Полная версия
Ковчег Беклемишева. Шокирующие истории из личной судебной практики
В. А. Арсентьев
Ковчег Беклемишева. Шокирующие истории из личной судебной практики
© Арсентьев В. А., 2026.
© ООО «Издательство Родина», 2026
* * *
Почетный судья Арсентьев Владимир Анатольевич трудовую деятельность начал в 1980 году. В 26 лет избран народным судьей в Иркутске, затем назначен судьей военного суда Иркутского гарнизона Забайкальского военного округа, с 1998 года работал судьей Иркутского областного суда. Проходил военную службу в Вооруженных Силах России (1994–1998) в качестве судьи и службу в МВД СССР (1996–1990) в качестве следователя. Посвятив свою жизнь правосудию, судья Владимир Арсентьев вынес 676 вступивших в законную силу приговоров, 55 – оправдательных в отношении невиновных.
Выйдя в почетную отставку, получил церковное образование, в то же время экстерном окончил философский факультет Иркутского госуниверситета по специальности «религиоведение», где 4 года преподавал каноническое право. Вел Воскресную школу для взрослых в Свято-Троицком храме и служил чтецом. Написал и издал более 10 книг и учебных пособий, в том числе на английском языке, озвучил 3 аудиокниги.
Посох Беклемишева
Татьяна Витальевна Аргунова, адвокат,
магистр юриспруденции (ВШЮА НИУ ВШЭ), филолог
Переиздание книги «Ковчег Беклемишева», впервые увидевшей свет в 2021 году, приурочено к 45-летию профессионального пути автора.
Почётный судья Арсентьев Владимир Анатольевич начал трудовую деятельность в 1980 году на кафедре уголовного процесса и криминалистики юридического факультета Иркутского государственного университета. После работал следователем районного отдела, затем – следователем следственного управления Иркутской области, расследуя особо важные уголовные дела, в том числе те, за которые законом была предусмотрена высшая мера наказания. В 26 лет был избран народным судьёй в городе Иркутске, а позже Президентом РФ Ельциным Б. Н., назначен судьёй военного суда Иркутского гарнизона Забайкальского военного округа. С 1998 года по Указу того же Президента РФ работал судьёй Иркутского областного суда. Ветеран МВД СССР и Вооружённых Сил РФ.
Выйдя в почётную отставку, Владимир Арсентьев получил церковное образование (Епархиальные богословско-катехизаторские курсы) и экстерном окончил философский факультет Иркутского госуниверситета по специальности «религиоведение», после чего в течение четырёх лет преподавал каноническое право на кафедре философии и теологии исторического факультета. Вёл Воскресную школу для взрослых в Свято-Троицком храме и служил чтецом на клиросе.
Владимир Арсентьев написал и издал более 10 книг и учебных пособий, в том числе на английском языке, а также озвучил 3 аудиокниги. Труды автора высоко оценены научными рецензентами по правоведению, философии, истории, психологии, культурологии, социологии, теологии, религиоведению, филологии. Книга «Презумпция невиновности и судейское усмотрение» по предложению г-на Аарона Барака – в прошлом Председателя Верховного Суда Государства Израиль, переведена на английский язык. Переводы книг Владимира Арсентьева «Презумпция невиновности…» и «Приговор при свечах» представлены в Russian Section и U. S. Monographs Section Библиотеки Конгресса.
В фонде Основного хранения Российской государственной библиотеки, с целью сохранения интеллектуальной памяти страны для современных и будущих поколений, содержатся книги автора «Традиционные источники церковного права», «Закон и совесть в национальном опыте уголовного правосудия из практики отдельно взятого судьи» и первое издание трилогии «Ковчег Беклемишева. Из личной судебной практики».
