День Бахуса

В старом городе, куда пришли заговорщики, вокруг старой гавани еще сохранились руины римских укреплений. Волнующие тени былой мощи великой империи сиротливо доживали свой век. Глядя на них, Миссон уселся на камень и откупорил бутылку.

– Знаешь, святой отец, – мечтательно улыбался он, – я бесконечно влюблён в жизнь. Смотрю на эти развалины и думаю: империи и города превращаются в пыль, цивилизации в легенды, люди кто во что горазд. Бесконечный поток времени почти не меняет правила этого мира, всегда чистое бежит от грязного, вечное от бренного, спокойное от суетного. Вот и мы бежим от этих городов в море, потому что ложь и мышиная возня претят нам. Так ведь?

– Бросьте, – отозвался Караччиоли. – Зачем эти разговоры?

– Не знаю, просто так подумалось.

– Поменьше думайте на пьяную голову, не искушайтесь, nescit vox missa reverti* (вылетевшее слово не знает возврата). И будьте осторожны. Объясните, что вы там придумали с кораблём?

– Всё очень просто, святой отец. Завтра я пристрою вас на наше судно, вы человек образованный, латынь знаете, врачуете неплохо, и, уверяю вас, понравитесь капитану. Через шесть дней мы отплываем к берегам Индии, и там, в открытом море, где-нибудь у острова святого Лаврентия, нам представится случай завладеть кораблём, в удачном исходе которого я не сомневаюсь, потому как знаю о нашей команде намного больше капитана. Давайте, выпьем за это.

– Пейте, я не хочу, – сказал Караччиоли.

Покачиваясь в такт набегавших волн, он что-то бормотал. Плащ чёрным парусом вздымался за его спиной.

– О чем вы там, святой отец? – позвал Миссон.

– Либертины.

– Что?

– Так в Римской империи называли вольноотпущенников, получавших вместо рабства свободу. Либер – так звали Вакха, когда он был ещё староитильским богом оплодотворения. Поэтому празднество в честь Вакха и Цереры в марте, когда юноши получали тоги в честь совершеннолетии, называлось Либералия… Либерталия…

– Мм, либералы-либерталы… непонятно,– промычал Миссон, больше занятый выпивкой, чем размышлениями друга. Будучи легким и беспечным человеком, он был уверен в скором свершении их планов и ни о чем другом и не думал.

Не прошло и четырех месяцев, как Миссон и Караччиоли захватили корабль, на котором плыли. Да и захватом это назвать, язык не поворачивался, команда сама с восторгом отдала судно. В море они встретили немало людей, сходных с ними по духу. Вскоре на Мадагаскаре, созданная ими республика Либерталия воплотила вечные идеи равенства и братства. В середине семнадцатого века это было единственное место на земле, где свободные граждане с радостью подчинились разумным законам и правилам. Бывшие пираты, забияки, игроки и выпивохи, согласились даже на запрет на игру в кости и пьяный кураж.

Существовать долго республика Либерталия не смогла, и обманом негодяев была уничтожена. Ложное донесение о богатых кораблях из Индии выманило мужское население в море, оставив на истребление их семьи и дома. История Либерталии быстро кончилась, оставив красивую легенду о честных пиратах. Не менее печально и то, что приблизительно в это же время была истреблена гигантская птица эпиорнис, во множестве обитавшая на острове. Связь тут есть наверняка…

Выходившие пассажиры разбудили меня уже в городе, когда я видел во сне высокую гордую птицу. Точно такой же сон в восемнадцатом веке смотрел граф Маврикий-Август Беневский, известный венгерский авантюрист, получивший монополию на колонизацию Мадагаскара. Он погиб во главе созданного им туземного отряда в стычке с французами в тот день, когда, узнав, что на острове нет ядовитых змей, объявил его одним из любимейших мест Бога.

Вечером за бутылкой вина я рассказал приятелю о Либерталии и гуттаперчевых пигмеях микеа, сделав увлекательный экскурс по истории открытия новых земель. Горячо обсуждая возможность отправиться в плавание, мы пришли к отличной идее: минуя мелкие речки, озера и заводи, спустить наш корабль в бескрайние просторы моря Бахуса и исследовать его загадочные горизонты.

