День Бахуса

C утра пятеро индийцев отправились в поле. Весь день работали под жарким солнцем и утомились. К вечеру, когда небо затянули облака, и вот-вот должен был пойти дождь, ни у кого не осталось сил быстро добраться до деревни. Вскоре разразился сильнейший ливень. Промокшие насквозь индийцы увидели огромное дерево, сердцевина которого выжжена. В образовавшейся нише могло поместиться несколько человек. Укрывшись в надёжном убежище, индийцы с ужасом наблюдали за разошедшейся не на шутку стихией. Тысячи молний кромсали тёмное небо, грохот кругом стоял такой, что не было слышно собственного крика. Казалось, сам Индра устроил показательные пиротехнические выступления. Что и говорить, погодка была отвратительная. Индийцы дрожали от страха и холода. Гроза не прекращалась. Напротив, усиливаясь, она давала понять, что вот-вот вмажет по дереву.

Тогда старейший из индийцев сказал: «Дело вот в чём, кто-то из нас сильно прогневал Индру, и теперь он намерен наказать мерзавца. Если сейчас не выясним, кого ждёт наказание, погибнем все вместе. Доходит?» Весомое заявление внесло оживление в ряды перепуганных индийцев. Они наперебой заспорили, пытаясь выяснить, кто же провинился перед Индрой. Помимо оскорблений, дело дошло даже до рукоприкладства.

«Постойте, кошкины дети, не орите, голова пухнет, – опять молвил старейший, – эдак мы ничего не решим, и сами друг друга поубиваем. Так дело не пойдёть. Я вот чего придумал, слушайте сюда, макаки пустоголовые. Видите холм напротив нашего дерева? Так вот, каждый из нас по очереди должен добежать до вершины холма и вернуться назад. И пока тот, кого ждёт наказание, будет бежать, Индра его узнает и испепелит молнией. Остальные благополучно уцелеют. Доходит?»

Сказав такие грамотные слова, старый индиец тут же первый выбежал из укрытия. Его товарищи, бледнея, наблюдали, как он взбирается на холм и возвращается. Пока он бегал, ни одна молния не потревожила небо. Благополучно вернувшись, старый индиец предложил и другим проделать то же самое. Второй индиец, потея и дрожа от страха, еле преодолел всё расстояние; ещё с большими усилиями это сделал третий. Четвёртого просьбами и угрозами долго заставляли выйти наружу. Он брыкался и куксил, как маленький, но наконец и ему пришлось добираться до холма. И он благополучно вернулся. Когда настал черед пятого индийца, тот повалился на землю, вымаливая разрешение остаться. Его не хотели и слушать, кричали и требовали, чтобы он немедленно убирался. Пятый индиец, блея от ужаса, ползал по земле и цеплялся за ноги товарищей. Обезумев от страха, он даже не мог подняться. С трудом остальные индийцы выпихнули несчастного наружу. Ничего не соображая, он пополз на коленях по грязи, ожидая скорую смерть. Когда сверкнула молния, и невообразимо мощный грохот потряс всё кругом, индиец хрюкнул и повалился ничком уверенный, что пришёл его конец. Долго он так лежал, уткнувшись носом в раскисшую землю, пока не понял, что ничего дурного с ним не случилось, и он жив-здоров. Индиец приподнял голову и оглянулся. Молния угодила прямо в дерево, под которым прятались от дождя его товарищи, и похоронила всех в одно мгновенье. Остался только пепел. Гроза утихла, небо очистилось, обнажив ночное сверканье звёзд. Индиец, оставшийся в живых, жалея товарищей и их близких, по знакомой тропе побежал в деревню.

Нехитрая, несколько печальная история о людях, которые не знали элементарных правил безопасности и законов физики, взбодрила меня. Вскоре бродить наскучило, и я решил вернуться. Но тут впереди, между деревьев, я увидел полуразрушенную вертикальную стену из четырёхугольного камня, сложенного весьма искусно.