Важной вехой в творчестве Владимира Арсентьева стали книги: «Традиционные источники церковного права» – книга была рекомендована к публикации Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р17-713-0504 и «Каноническая деятельность Церкви в сжатом изложении» – также была допущена к распространению Издательским советом РПЦ ИС Р18-809-0329. В своих трудах по каноническому праву автор систематизировал каноны по Книге правил, текст которой переложил с церковно-славянского языка и издал в современной гражданской орфографии русского языка с грифом цензуры РПЦ (МП).
Труды Владимира Арсентьева по правосудию и православию изучались Советником Президента РФ по развитию гражданского общества и правам человека Федотовым Михаилом Александровичем, после чего переданы в библиотеку Администрации Президента РФ.
«Ковчег Беклемишева» – автобиографическое произведение редкого документально-художественного жанра: автор вводит в оборот историко-статистические сведения и историко-юридические факты, популяризируя элитарную культуру и торжество правосудия. Междисциплинарный подход Владимира Арсентьева, соединившего в многослойное произведение художественную прозу, автобиографическое повествование, культурологическую эссеистику и философско-правовое исследование, делает трилогию поистине уникальной.
Автор разрешает проблемы доверия к суду, кризиса права и нравственной ответственности судей. С опорой на Священное Писание, как источник знаний о Боге и человеке, на страницах книги выстраивается «диалог» между правосудием и каноническим правом.
Книга открывается автобиографическими зарисовками детства, где центральный образ пятилетнего Беклемишева становится своего рода «живым ковчегом» – вместилищем памяти и опыта, который он пронесёт сквозь время, наполняя духовным содержанием и культурными смыслами. Эпизоды детства: погружение под лёд Беклемишевского озера, первая встреча со смертью и боль утраты, острое ощущение несправедливости, – показывают становление личности через страдание, память и выбор, когда история «отдельно взятого мальчика» обретает универсальное измерение.
В каждом эпизоде – от чудесного спасения из ледяной пучины до отказа есть мясо забитого бычка, которого любил – заложен мотив этического выбора. Владимир Арсентьев показывает читателю, что личность не рождается в одночасье, но формируется через страдание и необходимость отвечать перед самим собой и Богом.
Многие главы насыщены библейскими реминисценциями: история Каина и Авеля, Ноя, пророков… Эти образы не случайны – они транслируют мысль о том, что корни права в духовной культуре. Для Владимира Арсентьева суд – это не просто институт государства, а место встречи земного закона и вечной истины: он противопоставляет правосудие, как ритуал власти, правосудию – как служению истине.
Автор убеждён, что: «…правовая система общества, основанного на демократии и критическом мышлении индивидов, открыта евангельским принципам через совесть участников правоотношений, религиозные предпочтения которых или отсутствие таковых – не имеют и не должны иметь значения для правового состояния общественных отношений. Закон и совесть в таком случае закономерно приводят к оправданию невиновных и охране достоинства личности человека, к реализации идеалов свободы, равенства, справедливости, одним из проявлений которых в конституционном, уголовном и уголовно-процессуальном законах, действующих в России, являются правила презумпции невиновности. Именно принципы определяют наше поведение и отношение к человеку. Исключительная ценность жизни человека проповедуется Евангелием любви (Ин. 13, 34)»[1].
Библейские принципы: Бог хочет милости, а не жертвы (Ос. 6, 6; Мф. 9,13), ибо суд без милости – не оказавшему милости; милость превозносится над судом (Иак. 2,13), раскрываются на страницах книги через важную формулу: закон без совести, без нравственного начала, легко превращается в орудие репрессии. Разрушение духовного и культурного фундамента приводит к вырождению правосудия. Судейское усмотрение – не произвол, а точка встречи закона и совести. Эта точка и есть то пространство, где проявляются кьеркегоровские «страх и трепет»[2]. Владимир Арсентьев напоминает читателю: «Судья вынуждено находится в состоянии фундаментального выбора <..> возможность онтологического выбора в пользу человека оправдывает судейскую деятельность и наполняет её смыслом, в силу реализации гармоничного сочетания принципов правосудия»[3].
