![И создал из ребра я новый мир](/covers_330/66547860.jpg)
Полная версия
И создал из ребра я новый мир
Джоджо, в свою очередь, сидел в плетеном кресле возле комода, выкуривая одну из сигарет Джорджии – «Дабз», с кокетливым розовым кончиком. Он снял пальто и шляпу, в остальном оставаясь одетым и отстраненно наблюдая за ней, будто бесправный посетитель пип-шоу.
– Значит, ты пришел не за мной, – молвила Джорджия. Это был не вопрос.
– Конечно, за тобой.
– Но не ради того, чтобы… ты понимаешь, о чем я говорю. – Она провела журналом вдоль своего тела, выпрямляя ноги и, видимо, воображая себя самой роскошной моделью в центре выставочного зала.
Джоджо ухмыльнулся.
– Нет, боюсь, не за этим.
– Жарковато, однако, – сказала она, возвращаясь к обмахиванию журналом. – Не зря я все-таки сняла платье. Не знаю, как ты еще жив в костюме в такое время года.
– Это униформа.
– У всех она своя, не так ли?
– Вроде того. Но я тебе скажу, пупок и очко тоже у каждого – свои.
Краска залила лицо Джорджии. Она нахмурилась.
– Ты, наверное, и когда малышом был, носил этот чертов костюм. Держу пари, родился в нем. Не было у маленького Джоджо штанишек на лямках… нет-нет, только не у него.
Вместо ответа он затянулся сигаретой с розовым фильтром. Почти догорела, надо бы запалить новую.
– У тебя есть что-нибудь выпить?
– Сивуха какая-то, – бросила она с презрением. – Один парень оставил ее тут с месяц назад нетронутой. Принес в коричневом бумажном пакете, рассчитывал надраться, но так разнервничался, что, наверное, совсем о ней забыл.
– Больше ничего нет?
Джорджия пожала плечами.
С кухни она принесла пару пыльных бокалов для виски и поставила по обе стороны от бутылки. Да, судя по самопальной этикетке, то еще дешевое пойло. Джоджо, скривив губы, наполнил-таки бокалы.
– Нет, сладенький, мне не надо, – открестилась Джорджия.
– Тогда я оба опрокину.
Сделав первый глоток, заметил губную помаду на краю стакана. Он ничего не имел против. Так, разве что отчасти. Сделал еще один глоток и поморщился. Пойло – иначе и не назовешь.
– Я же говорила, – поддела его Джорджия.
– Будь твой нервный парень джентльменом, принес бы что получше.
– Конечно. Мог бы и цветы захватить. И сказать, что я напоминаю ему матушку…
– Хотел бы я встретиться с матушкой, что напоминает кому-либо о тебе.
– Веди себя хорошо, – предупредила она, погрозив пальцем, – не то мама накажет.
В ответ Джоджо лишь хихикнул. Пороть она его, конечно, еще не порола. Но с Джорджией Мэй на пару, этой девицей с самой дурной репутацией в Литчфилде, он всякое вытворял. Слыхал пару раз, как люди понижали голос, заговаривая о ней, и называли то законченной шлюхой, то даже легендарной Вавилонской блудницей. Однако у него никогда не было веских причин верить услышанному. Когда наконец пришло время шефу Райсу унять назойливых библеистов и начать официальное следствие по делу, именно помощник шерифа Джордж Уокер подъехал к полуразрушенному дому Бигби в четырех с половиной милях к югу от города на Джексон-Хоул-роуд. Дама не была рада увидеть полицейского на пороге и разразилась серией проклятий, да таких, от которых даже у моряка завяли бы уши; и все же они не стали утруждаться долгими прелюдиями и заскочили в постель, за полчаса пропитав простыни таким количеством пота, какого хватило бы на восемь часов непрерывной страсти.
– Считай, что за спасибо, помощничек, – прорычала она после, и Джоджо, казалось, никогда прежде не ржал так сильно. Уходя, он сказал ей, что она похожа на старую горную дорогу, а когда она озадаченно посмотрела на него, объяснил, что у них обеих есть опасные изгибы. Оба посмеялись, и Джоджо снова пришел через неделю и кучу раз после.