Я подошёл ближе и взобрался на стену, обнаружив за ней хорошо вымощенную площадку, на которой стоял древний храм. О том, что это храм и древний, говорили многочисленные знаки, символы и руны, начертанные по стенам ветшавшего здания. Портик был обращён на восток, а вход в святилище на запад. Строение это некогда украшало огромное количество золота и драгоценных камней. Следы их варварского разграбления зияли всюду.

«Вот так находка, – подумал я. – Пожалуй, стоит посетить эту антикварную лавку».

Перелез через стену и с нараставшим волнением пересёк площадку.

Внутри храма я ступил в большую светлую залу, в центре которой металлический и мраморный столп подпирали свод. От символов и знаков на столпах рябило в глазах, знание, сокрытое в них, осталось здесь в сумрачном одиночестве. Только оно этим не тяготилось. Даже не будучи посвящённым, я ощущал обворожительное совершенство, царившее вокруг, в соотношении между колоннами, арками, сводами и куполами. Понемногу двигаясь вперёд, я попал в следующий зал, пол в виде шахматной доски наталкивал на мысль, что и здесь не обошлось без заботливых высших устремлений дионисийских архитекторов.

Нужно было спешить. Сгущаясь, надвигались сумерки, и причудливые тени появлялись тут и там. Трепет охватил душу, и всё вокруг с пугающей близостью коснулось глубин сознания, как-то привычно и бесстыдно овладевая им, словно старой знакомой гетерой. Озираясь, я попятился и чуть не свалился. Совсем рядом, под ногами, таились ступени, ведущие вниз. Содрогаясь от волнения, я поддался непонятной силе и попал в подземный проход.

К моему удивлению, там было не темнее чем наверху. Свет таинственным образом сочился сквозь стены и разгонял мрак. Однако свет этот был причудлив, серо-серебристый, он почти осязаемой субстанцией заполнял переход. Я шёл, словно по дну волшебного ручья.

Неожиданно обратил внимание на то, что перестал слышать стук своих шагов и шорох одежды. Негромко воскликнул и нечего не услышал. Тогда я остановился и крикнул что есть мочи. До меня донёсся лишь отдалённый сдавленный шёпот. Я испугался, решив, что схожу с ума, и хотел вернуться, но непослушные ноги вновь подчинились иной силе и повели дальше.

Через несколько шагов я попробовал еще раз что-то сказать. С первого слога пространство вокруг погрузилось в рёв и грохот. В ужасе я свалился на пол, не сомневаясь, что храм рушиться. Лёжа в тишине, я вспоминал об акустических причудах, которыми по воле жрецов проверяли каждого кандидата мистерий. Наверное, я попал в одно из подсобных помещений, где проходили инициации.

Я поднялся, осторожно прошёл немного, не зная, чего еще ждать от такого заполошного места, и оказался в небольшом светлом подземном зале. У стены напротив входа стоял белый кубический алтарь. Даже невооружённым глазом можно было различить, что прежде на нем возлежала ценная вещица, пропавшая теперь в дырявом кармане безвременья. Впрочем, в зале осталось на что посмотреть. Одно описание рисунков на стенах и потолке, если донести их тайный смысл, заполнило бы пухлую рукопись.

Открыв рот, я пялился на магические каракули. Внезапная мысль о надвигавшейся ночи и о том, что я далеко от берега и корабля, рассеяло всё любопытство и интерес. Остаться одному на чужом острове и разгребать его пыльные тайны – не очень-то прельщала такая перспектива. Я заторопился, последний раз глянул по сторонам и заметил палочку, скромно лежавшую в тени алтаря. Нагнувшись, я с изумлением обнаружил, что по виду она напоминает те, что носили греческие мистики. С одного конца она была немного утолщена в форме сосновой шишки, а основание перевито виноградной лозой. Называлась такая штука: тиреус или жезл Вакха. Я ничего не знал об его истинном предназначении, но не прихватить такой сувенир, было невозможно. Вместе с находкой я поспешил наверх. Зажмурив глаза, чтобы не видеть блуждавшие вокруг тени, пулей вылетел из храма.

Честно говоря, я чувствовал себя расхулиганившимся до неприличия, глупым несведущим мальчишкой, который тайком пробрался в дом Мастера и нашкодил, стянув кое-что из личных вещей; и теперь что есть мочи уносил ноги. Возможно, возмездие, высунув жёлтый язык, уже неслось по пятам.