«Ковчег Беклемишева» как манифест судейской совести утверждает ценностную платформу, переформатирующую профессиональное самосознание. В российской правовой доктрине судейское усмотрение традиционно воспринималось как риск произвола, – Владимир Арсентьев наделяет его новым смыслом: пространство свободы, необходимое для торжества правосудия. «Живая, пылкая совесть, – по мысли Виктора Франкла, – единственное, что помогает человеку противостоять последствиям экзистенциального вакуума, то есть конформизму и тоталитаризму»[4]. Судья не статист, а человек, несущий личную ответственность за результат, ведь в каждом судебном решении совершается не только акт применения нормы, но и акт морального выбора.
Со страниц книги «Протокол Беклемишева или Время судьи» Владимир Арсентьев напоминает читателю, что «каждый человек, имея природную способность ведать свои права и законные интересы, имеет возможность защищать их при условии развития культуры совести, которая в себе самом и только для себя самого. В этой формуле совесть проявляется в личных ощущениях, чувствах, эмоциях и ведении, а культура – в воспитании, поведении и знании <..> Человек, имея лицо, обращённое кверху и владея разумом, должен постигать высшую причину всего – с этой целью дан Новый Закон любви и свободы»[5].
Евангелие в переводе с греческого означает Благая весть – весть о спасении во Христе и проповедь об этой вести. Автор ненавязчиво напоминает читателю, что при выборе Христа происходит очищение и оправдание. Благая весть в оправдании и христианской свободе – ведь «Бог есть Любовь» (1 Ин. 4,16) и «Бог есть Дух» (Ин. 4, 24), а «где Дух Господень, там свобода» (2 Кор. 3, 17), потому что «…сотворил Бог человека по образу Своему…» (Быт. 1, 26–27) и каждому даровал свободу выбора.
Владимир Арсентьев проводит читателя нелёгким путём осмысления того факта, что всё, на что оказалось способно человечество в распознании невиновности – это жизненно необходимая в уголовном правосудии презумпция, дающая надежду на саму жизнь, на получение оправдательного приговора и восстановление конституционных прав и свобод человека и гражданина. Презумпция невиновности становится гарантом свободы человека перед лицом государства, но подлинный смысл правосудия – не в формальной процедуре, он «раскрывается в судейском усмотрении как свободе совести и мысли, вытекающих из самой природы человека и образующих его естественное право быть независимым от постороннего произвола»[6].
Автор высказывает мысль о том, что отечественное уголовное правосудие сохраняет некоторые элементы, подходы и принципы древнееврейского права, провозгласившего право человека на свободное самоопределение; византийского права, утвердившего неравенство; а также славяно-русских общинных обычаев, чем обнаруживает своё исходное культурно-правовое начало и в первую очередь – славяно-русский общинный строй, имеющий древние корни[7]. По мнению автора, такое воздействие восточных и западных традиций повлияло на формирование элитарной культуры российского правосудия, но с преобладанием власти над законом. Историко-юридическая тенденция внутриполитического характера закрытого общества нашла выражение в особенностях уголовного процесса – особом порядке, заключающемся в возможности постановления обвинительного приговора суда без проведения судебного разбирательства[8].
С введением в Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации главы 40, практика особого порядка распространялась на преступления, наказание за которые не превышает пяти лет лишения свободы. Но уже в 2003 году законодатель неоправданно расширил границы, распространив особый порядок и на тяжкие преступления, срок наказания за которые не превышает 10 лет лишения свободы. Робкая инициатива Верховного суда РФ, предложившего в 2006 году изменить положения ч. 1 ст. 314 УПК РФ, сократив применение особого порядка – не увенчалась успехом. На протяжении последующих 14 лет, вплоть до принятия в 2020 году федерального закона № 224-ФЗ, ограничившего возможность постановления приговора без проведения судебного разбирательства в общем порядке уголовными делами о преступлениях небольшой или средней тяжести, особый порядок активно применялся и в уголовных делах по обвинению в тяжких преступлениях. В пояснительной записке к законопроекту, важность исключения тяжких преступлений обосновывалась защитой интересов потерпевших. В 2013 году на рассмотрении Государственной Думы РФ и вовсе находился проект федерального закона № 321865-6, предполагающий распространение особого порядка на уголовные дела о преступлениях, наказание за которые не превышает 15 лет лишения свободы.