Все постарело, но не испортилось. Просто прекратилось само по себе. Он встретил Сару, которая стала для него чем-то большим, чем просто девица на одну ночь. Стала тем, кто помог распутать клубок проблем. Тем не менее фундамент ему заложила именно Джорджия. Они больше не трахались, но оставались хорошими приятелями, друзьями по греху. А еще разделяли ужасный секрет Джоджо, в курсе которого, кроме Джорджии, была только Бет. Вызывающий стыд секрет о тайне Джоджо и главном источнике его пожизненного отвращения к себе, жалкого существования, которое он влачил с детства, когда у него начали расти густые каштановые волосы от макушки до кончиков пальцев ног.
– Ты какой-то молчаливый и пришел не ради перепихона. – Джорджия, решив все-таки выпить, поднесла бокал ко рту. – Не хочешь снова попробовать сахарный уход?
– Нет, – ответил он, рассеянно потирая лоб, – но мне не мешало бы побриться.
– Занимайся этим в свободное время, сладенький, – сказала она. – Мне еще нужно к Таку вернуться. Не думаю, что кто-то другой согласится дать мне работу, если даже Так вышвырнет меня, знаешь ли.
– Я же говорил, что могу устроить тебя в отель.
– А я тебе говорила, что отель – последнее место для дамы с моими запросами. Меня закидают гнилыми помидорами через месяц.
– Тебе нужно туда, где трава зеленее. В город побольше.
– Ну конечно. В местечко, где я смогу исчезнуть, раствориться как невидимка… вот только дальше что? Я предам себя. Стану напоминанием о той, которой была когда-то. И ты – где будешь ты? Много ли друзей у тебя останется, Джо?
– Черт, я бы пошел с тобой.
– Ага, и мы бы открыли ресторанчик. Ты – на кухне, я – официантка.
– Боже, – охнул Джоджо, закуривая очередную сигарету. – Звучит неплохо.
– Брось, это лишь греза. Ты должен был уйти, как только понял, что стены между нами рушатся. Что ж, черт… тогда и мне не стоило приходить сюда. Но для таких стариканов, как мы, слишком поздно, Джоджо. Мы уже стали частью единого целого. Городская шлюха и коп-алкаш в отставке, замутивший с…
Она замолкла, борясь с желанием договорить. Джоджо тяжко вздохнул и осушил стакан.
– Она была хорошим человеком, – сказал он наконец вполголоса.
– Я не это имела в виду.
– Забудь.
– Боже, я и живьем-то ее ни разу не видела. И ты прекрасно знаешь, что у меня на сей счет нет предубеждений.
– Звучит как хит недели. Я слышу эту песню из каждой щели.
– Уж шлюхе-то – иметь предубеждения! Даже цветные по положению выше меня будут.
– Говорю же – забудь.
Некоторое время они оба молча курили в тишине, нарушаемой лишь дыханием и тиканьем часов. Спустя миг Джорджия встала из-за шаткого кухонного стола и удалилась в подсобку, чтобы переодеться.
Она выглядела слегка помятой, но Джоджо догадался, что обычно так и было. Он и она – потрепанная жизнью пара.
– Ступай первая, – сказал он, снова наполняя стакан, – а я вздремну немного. Я собирался сходить в кино вечером, перед работой.
– А что, у этого отброса Раса Кевинью намечается показ на этой неделе? Не похоже, что у него сейчас есть что-то в твоем вкусе.
– У него кондиционер есть, – ответил он. И через секунду добавил: – И Айрин Данн там не будет.
– Ну и слава богу, ей же лучше.
– Да шла б она далеким лесом… Слушай, тебе задание: проследи, чтоб я глаза продрал к половине седьмого, хорошо?
– Будет сделано, капитан.
Он с насмешкой отдал честь и сделал большой глоток поганого виски. Джорджия открыла дверь и остановилась на полпути.
– Ах да, Джоджо. В ванной есть бритва и пена для бритья. Ты начинаешь обрастать.