Неподкупная судьба без тропинок вывела через набухшие сумерки к берегу, на ту сторону ручья, где начинались мангровые заросли. Я спешил к устью, ожидая оттуда увидеть судно.

Однако то, что я увидел, ошеломило меня. Наш корабль, подняв паруса, уносился прочь от берега. Еще не совсем стемнело, и я мог наблюдать красивый и необъяснимо стремительный ход корабля. Не успел я раскрыть рта и разразиться громкими словами проклятья, как обнаружил причину предательского бегства. От такой причины я и сам запаниковал, чуть помочившись в штаны.

Вдоль берега по колено в воде, размахивая копьями, пращами и палицами, сотрясая воздух боевыми воплями, прыгали туземцы. Разукрашенные устрашающим боди-артом, сердитые и кровожадные, они вызывали ужас. Я ретировался в заросли и оттуда наблюдал, как они готовят к погоне пироги.

На носу самой большой был изображён кривляющийся человек с безобразным лицом, высунутым языком и глазами, сделанными из двух белых раковин. Глядя на его рожу, сердце подсказывало, что в моих товарищах туземцы видят преотличное лакомство на ужин.

Оружия на нашем корабле не имелось, и бегство товарищей, посчитавших меня уже съеденным, вполне объяснялось. Что-то, однако, заставляло туземцев медлить с погоней. Они не спешили, осыпая убегавших градом стрел и камней.

Произошедшее далее ввергло меня в пучину смятения, чуть не доведя до инфаркта или безумия. Я мог стать седым молчуном, припадочным заикой, хромым эпилептиком, хихикающим стариком с выпученными глазами. Кем угодно. Хорошо, я остался самим собой, но все равно пришлось обделаться в уже не сухие штаны. Извиняюсь, за скабрёзность. Но, ей богу, увидел такое…

Победные крики туземцев огласили берег, когда гигантский спрут вынырнул из темных глубин моря и напал на корабль. Огромные змеевидные щупальца опутали мачты и палубу. Судно в страшных объятиях плясало, как игрушечное. Треск ломающихся снастей и крики перепуганных людей резали слух. Хотелось оторвать уши и съесть. Кто бы мог подумать, что в таких, с первого взгляда, безобидных просторах Бахуса, обитают такие кошмарные чудовища? Шторма, мели и рифы – это еще понятно, куда ни шло, но чтобы так коварно таить в своих недрах монстров, это полное безобразие. Я был поражён и подавлен.

Быстрая расправа, и уже только щепки напоминали о произошедшей трагедии. Туземцы еще долго веселились на берегу, что-то вылавливая из моря, палили костры и отплясывали хороводы вокруг них, распевая злобные куплеты. Маленького роста и непропорционально сложенные, с плоскими лицами и лохматыми бородами, они вызывали редкое отвращение. Причём у некоторых из них были так сильно перетянуты верёвкой животы, что они натурально становились похожими на крупных муравьёв. Отвратительное зрелище!

До глубокой ночи я сидел в кустах, воняя и слушая каннибальские частушки, и не шевелился. С ужасом взирал на море, крепко сжимая найденный жезл и бормоча под нос успокаивающую околёсицу. Утро встретило меня разбитым и уставшим.

Целый день пришлось красться по кустам вдоль берега. Терзаемый голодом и дурными мыслями, я проклинал тот день, когда началось плавание.

– О боги, – страстно и обиженно шептал я, – неужели столь драгоценная жизнь дарована мне для бесславной гибели на треклятом острове? Почему мне спокойно не сиделось дома за чашечкой чая, за стаканом компота или киселя с кусочком печенья или вафли? Куда меня занесло, почему никто не отговаривал меня от безрассудного поступка отправиться в плавание?

Гнус, больно куснувший в левое ухо, закончил незрелые рассуждения о смысле жизни: как быть в мире, где постоянно dis aliter visum* (боги судили иначе). Потирая укушенное место, я увидел за стеблями зарослей одно из тех лёгких судёнышек, что туземцы готовили для погони. Колебаться или ждать чего-либо, было совершенно непростительной ошибкой, тем более весла лежали рядом на песке.