Ряд учёных-правоведов, задававшихся вопросами о пределах упрощения уголовного процесса[9], солидарны в том, что особый порядок следует распространить разве что на преступления небольшой тяжести, либо вообще запретить, как противоречащий целям уголовного судопроизводства[10]. В отличие от западной правовой культуры, где судопроизводство рассматривается как направленная на достижение договорённостей речевая практика, для русского национального правового сознания такой род соглашения взамен научной, объективной истины, совсем не привычен[11], поскольку русской правовой культуре во многом чужда идея договора: ведь «в мире, где хотят видеть любовь, добро и красоту (а не взаимную ненависть, торжество порока и культ безобразия), в основе права не может быть договорного начала <..> нельзя делать Божьи заповеди, <..> жизнь человека, нравственные принципы, залогом договора или закладывать»[12].
Научные дискуссии о недопустимости применения соглашения взамен установления истины не новы, однако Владимиру Арсентьеву удалось обосновать глубинные причины этого явления, заключающегося в консервативной идеологии неравенства, стремящейся изменить в массовом сознании современного общества отношение к уголовному правосудию, допускающему сделку с подсудимым, согласившимся с обвинением, взамен на предполагаемое ограничение наказания[13]. Автор обращает внимание на существенное искажение правовых идеалов, когда растворённая в массовом сознании личность, за редким исключением, – зависимая и с подавленной волей, находящаяся под принуждением, соглашается на вынесение в отношении себя заведомо обвинительного приговора без проведения состязательной процедуры судебного доказывания и установления виновности в совершении преступления[14]. Юридически-формальная процедура постановления обвинительного приговора, основанного на предположении о виновности подсудимого, оборачивается для него отбыванием реального уголовного наказания. Выраженная в уголовно-процессуальном законе воля представителей власти, раскрывает параллельную реальность – результат замещения идеи государственной независимости – имперской идеей, возникшей в период становления Московской Руси (XIV–XVII вв.), а заимствованный древний тип культуры, реализуемый в новом по форме законе, предлагает единственную, не нуждающуюся в критическом осмыслении и состязательном подтверждении истину – обвинение[15].
Особый порядок, по мнению Владимира Арсентьева, – явление, дискредитирующее культуру правосудия как гуманистическую систему ценностей, предоставляющее суду новую функцию – непосредственного, деятельного и результативного участия в политической борьбе с преступностью, наряду с правоохранительными органами государственно-исполнительной власти[16].
Автор, ссылаясь на Николая Бердяева, по выражению которого: «Принцип утилитаризма в высшей степени неблагоприятен для принципа личности – он подчиняет личность пользе, тиранически господствующей над личностью, и несёт несвободу», – указывает на возможность репрессивного по содержанию особого порядка порождать страх у тех правоприменителей, которым чужда природа приказа в правосудии, им навязанная[17]. Кроме того, особый порядок лишает конкретного гражданина и общество в целом естественного права контроля и верховенства над правящей властью, что вопреки Конституции, упраздняет принципы демократии.
Экономия государством ресурсов на сложное разграничение в суде истины и лжи привело, по мнению автора, к доминированию приказа: законодатель предложил ограничиться суррогатами истины – целесообразностью, значимостью и эффективностью, потому не приходится ожидать успеха в улучшении условий существования человека, обрекаемого быть средством в интересах носителей государственной власти[18]. Отказ принять эти суррогаты истины – акт нравственного сопротивления.