С грустной понимающей улыбкой она вышла и закрыла за собой дверь. Джоджо прислушался к удаляющимся шагам, стучащим вниз по лестнице и до парадной, прежде чем раздался рев двигателя ее автомобиля. Прикончив стакан, он застонал от отвращения к себе и отвратительному пойлу. Встал, почувствовав легкое головокружение, и решил отоспаться перед бритьем. Не хотелось испоганить линию роста волос, что являлось самой сложной задачей. Кроме того, у него на лице было достаточно белых шрамов и рубцов от царапин и порезов, которые он нанес себе сам за долгие годы бритья в трезвом состоянии, включая длинный розовый шрам вдоль левой стороны носа. Его стандартное оправдание по сему поводу звучало так:
– Да это я в поножовщине схлопотал. Видали бы вы, что стало с тем парнем, который на меня напал!
С нахлынувшим смущением Джоджо, пошатываясь, шагнул в спальню Джорджии и уснул там прямо в одежде, как только его голова коснулась подушки.
Та все еще пахла ею.
Глава 4
Близился вечер, а полуденное пекло все еще давало о себе знать.
И хотя кухня была самой жаркой комнатой в доме, по крайней мере в летнее время, Теодора все равно стояла у плиты, распаляясь с каждой минутой. Она задернула почти все занавески в доме и выключила все лампы, так что лишь остатки вечернего солнца освещали ее работу, и пока этого было достаточно. Чудо из чудес: газовая горелка продолжала гореть. Ее даже ни разу не пришлось зажигать заново, что позволяло картошке мерно прыгать в кипящей воде. Ветчина в духовом шкафу источала ореховый аромат, благодаря арахисовому маслу, которым ее намазали, следуя новому рецепту, напечатанному в низкопробной воскресной газете за прошлые выходные. Порции были строгими, с каждым днем она все лучше их отмеряла. В надежде, что Рас не станет сильно насмехаться над ее стараниями. В конце концов, каждый должен внести свою лепту – ведь шла война.
Теодора открыла ящик и вытащила длинную вилку, чтобы проверить картофель, но ее отвлек трезвонящий на стене телефон. Отложив вилку на столешницу, она, прежде чем вызов не оборвался, подбежала снять трубку. Ответить удалось на четвертом звонке.
Не успела она произнести «алло», как вклинился голос с гортанным выговором, однозначно принадлежащий южанину:
– Позовите мне Рассела Кевинью, и побыстрее. Ситуация чрезвычайная. Я не шучу.
– Н-но мистера Кевинью нет дома, – выпалила Теодора, растерянная и огорошенная резким стартом незнакомца на другом конце провода. – Вам придется перезвонить ему позже…
– Черт подери, мне необходимо поговорить с ним! Прямо сейчас!
– Я же говорю…
– Послушайте, леди. Вы меня не знаете, Рассел – тоже. Но так вышло, что я немного знаю людей, которые устраивают показ в его кинотеатре. Вам не снилось, что они тут замышляют. Все очень плохо, понимаете?
Теодора опустила веки, до сего момента не отдавая себе отчета в том, как сильно она вытаращила глаза, и повела бедрами в сторону. Она знала, к чему идет. Звонили люди преподобного Шеннона, начавшие первый этап по срыву предстоящего на этой неделе показа у Раса. Она ждала подобного.
– Послушайте, – нетерпеливо сказала она, – если у вас какие-то проблемы, можете хоть молиться об этом до посинения. И если вы считаете, что мистер Кевинью не имеет права показывать эту картину, у нас в городе есть вполне компетентный шериф, можете пойти к нему и все рассказать. Но вот чего я не потерплю, мистер как-там-тебя, так это назойливых звонков в мой дом, когда я стою за плитой и знать не знаю, что за дела у моего мужа. Я ясно выразилась?
– Леди, вы меня не так поняли. Я в Литчфилде никогда не был, и мне до лампочки морально-юридическая чушь, о которой вы толкуете. Я говорю о такой беде, что не имеет отношения к делам вашего супруга. Тут сам дьявол ни много ни мало замешан!