«А что, очень мило совместить полезное с приятным, – подумал я. – Главное, не забывать о цели – исследование».

Следующим утром, не мешкая, начали оснащать судно. Сбережения друга и небольшое наследство, оставленное мне родственниками, помогли быстро собрать команду. В скором времени под всеми парусами, пьяные в стельку, мы отплыли в неизвестном направлении.

Придерживаясь соображений Гуго Гроция о свободном море, без всякого волнения за нашу судьбу мы отдались в руки винного бога. Нам были не нужны компасы и точные карты Мартина Вальдземюллера, не было даже надобности сверять точность курса по Финикийской звезде. Мы ни о чем не заботились, единственным нашим занятием было: sed praeter omnia bibendum quid!* (прежде всего выпьем!).

Хмельные волны неудержимо несли вперёд, упругий ветер добросовестно надувал парус, а мы пили вино, развлекая друг друга шутками. Безоблачное небо и яркое солнце не предвещали ничего дурного. Мы радовались, как дети, светлой лёгкости нашего продвижения. И хотя кому-то припомнилась трагическая судьба фрегата «Минерва», крушение «Дианы», после четырёх недель изнуряющей борьбы с бурями и землетрясениями, загадочная гибель тендера «Камчадал», а также необъяснимое исчезновение кораблей «Белла» и «Атланта», таинственные истории французского судна «Розали» и всем известной «Марии Селесты», это не омрачило нашего великолепного настроения. Какое отношение все эти корабли, свалившиеся в другое измерение, могли иметь к нам? Беззаботные, как мультяшки, мы уплывали вдаль на разноцветном кораблике.

Когда возник резонный вопрос: как далеко нас занесло? Никто ничего с уверенностью сказать не смог. Ответ явился сам. Посередине радужного простора нарисовался остров. Не дождавшись обеда, мы снарядили туда лодку. Вблизи остров оказался таким ярко-зелёным и свежим, что мы подумали, уж не тот самый ли это остров Бимини.

На поиски Бимини дал согласие испанский король Фердинанд Католик, после чего экспедиция, снаряжённая Хуан Понсе де Леоном, отправилась искать чудесный остров. А вернее, волшебный омолаживающий источник, находившийся там. Ходили легенды, что человек, окунувшийся в его воды, обретает второе рождение. И так некоторые прониклись идеей найти остров с омолаживающим родником, что половина команды, собранной сеньором де Леоном, состояла из тех, кому давно требовался капитальный ремонт. Все они устремились поправить пошатнувшееся здоровье, а кое-кто даже обрести потерянную в стычках с пиратами руку или ногу. Уж как они надеялись на чудо.

Да и сам Фердинанд Католик не раз потирал от удовольствия ручонки, ожидая во дворце помолодевших морячков. Может, даже и во сне он сладко причмокивал, предвкушая скорые чудеса, видя, как несут моряки большие бурдюки с волшебной влагой. А Фердинанду не терпится, и он прямо на глазах у честного народа, собравшегося по случаю счастливого возвращения экспедиции, обливается прямо из бурдюков, и враз молодеет. Подданные ликуют, жена тоже, Фердинанд правит еще лет сто…

Надо сказать, ничего эдакого не вышло. Долго не появлялась экспедиция сеньора де Леона, о них уже, как о живых, и не думали. И всё-таки, вернулись. В меньшем составе, потрёпанные и совсем не молодые, моряки своим видом весьма расстроили Фердинанда.

– Это что же получается, кортес ты эдакий, мавр тебя подери, – обиженно надув губы, сердито говорил Фердинанд седому, изрядно постаревшему Хуан Понсе, – обманул меня! Кто же вам позволил, вернуться ни с чем? Неужели страх растеряли за морем?! Ведь я, как никак, король ваш, архитектор всемирной империи, а не слабоумный сосед-простачок, которого можно надуть! Где вы шарились столько лет?! Где мой омолаживающий источник?

На что сеньор Понсе пал на колени и слёзно просил о прощении, повествуя о своих приключениях на землях Флориды. И не сносить бы ему головы, если бы не золото, привезённое из долгого плавания, да новые земли, приписанные теперь к и без того длинному титулу короля Испании.