Проводя параллели с дореформенной Россией, где господствовала инквизиционная форма судопроизводства, а процесс проходил в глубокой тайне, автор поясняет читателю, что доказательства оценивались по формальным основаниям и признание считалось лучшим из доказательств, потому для его получения широко применялись пытки. Обвиняемый, становясь объектом розыскной деятельности, осуществлял свои права лишь в пределах, предоставленных ему следователем[19].
Кульминацией «Ковчега Беклемишева» представляется параграф 4.2 гл. IV кн. III, где автор описывает исторические причины, объясняющие неудачи на пути осуществления правосудия в России[20]: когда идеи Просвещения уже были положены в основу американской Декларации независимости 1776 года и французской Декларации прав человека и гражданина, в Московском тоталитарном государстве царила государственно-религиозная идеология, <..> исказившая христианское вероучение мифом рабской покорности всякому властителю, «как самому Богу» (глава 5 «Домостроя») <..> и правители, в личных интересах, превратили народ святой Божий, в своих рабов[21]. Благодаря судебной реформе 1864 года, принятой после отмены крепостного права, судебная система и судебный процесс получили новые принципы судоустройства и судопроизводства, положив тем самым конец эпохе Домостроя, в которой Московское государство закрепило карательную систему, предполагая возмездие большее, чем первобытная норма обычного права[22]. Тогда же религиозная идеология приказа как способа превратить человека в собственность под угрозой смерти, а потому враждебная Евангелию жизни (Ин. 14, 6; 6, 63), поразила церковный организм, а руководители религиозных организаций, вовлечённые в карательную политику расправы с любым проявлением свободы, рассчитываясь за свои привилегии, с детства навязывали униженную покорность царю[23].
Владимир Арсентьев напоминает читателю: «Человек имеет возможность ценностного выбора: следовать Новозаветному идеалу, когда «суббота для человека, а не человек для субботы» (Мк. 2, 27), или использовать другого человека как средство для достижения своих утилитарных целей, ничего общего с Евангелием не имеющих. Возможность свободного выбора обеспечивается конституционным принципом светскости государства, как фундамента государственно-конфессиональных отношений, призванным исключить соблазн искажать вероучение религиозной идеологией в пользу государства»[24].
Свободный судья, ведомый не приказом, но внутренним голосом совести, становится не функционером, а фигурой трагической и святой одновременно. Совершая внутренний акт веры, а не административного послушания, судья принимает решение не из страха нарушить приказ, а из долга поиска правды, когда оправдание невиновных и справедливое наказание виновных, становятся высшим смыслом в деятельности судьи. Владимир Арсентьев, описывая содержательную часть судебного следствия, напоминает читателю, что «в конечном итоге, судье предлагается измерить справедливостью и взвесить правдой[25] полученные результаты в отношении подсудимого, считающегося невиновным по предъявленному обвинению. В этом измерении, названном законом тайной, судье никто не может и не должен помогать»[26].
Автор выдвигает и обосновывает фундаментальную идею о судейском усмотрении, как условии вынесения оправдательного приговора. Указывая на двойственную природу усмотрения – это одновременно и гарантия правдивого решения и уязвимость перед субъективностью, – напоминает о «двойном фильтре»: всесторонней проверке доказательств и нравственном самоограничении судьи (совести). Оправдательный приговор, как результат разумного, ответственного и нравственно-мотивированного судейского усмотрения, свободы совести и мысли, вытекающих из самой природы человека и образующих его естественное право быть независимым от постороннего произвола[27].
Читатель узнаёт: исполняя требования закона, именно суд обязан доказать обвинение и опровергнуть доводы защиты; устранить все сомнения в виновности обвиняемого; исключить предположения; признать виновность <..> и только так, реализуя правила презумпции невиновности, исполнить прямую волю законодателя[28].