Стиснув зубы, Теодора попыталась унять отчаянное трепыхание сердца в груди. На голове у нее встали дыбом волосы, кровь прилила к лицу – зной безбожный даже по меркам лета. Кровь буквально закипала в жилах.
– Не думаю, что дьяволу есть дело до кино, – выдала она со всей сдержанностью, на которую была способна. – И даже если есть, не думаю, что передвижные шоу – его прерогатива. Что сделано, то сделано, сэр. До свидания.
Положив трубку обратно на стену, она хмыкнула, возмущенная нахальством типа на линии. Почти в тот же момент телефон зазвонил снова, застав ее врасплох. – Теодора чуть взвизгнула от испуга.
– Боже, – пролепетала она. – О господи.
Ей не хотелось снова брать трубку, поэтому она вернулась к плите и погрузилась в готовку, сгребая картошку и протыкая ее зубцами вилки, чтобы проверить готовность. Еще пара минут – и достаточно. Еще пара минуток – и телефон наконец умолк. Больше звонков не было.
Однако мысли о произошедшем засасывали Теодору, словно зыбучие пески. Что-то из сказанного этим человеком задело за живое. Тут сам дьявол замешан. Так частенько поговаривала, понижая голос, ее няня Энн – много-много лет назад, в прошлой жизни.
(– Почему люди во Франции убивают друг друга, Энни?
– Тут сам дьявол замешан, кровинушка. Лучше спи…)
Конечно, сейчас люди снова убивают друг друга во Франции, как почти во всех странах, но человек по телефону говорил не о том. Не о чем-то глобальном, как мировая война… Нет, лишь о кинопоказе. Паршивом кинопоказе.
Что же в этом могло быть дьявольского?
Она вытерла лицо краем фартука и посмотрела через кухонное окно на темнеющий горизонт. С каждым мигом все больше казалось, что Рас не успеет домой к ужину. Это было неудивительно, но все равно отдавалось горечью на душе. Мама (упокой Господь ее душу) цыкнула бы и напомнила ей, что муж в доме – хозяин, как всегда говорил ее отец, даже когда под слоем пудры проглядывался синяк под глазом или темные отметины, оставленные грубыми пальцами на бледной дряблой коже ее рук. Отец всегда прав, Теодора, не бери в голову. Но и в этом, по мнению Энн, был замешан нечистый.
С женщинами и людьми иного цвета кожи не считаются. Наверное, таков крест, который маме и старой Энни приходится нести, дитя, однако это ничего не меняет и не означает, что так – правильно. Придет время, и ты найдешь себе хорошего мужчину, которого не коснулся своим мерзким копытом дьявол…
Как папа, подумала она тогда, но не сказала.
Папа в доме – хозяин.
Рассел в доме – хозяин.
Проделки дьявола.
– Ой! – внезапно вскрикнула Теодора. Картошка разваливалась в воде. Она поспешила снять кастрюлю с огня, пока дело не стало совсем худо, но в спешке, желая свести катастрофу к минимуму, забыла прихватки. Железные ручки на противоположных концах кастрюли обожгли руки; она вскрикнула, инстинктивно разжала пальцы, и кастрюля со всем содержимым брякнулась на пол. Посудина громко звякнула о плитку – по той сразу побежала трещина – и расплескала кругом кипяток. Переваренная картошка запрыгала по полу, разваливаясь на куски. Теодора отпрыгнула назад, чтобы не попасть под брызги кипятка, и ударилась о кухонный стол. Тот откатился к стене. Деревянный крест, висевший на ней, сорвался с гвоздя и упал, ударившись о столешницу и расколовшись надвое. Пар в виде облачков шел от месива испорченной картошки и широкой лужи под ногами.
Теодора отшатнулась и села на один из кухонных стульев. Ее трясло, сердце бешено колотилось в груди. Когда на глаза навернулись слезы, она не потрудилась их вытереть. А позже, когда ветчина начала гореть, а печь – дымиться, она просто погасила плиту и удалилась в гостиную. Все равно аппетит потерян, а Рас, похоже, не собирался возвращаться домой.