– Что ж, золото – это хорошо, клянусь святой Эрмандадой, очень хорошо! За это спасибо, отец родной, нам монархам золотишко особенно нужно, – хитро улыбался Фердинанд Католик. – Конечно, расстроил меня, бесеррильо ты эдакий, с этой вечной юностью. Так хотелось еще подымить на этом свете над молодой женой… и на тебе кукиш… Но золотой! С ним тоже многое можно позволить, и земельки прибавилось. Далековато, конечно, но пригодятся.

Поулыбался Фердинанд и прибрал к рукам привезённое сеньором де Леоном, отправив его губернаторствовать на Бимини и Флориде. А вскоре Фердинанд и сам прибрался. То ли захворал, то ли по старости годы вышли.

Остров с омолаживающим источником вещь редкая, кому попало не встречается. И потому, как только наша лодка коснулась носом прибрежного песка, я первым прыгнул на берег. И тут же упал поражённый внезапным недугом, а вернее, неожиданным смятением мира вокруг. Небо свернулось в свиток, земля рассыпалась из-под ног крупным черным горохом.

Надобно заметить, что с первых дней плавания, видимо, в следствии одной из форм морской болезни, меня начали преследовать лёгкие галлюцинации. Всякие разные. Однажды, к смеху сказать, даже показалось, что я нахожусь в маленьком двухэтажном особнячке на берегу реки и в компании пятнадцати человек взахлёб упиваюсь плодово-ягодным вином. При этом галлюцинации мешались с реальным окружающим морским пейзажем, где плещутся волны, дует солоноватый ветер и хищная птица кричит, злясь на ускользающую рыбу, а над головой поскрипывают снасти и шумят паруса.

Когда я повалился на берег ярко-зелёного острова, то сильно ударился головой обо что-то твёрдое. Ноги отказали мне – они где-то напились вдрызг. И если левая нога могла еще хоть как-то оправдываться, то правая нализалась так, что валялась чурбаном, похожая на мертвецки пьяного юнгу с нашего корабля. Левая нога что-то мямлила про неровный пол, банановую кожуру и начинающийся шторм, пока не захрапела, забыв обо мне.

Должно быть, я порядочно тюкнулся башкой о прибрежный пол. Свернувшееся небо и земля, рассыпавшаяся черным горохом, скоро обратились в мерцающие звезды. Я ощущал под собой горячий песок и близость моря, но, приподняв с трудом голову, обнаружил вокруг тёмную пустоту, обсыпанную по краям звёздочками, словно эскимо кусочками ореха. Экзотическими зёлеными зарослями здесь и не пахло.

Рядом проявлялись призрачные тени пирамид. Напоминало египетскую ночь в пустыне, и тут я совершенно отчётливо услышал голос. С задушевностью ведущего клуба кинопутешественников, проникая откуда-то из пирамид, он рассказывал о Посвящении:

– Посвящение означает приобретение сознания. Сейчас ты сознателен до той степени, которая соответствует сопротивляемости твоих нервов и тела. Получая сознание более высокого духовного уровня, человек автоматически начинает проводить в своё тело всё более высокие и глубже проникающие силы. Поэтому он должен также повысить и уровень сопротивляемости нервов и тела. А при высшей, божественной степени сознания, сопротивляемость нервов должна возрасти до уровня, позволяющего выдержать это божественное сознание без вреда для тела. Сейчас ты не готов к Посвящению. Ты еще не научился руководить божественной творческой силой внутри своего тела. А без контроля на физической плоскости, сознание этой силы на духовном очень опасно. Достигнув высшего уровня духовного сознания и получив контроль над этой силой, ты можешь нанести себе огромный вред, если проведёшь её в свои низшие нервные центры. В этом случае твоё сознание опустится ниже, чем оно было. Пробуждение сознания должно начаться на низшем уровне, тогда ты будешь проводить в тело только силы, соответствующие уровню твоего развития, которые твои нервы выдержат без вреда для себя …

Тут где-то затрещало короткое замыкание, что-то щёлкнуло, голос зашипел и пропал. Почти под боком захихикали девушки, и чей-то знакомый бас сытным матом отослал подальше незримых оппонентов. Это вернуло меня к жизни.