Такой подход, как и в случае с судейским усмотрением, как условием вынесения оправдательного приговора, неподготовленному читателю раскрывается не сразу, но значимость концепции, выдвинутой автором тем более ценна, что основана на личном, более чем двадцатипятилетнем профессиональном судейском опыте, в результате которого силу закона, относительно уголовных дел, получили 676 правосудных приговоров, в том числе – 55 оправдательных в отношении невиновных, обвинявшихся в бандитизме, убийствах, взятках при отягчающих обстоятельствах и других, тяжких и особо тяжких преступлениях. Судебные приговоры, проверенные в установленном законом порядке Верховным Судом РФ, а по шпионажу – и Президентом РФ, вошли в академические учебные пособия, комментарии к уголовному закону и научные диссертации. В список приговоров судьи Владимира Арсентьева, не имеющих аналогов, входит обвинительный приговор в отношении иностранного гражданина, по заданию военной разведки одной из мировых держав занимавшегося на территории России шпионской деятельностью по собиранию и передаче этой разведке сведений военного характера, составляющих государственную тайну для использования их в ущерб внешней безопасности Российской Федерации, и многие другие уникальные приговоры, ставшие блестящим проявлением элитарной культуры правосудия.
Владимир Арсентьев впервые в современной истории приводит системное философское обоснование независимости судебной власти не только через закон, но и совесть, утверждая, что реальная независимость судьи проистекает из внутренней автономии. Закон защищает форму, совесть же – содержание. Автор вводит категории свободы мысли и совести, предлагая читателю задуматься о суде, как о культурной матрице общества, поскольку через отношение к правосудию измеряется зрелость нации.
«Ковчег Беклемишева» можно по праву назвать национальной идеей – проектом духовного возрождения судебной власти. На фоне кризиса судебной системы и утраты доверия к этому институту, читателю на страницах книги открывается доступ к культуре правосудия. Только через осознание ценности человеческой жизни и непогрешимости правды, через свободу совести и мысли, через естественное право быть независимым от постороннего произвола, – судейская профессия обретёт своё истинное предназначение!
Будучи альтруистом, человеком скромным и в обычной жизни аскетичным, Владимир Арсентьев являет собой уникальный пример высочайших профессиональных и человеческих качеств. Посвятив свою жизнь правосудию, автор делится с читателем концептуальной идеей о свободном для созидания человеке, который является не средством, а целью деятельности государства.
Не имеющие аналогов труды почётного судьи Владимира Арсентьева, свидетельствующего из собственного опыта, не оставят равнодушным думающего читателя, понуждая к нравственным исканиям и культивированию смыслов. Профессиональный путь «отдельно взятого судьи» как преодоление, как проявление силы духа, ума, чуткости, честности, свободной воли и мастерства; путь постоянного искания правды и непоколебимой веры.
Ковчег Беклемишева
Моей маме
Антонине Григорьевне Каверзиной посвящаю
Владимир Арсентьев
Книга I
Глава I. На дне
Воскресный день заканчивался в тишине. Над селом висела осенняя мгла, в которой растворялся дым печных труб, заслоняя яркое солнце и бесконечное небо. Сельские труженики оставались в своих колхозных домах на двух хозяев, устав от крестьянских дел. На улице никого не было. Не было в деревне и телевизоров с холодильниками. Не было стиральных и прочих бытовых машин. Цивилизацию заменяло радио Александра Степановича Попова (1859–1906), вещавшее 18 часов в сутки о космических успехах страны, достигаемых любой ценой.
Надвигались холода, и озеро у берега покрылось льдом. Заботливые родители уже тепло одевали своих ребятишек. Пятилетний Беклемишев вышел на прогулку в тяжёлом драповом пальто с воротником и ботинках на шнурках. На озере у самого берега две старшие девочки-школьницы на чугунных санках со спинкой катали младшую сестрёнку одной из них, с которой Беклемишев ходил в детский садик. На эти санки устанавливали обычно 30-литровую флягу и возили воду из проруби.
