, привлекая тем самым к себе внимание прохожих. Среди них я заметил Арину. Она как-то безучастно стояла в группе своих товарищей, прижимая к своей перламутровой куртке старенькую отцовскую тетрадку. Незамеченный, я сел в машину, продолжая наблюдать за дочерью журналиста.

Я представил ее маленькой, и перед глазами тут же появился замечательный ребенок – девочка с милой улыбкой и чистым взглядом. Я вдруг услышал ее веселый лепет и заразительный смех, а внутренний голос мне подсказал, что ее первым словом было слово «папа».

Я закрыл глаза и на время представил себя ее отцом. Я вдруг заметил, как память услужливо вернула мне все лучшие моменты жизни рядом с этим дорогим мне человечком. Я не хотел покидать приятных воспоминаний, но в них бесцеремонно ворвалась кучка недобрых людей, которые забирали от меня любовь этой милой и дорогой мне девочки. Мне было обидно и невыносимо больно, мне даже захотелось плакать, когда среди них я увидел и Нину. Почему и за что она так обходилась с журналистом, который мне теперь был родным человеком?

- Почему и за что она так? – произнес я и открыл глаза.

Чтобы уйти от неприятных воспоминаний, я посмотрел на Арину. Она по-прежнему безучастно стояла в кругу своих друзей и только изредка улыбалась громким шуткам веселой компании.

- А она хорошенькая, все при ней! Подрастет немного и станет наша Арина красивой девушкой, а впоследствии и женщиной, – вслух подметил я и, довольный своим заключением, улыбнулся.

Когда компания молодых людей медленно двинулась по аллее, Арина задержалась и посмотрела в мою сторону. И хотя я прекрасно знал, что за тонированными стеклами меня не видно, я все равно откинулся на сиденье, прячась от нее в салоне автомобиля.

- Что за глупости? – упрекнул я себя и высунулся из укрытия.

Арины на месте уже не было, и я, недовольный, выругался:

- Ну ты как мальчишка, чего прятался, чего испугался?

Я сунул ключ в замок зажигания, а контрольная лампочка видеорегистратора подмигнула мне с панели прибора. Ухмыльнувшись своей мысли, я прокрутил записи. Здесь была и веселая компания молодежи, и Арина крупным планом среди них.

Довольный находкой, я завел автомобиль и подумал:

- Это хорошо! Дома просмотрю на компьютере.

Я уже хотел тронуться с места, как вдруг дорогу мне перегородил белый лимузин с затемненными окнами. Из него долго никто не выходил, и я поторопил, посигналив клаксоном. В машине проигнорировали мою просьбу, и я вышел из машины, чтобы разобраться на месте. Я постучал в окошко водителя, а пассажирская дверь открылась, и появился крепкий парень в черном костюме. Не обращая на меня никакого внимания, он открыл заднюю дверцу, и я увидел красивую женщину в перламутровом плаще. Это была та самая незнакомка, которая совсем недавно махала мне рукой во дворе моего дома. Это была та женщина, в которую, как мальчишка, влюбился мой друг Павел Петрович. Это она привезла тело моего предшественника в крематорий.

Я не поверил своим глазам и на мгновение оторопел, а незнакомка тем временем быстро вошла в здание кафе. Я уже собрался проследовать за ней, но парень в черном костюме встал у меня на пути.

- Пять минут подождите, она сейчас к вам подойдет, - произнес он и, открыв дверцу лимузина, любезно предложил мне присесть.

Я поблагодарил парня и, не зная почему, сел в машину. В просторном салоне лимузина, на кожаном диване, напротив меня, сидела Арина. На ее коленях лежала развернутая тетрадь журналиста.

Она загадочно улыбнулась и обратилась ко мне:

- А вы это читали?

Арина показала мне стихи своего отца, и я кивнул ей в ответ.

Она опять улыбнулась и спросила:

- И как вам?

- А тебе? – ответил я вопросом.

Я схитрил и, довольный приемом, наблюдал за Ариной, как она отыскивала строчки из стихотворения отца, чтобы прочитать их мне.

Поводив своим пальчиком по строчкам, она сказала:

- Вот это выражение о вечности?..

Она вдруг замолчала и, подумав, призналась:

- Только мне кажется, что я уже все поняла.

- Тебе не кажется, - поспешил вставить я и спросил:

- А что ты делаешь в этой машине?

- Я вернулась за кленовым листом, я забыла его в кафе.

- Он у меня, - успокоил я девушку, - а эта женщина кто такая?

- Арина?

- Ее зовут Арина? – переспросил я. - Она твоя мама или сестра?

- Нет, не мама и не сестра. А кто она, я пока не знаю. Но она обещала мне объяснить. Сейчас она вернется, и мы с вами все узнаем.

Арина посмотрела на меня и, слегка ухмыльнувшись, заявила:

- А я думала, это ваша жена или подружка - она такая красивая!

- Ну да, - ответил я и задумчиво добавил: Очень красивая!

Я хотел было продолжить интересующую меня тему, но в окно машины кто-то постучал, и я открыл дверцу автомобиля.