Гипнотическая история о Посвящении запудрила мозги так, что я на некоторое время перестал соображать. Добрая заумь о Посвящении была знакома, подобное мне где-то не так давно встречалось. В другой раз и в другой обстановке эта тема вызвала бы у меня обильное мысленное и словесное cacaturio* (испражнение). Люблю, знаете ли, иногда пофилософствовать, по поводу и без. Но сейчас, когда трудно понять, что происходит, от вида пирамид кружилась голова и тошнило.

Так ни разу не пошевелившись, я с радостью заметил, что тёмный пугающий пейзаж медленно растворяется, словно туман. А на смену появляется знакомый зелёный остров и загорелые ноги обступивших товарищей.

С диагнозом солнечный удар и переутомление я был возвращён на корабль и уложен в сухое прохладное место. Остров осмотрели без меня и ничего, кроме необычно яркой зелени, не нашли. Я пролежал весь день, без обеда и ужина, размышляя, сколько мудрости требует от новичка любое плавание.

Мудрость мудростью, а как на следующее утро после выздоровления я выпал за борт, совершенно не ясно. Стоявший на марсе и тот не приметил. Качнуло, верно, как следует, и я вышел на палубу с кружкой вина и скатился с неё никем не замеченный. Да и сам я узнал о том лишь через сутки, когда был выловлен командой с другого корабля. В море Бахуса мы не одни, всегда найдётся кто-нибудь, кто подымет на борт.

Нахлебался я в открытом море с непривычки изрядно. Откачивали долго.

Еще с неделю я провалялся в отведённой каюте, попивая капитанский портер, учился делать счисление мест и нетрезвым глазом глядеть на буссоль. Здесь этому отводилась не последняя роль, команда не первый год плавала вместе.

Вечерами, когда я оставался один, мечты и размышления, печальные, как серая от грязи тюль, окутывали меня. Мысли о былых странствиях, кругосветных путешествиях и Великих капитанах овладевали сердцем. Питая этот трепетный огонь, я вспоминал имена, покинувших родной дом, чтобы жить морем. Пусть порой не по своей воле, но они видели дальние берега, вдыхали грудью настоящую свободу. Я повторял имена, и казалось, будто знал их, плавал на одном корабле, тонул и захлёбывался одной волной: Френсис Дрейк, Генри Морган, Франсуа Лолоне, Уильям Кидд, Бартоломео Португалец, Ван Хорн и беспечный Пьер Француз… Где же вы? Неужели ваши корабли навеки легли на дно и рассыпались в прах? Не верю!

Я качался в гамаке тихих дум о смелых, бесконечно отважных и безрассудных Великих капитанах, об их открытиях и приключениях; и было немного странно и грустно, что это полузабытое прошлое я верчу в руках, как малый обломок великого корабля жизни, и медитирую на нем, читая нескончаемую мантру имён.

Корабль, уносивший нас сейчас, был тот же. Что еще? Ламир тринкен а глезеле вайн!* (Давайте выпьем стаканчик вина!)

Однажды утром, когда я еще не решил, продирать оба глаза или один, капитан приютившего корабля зашёл предупредить, что уже третьи сутки мы дрейфуем. У нас закончились даже запасы пресной воды и еды, отчего вся команда немедля растаяла в воздухе, и нас осталось двое. Собравшись духом и посовещавшись, мы решили обратиться за помощью к знакомым и незнакомым духам.

Вместе мы усердно взывали к верхним и нижним мирам, стараясь камланием поправить наше никчёмное положение. Через час-другой слабенький ветерок начал покачивать паруса. Вдвоём мы стали налаживать снасти, готовясь к хорошему ветру. Невзирая на слабость и истощение, мы ловко держались на пертах, и чайки с восторгом кричали нам вслед. Качаясь высоко над палубой, я возомнил себя бывалым моряком и запел что-то лихое об удали молодецкой, но неожиданно вспомнил старое правило: «Кем человек себя воображает и кем хочет казаться, тем часто меньше всего и является». Я жутко сконфузился и чуть не рухнул вниз.