Ничего в жизни ни до, ни после я не делал так быстро и ловко. Словно на ускоренных кадрах кинохроники, выскочил из кустов, схватил весла, спихнул пирогу в море и погреб в сумасшедшем темпе. Вскоре остров был лишь широкой полосой на горизонте.

Надо заметить, что тогда я позабыл обо всём на свете. Единственным желанием было поскорее убраться подальше от кошмарного острова и не попасть в лапы и зубы гадких туземцев. В том, что они людоеды, не было сомнения. Уже на порядочном расстоянии от берега, перестав грести, я вспомнил о гигантском спруте и, заметавшись, чуть не повернул назад.

Положение было катастрофическим.

К довершению неприятностей, свалившихся на голову, горе-лодка, державшая меня на плаву в море Бахуса, дала течь. Воистину беда не приходит одна. В таком щекотливом положении оставалось только одно – гордо твердить бескомпромиссный девиз графов Кентских, не привыкших живыми отступать перед трудностями: «Победить или умереть».

Совершенно отчаявшись, не видя смысла в том, чтобы грести вёслами, я проклинал судьбу. Делать это легко. Особенно, когда ты один в бескрайнем просторах моря, полного опасностей, где грозит гибель, где ты один в утлой дырявой мыльнице, беспомощный, как десять тысяч безруких младенцев.

«Какая истина может существовать в хаосе океана, где плохо без везения и помощи друзей? – горевал я. – Как поверить в свои силы, если единственная и последняя опора медленно и верно идёт на дно? Вах!»

В сердцах я плюнул и закрыл глаза. Такой вот был злой. Redormitio* (вторичное засыпание) сразу овладело моим сознанием. Я увидел очерченные темным небом пирамиды. Может, Гизы или другие.

Из одной пирамиды уже знакомый голос ведущего всех кинопутешественников не спеша и добродушно пересказывал достоверные факты о том, как Сыновья Бога покинули континент, который так и назывался Дом Сыновей Бога, увозя из храмов специальное оборудование и хитроумные инструменты. Когда Сыновья Бога были уже далеко, разыгралась трагедия, а кому и комедия. Один из тёмных магов случайно провёл в тело энергию разрушающую материю, превращая её в другую форму энергии. Уж если этот процесс начинается, то идёт, не останавливаясь, пока всё окружающее не дематериализуется. В общем, через такую катавасию уничтожили целый континент, известный как Атлантида. Когда процесс разрушения остановился, на землю обрушился бесконечный поток воды, грязи и песка. Начался всемирный потоп. У Сыновей Бога имелось специальное оборудование на кораблях, удерживающее судно в равновесии, оно помогло пережить катастрофу и добраться до провинции. Там они понастроили пирамид, схоронив в них свои знания.

После этого заявления голос угадал моё присутствие и сделал паузу. Откашлявшись, сменил повествовательную интонацию на доверительную:

– Твоё Посвящение – это окончание долгого пути. Ты шёл этим путём по земле. Твоё духовное и интеллектуальное руководство находится в наших руках. Старайся быть, как можно более терпимым. Но ты есть ты, и твой путь определит твою судьбу и будущее. Мы не можем вмешиваться в твою судьбу, но в вечном единении всегда будем вместе, и сила, идущая от нашего единения, всегда будет сопровождать тебя и помогать в самые тяжёлые времена и ты… и ты…

Тут в помехах радиоволн голос пропал, потонул в треске и писке, в ворохе всевозможных звуков. Откуда-то издалека сквозь шумы доносились знакомые весёлые аккорды. Неожиданно послышались звонкие голоса. Музыка заиграла так громко, что я открыл глаза.

Передо мной на бирюзовых волнах покачивался белоснежный пароход. Люди на палубе лихо отплясывали твист под вопившего из репродуктора Чабби Чеккера, бывшего ощипывальщика кур из Филадельфии. От парохода к моей до краёв залитой мыльнице спешила шлюпка.