Капитан, наблюдавший за мной, угадал ход моих мыслей, приободрил и между делом напомнил и другие правила-поговорки, упирая на то, что они не всегда соответствуют истине:Кто до слез доводит, тот добра желает. Кто тебя славит, тот надуть норовит. Кто на людях много ест, тот дома ест мало. Кто строит дурака, тот знает больше других. Кто любит жизнь, тот чаще её и губит. Кто хулит товар, тот хочет его купить. Кто шутит, тот нередко правду говорит. Кто слишком благоухает, тот дурно пахнет. Кто владеет всем, тот не владеет ничем.

Сказанное капитаном и в шутку, и в назиданье растрогало меня. Если бы не высота, я бы расчувствовался и всплакнул, умилившись такому богатому знанию жизни и опыту; мой-то был поскуднее.

Скоро мы благополучно спустились вниз, радуясь крепчавшему ветру. К ужину, когда птицы принесли нам провиант, корабль набрал довольно приличный ход и широкой грудью рассекал встречные волны. Глядя на разбегавшиеся бурунчики, я погрузился в созерцание и не заметил, как палубы заполнила новая развесёлая команда. Как это могло произойти? Не знаю, не видел. В море Бахуса бывает и не такое.

Не стоит делать скороспелых предположений, что море вина будто повышибло мои иллюминаторы, и я не видел дальше собственного носа. Идите к черту с такими предположениями! Я-то знаю, лишь отправившись странствовать, стал видеть гораздо лучше. Чем дальше плыл, тем лучше осознавал возможные трудности и неприятности. Не раз приходилось видеть, как сквозь лица веселящихся друзей проступают черты сатиров, козлоногих спутников Вакха. Когда они пускались в пляс, мир мог превратиться во что угодно: и в вертеп, и в сверкающий поток свободы. Мог быть похотливой душкой с горячей промежностью, а мог смеяться чистым искренним смехом, одаривая воздушными поцелуями детской радости. От такого разнообразия становилось не по себе. Однако я сказал себе, что глупо волноваться по пустякам и отказываться от дальнейшего плавания из-за каких-то видений.

Фортуна долго заботилась о корабле, с капитаном которого я очень сдружился, но, как водится в её характере, неожиданно ей наскучило быть верной и доброй спутницей. Она покинула нас, крутанув напоследок колесо в другую сторону. И тут же злые стихии набросились на нас, словно свора голодных псов. Готовые растерзать бурями и неудачами, они жадно вгрызались в тонкую перегородку, отделявшую наш корабль от гибели.

Пасмурным осенним днём корабль увлекло сильное течение. Впереди со дна моря черными когтями поднимались острые рифы. К несчастью, начавшийся прилив не оставил никакой надежды управлять судном. Скорость течения составляла несколько миль в час. Как мы не старались, но поднявшийся ветер и течение быстро несли нас на рифы. Прежде, чем мы успели проститься, корабль с силой ударился о подводные скалы и разлетелся в щепки.

Что случилось со всей командой, я не знаю. На ближайший берег выбросило только нас с капитаном да еще бочонок красного вина. Берег принадлежал небольшому острову, прорезанному цепью гор, между ними тянулась плодородная долина украшенная деревьями и ручьями. Среди них мы увидели множество хижин и садов, окружённых живой изгородью цветов и пышного кустарника.

Остров оказался довольно примечательным местом. Населяли его смешавшиеся в одну дружную семью колонисты и аборигены, они подобрали нас израненных и обессилевших и выходили. Радушие и гостеприимство, щедрое и искреннее – первое, что здесь удивило нас. Поправившись, осматривая остров, мы везде встречали одинаково трогательную приветливость. Милый и уютный, словно женское рукоделие, с множеством тропинок, петлявших по садам между ухоженных хижин, остров слегка походил на выдумку.

Почти в каждом дворе и на крышах развевался чудной флажок, изображающий на голубом фоне красную розу с дубовыми листьями и летящую пчелу. Видимо, это был герб острова, но что он означал, мы не смогли узнать. Никто не отличался здесь болтливостью. Люди были дружелюбны и услужливы, но на наши многочисленные вопросы отвечали лишь жестами да непонятными знаками, которые чертили на земле.

Нет, они не были лишены дара речи. Просто в разговоре старательно обходили всего, что касалось их понимания жизни. А самим нам узнать что-либо было трудно. Никакого культа или религии, через которые можно понять мировосприятие островитян, мы не обнаружили. Их взаимоотношения не имели культуры торговли и денег. Единственное, что выяснили: жители острова, подобно Пифагору, даже в столетнем возрасте оставались олицетворением величия и силы. Конечно, это можно было объяснить благоприятным климатом, здоровой пищей и трудолюбием, однако дело не только в этом. Соблазнившись секретом долголетия, капитан решил остаться на полюбившемся острове.

Мною же руководило другое стремление. Узрев столь чудесное место, мне не терпелось увидеть и прочие, в существовании которых я теперь не сомневался. Не желая злоупотреблять гостеприимством, когда закончился бочонок вина, я собрался при удобном случае отправиться дальше.

Скоро такой случай представился, и я ступил на палубу проходившего мимо корабля, перед тем душевно простившись с моим другом. Он подарил на память свою любимую капитанскую трубку, начинённую лучшим бэнгом, дал также несколько добрых советов. И, взяв обещание, навестить его, благословил в добрый путь.

Пыхтя трубкой, я поднялся по трапу навстречу новым приключениям.

На корабле я попал в общество весьма обаятельных людей. Новый капитан оказался настолько славным малым, что первым подавал пример во всем, не зная меры ни в чем. И хотя некогда мудрый Клеобул трижды отвечал одним словом «мера» царю, трижды просившего совета достойного небесной мудрости Клеобула. Мой капитан либо совсем забыл о славном Клеобуле, либо просто наплевал с высокой колокольни на его мудрые советы, а также заодно начихал и на Питакка из Митилены, изрекшего: «Во всем избегайте излишеств». На этом корабле, отнюдь, их не избегали, позабыв: ne quid numis* (ничего слишком).

Видя общее желание не знать меры, поддерживаемое капитаном и всей командой, я не стал спорить, строить из себя умника, вломившегося в чужой монастырь со своим уставом. И включился в эту увлекательную игру, похожую на невинную забаву. Тем более что я и сам соскучился по безудержному веселью, которое (никогда не надо забывать!) всегда кончается по-разному. Если, конечно, есть разница в том, чего можно лишиться: головы или задницы.

К началу третей недели плавания у нас иссякли запасы пития. И хотя, брали мы из расчёта на два месяца, дули мы это питие, как полагалось, без всякой меры. К счастью, жажда не мучила долго, к исходу того же дня мы заметили признаки материка или, возможно, всего лишь острова. Мимо проплывали стволы деревьев, пучки уносимой течением травы и водорослей, над нами пролетали наземные птицы. Скоро впереди показалась земля. По мере приближения, она всё более раздавалась вширь. В лучах начинающего садиться солнца незнакомый берег отсвечивал зловещей до неприличия краснотой.

Мы торопились. Нужно было до захода солнца найти удобную бухточку. Берег порос высокими деревьями, которые кончались у самой воды, там, где им уже не хватало почвы. Спустив шлюпку, мы с трудом нашли подходящее место и бросили якорь в бухте, устье не большой реки, слева имелась лишь узкая полоска песчаного берега, а справа непроходимые мангровые заросли.

Мы быстро принялись наполнять бочки; на это дело нужно было час-полтора. Поручив его двум крепким матросам, капитан предложил мне осмотреть остров насколько возможно. И я, не колеблясь, согласился. Невзирая на возможную опасность, меня тянуло вглубь острова.

Осторожно, шаг за шагом, разрубая сети плетевидных растений, мы начали продвигаться через заросли, но тут кто-то из команды позвал капитана, и он вернулся. Выждав несколько минут, я нарушил просьбу капитана – не ходить одному, и продолжил осмотр.

Ничего особенного, кроме тех же спутанных зарослей, преграждавших дорогу, не встречалось и приходилось прилагать немало усилий, чтобы двигаться вперёд. «Вряд ли здесь могут жить разумные существа, – думал я, – так всё здесь дико и нетронуто. Вполне очевидно, остров необитаемый». Обратных фактов, опровергающих моё предположение, не было. Ничто не обнаруживало чьих-нибудь посягательств на девственность природы.

Идти скоро стало легче. Заросли сменились на толстостволые деревья, листья которых широкими зонтами качались над головой. Это приободрило. Намного приятней идти свободно. Удобно вышагивая между уходящих вверх гладких стволов, я напевал на языке бхаратов одну забавную историю.