Те, кого я встретил, оказались хорошими весёлыми людьми, коими является большинство молодых искателей приключений. Привычное жизнерадостное веселье царило на их корабле, предлагавшее забыть о минувших неприятностях. Запасы влаги здесь были предостаточные, и каждый занимался чем хотел, никто и не подозревал о таившихся под боком опасностях. Мои робкие попытки поведать о них новые товарищи не приняли всерьёз. Капитан дружески похлопал меня по плечу, поздравляя с удачным спасением, и настойчиво посоветовал не забивать голову пустяками и ерундой. Он убедительно и громко, чтобы слышали все, сказал:

– Судно наше крепкое, ему не страшна буря, оно может поспорить с любым подводным течением. Команда бравая и не верит в сказки о людоедах и морских чудовищах. Такими бреднями можно запугать только малых детей да впечатлительных дамочек, а не морского волка. Не так страшен черт, как его рисуют. Йо-хо-хо! Дайте нам рому!

После такого объяснения я на своём не настаивал. Не в моих правилах переубеждать человека, если он в чем-то глубоко убеждён, жизнь сама поправит сбившиеся набекрень мозги. Я лишь поинтересовался, каким курсом идёт корабль. На это капитан и команда ответили дружным хохотом. Не отягощённые лишними вопросами, они знай себе веселились, беспечно следуя направлению течений и ветров.

Через сутки я и сам без посторонней помощи беззаботно вкушал сочные радости жизни. Благо погода баловала теплом и солнечным небом, а когда надо крепким ветром. Лот мерил многофутовую глубину – мель не грозила кораблю. Работа требовалась несложная – следить да поправлять снасти, чистить палубу и каюты. Наш капитан владел умением вовремя пополнять запасы нужной влаги. Опустошая всё за день и ночь, утром мы находили полные бочки. Чудеса.

Когда я отправлялся в плавание, честно признаюсь, прихватил на всякий случай перья и бумагу и первые дни путешествия пробовал вести дневник. Каждый раз написанное выбрасывалось за борт, служило для раскуривания трубки или для более нужных естественных потребностей. Последовавшие передряги вытрясли из меня не только письменные принадлежности, но и всякую охоту ими заниматься. Переполнявшие прежде сознание образы трансформировались в мягкие перины неразгаданных ощущений грядущего. Укутанный и убаюканный ими я посапывал, зарывшись в сладкие грёзы о будущем.

Не считая дней и ночей, я напивался, как потомственный шикер* (пьяница на идиш), и это ничуть не беспокоило меня. Невидимый людям корабль лепестком скользил по волнам, зыбко отражаясь в зеркале моря Бахуса. Мир, полный радости, кружил хороводом без обеда и выходных. И наш неунывающий капитан, словно уже обрёл сокровища островов Григан и Кокос, неустанно лил вино в бездонную чашу. И будь на то наша воля, это продолжалось бы вечно; и никто никогда не вспомнил о пригоршне грязи из английской пословицы, которую за жизнь приходится съесть каждому.

Морской змей похожий на тех, что обычно изображали на средневековых гравюрах и картах, напал так внезапно, что мы не успели опомниться. В наступившей ночной мгле он вынырнул возле корабля с разинутой пастью и, изрыгнув ядовитое пламя, набросился с жадным рычанием, принявшись рвать и заглатывать все подряд. Он быстро превращал корабль в кучу объедков. Спасая из каюты свой жезл, я запутался в свалившемся с фок-мачты большом лоскуте нижнего паруса, и упал, потеряв сознание.

Очнувшись в кромешной тьме, я чуть снова не впал в забытьё от зловонного духа вокруг. Содрогнувшись от догадки, что это чрево змея, я готов был подохнуть от страха. Я блевал под себя, разрываясь на сотни тысяч грязных кусочков. Назвать это просто мучением, означало сказать, что я беззаботно купался в крем-брюле. У обутого в лучшие «испанские сапоги», и одетого в самое кружевное санбенито* (одеяние тех, кого решили колесовать и сжечь), измученного узника замка Каркассон, готового на рассвете принять последние суровые радости инквизиции, и то нашёлся бы повод расслабиться и поковырять в носу, мечтая о спасении.