Не успела Теодора опомниться, как в комнате потемнело.
Но она не стала вставать с кресла.
Она долго с него не вставала.
Глава 5
– Господа! Господа, пожалуйста…
Зрительный зал – если небольшой набор жестких красных стульев, привинченных к полу в двадцать пять рядов по пятнадцать человек, можно было так назвать – несколько смягчил отчетливо мужской грай, хотя и не полностью. На возвышении, под ширмой, стоял худой мужчина. Его руки были подняты вверх и вытянуты вперед, как у типичного бродячего пастыря. Лицо ничего не выражало – ни дать ни взять маска из камня. На мужчине надет белый халат – всем знакомая форма медработника. Рядом с ним стояла полная молодая женщина, тоже одетая в белое «врачебное» платье, и держала в своих толстых руках стопку брошюр.
– Джентльмены, пожалуйста, обратите внимание на меня. Время начинать.
Медсестра – все присутствующие в зале наверняка сошлись на том, что это она, – весьма фальшиво улыбнулась и попыталась изобразить интерес к тому, что скажет человек в белом халате. Шум еще немного смягчился, снизойдя до глухого бормотания и наконец выродившись в тишину.
Мужчина улыбнулся – каменной улыбкой, общему выражению лица под стать.
– Я – доктор Эллиот Фримен, – объявил он, – дипломированный сексолог.
Раздалось хихиканье со стороны групп молодых людей. Доктор нахмурился.
– Наша страна переживает кризис, – продолжил Фримен немного громче. – Из-за таких людей, как Гитлер и Тодзё[6], – о да, но я имею в виду и здесь, прямо в наших благословенных маленьких городках, в самом сердце Америки. И в ваших домах, добрые мои господа!
Хихиканье прекратилось. Несколько раз кто-то прочистил горло, и только. Теперь все внимание было приковано к Фримену.
– Я говорю о ваших сыновьях и дочерях, обо всех молодых людях в вашей общине. Я говорю о будущем самого…
Доктор Фримен на мгновение остановился, открыв рот и медленно втянув воздух, но было слишком поздно, чтобы скрыть заминку.
– …Литчфилда, друзья мои.
Он обвел взглядом толпу, изучая лица мужчин, многие из которых подняли брови в предвкушении предстоящего. Почти все места были заняты, за исключением десятка или около того. Вторая медсестра лениво бродила туда-сюда между рядами, с такой же охапкой брошюр, что и первая. В отличие от коллеги, стоявшей на сцене с доктором Фрименом, она, казалось, постоянно хмурилась.
– Друзья, – продолжал доктор, – мы с вами живем в совершенно новую эпоху. Все изменилось. До сих пор меняется. Но некоторые вещи, друзья мои, никогда не меняются, даже когда стоило бы. Позвольте мне задать всем вам один вопрос. Когда преступники становятся умнее, разве вы не молитесь о прибавлении ума у добропорядочных граждан?
В зале послышался одобрительный ропот.
– Конечно, вы все знаете правильный ответ, он напрашивается сам собой. Итак, когда наши молодые люди становятся компетентнее в отношении секса – ну же, мы здесь для этого, – когда они становятся мудрее, разве вы не считаете, что мы, их опекуны, попечители, тоже должны поспевать за ними? И становиться еще мудрее их!
В общем и целом зал, похоже, был солидарен с доктором Фрименом.
– Но вот в чем дело, вот в чем – кризис, господа! Они – я имею в виду молодежь – просвещены наполовину. Знают все награды, но ни один из рисков! А вы? Вот вы, господин хороший в передних рядах, знаете ли вы всё, что нужно, чтобы защитить вашу маленькую Сьюзи или Лулу? Я говорю о жизненно важных фактах, мужчины. Не так ли? Можете ли вы быть уверены, что ваша дочь не кончит, как бедная, несчастная Барбара в фильме, который вы сейчас увидите?
Джоджо крепко-накрепко вцепился в коробку с лакрицей, стесняясь открыть. Вряд ли бы кто-то в зале сделал ему замечание, но, вероятно, невежливо приносить еду на такой сеанс. Вообще-то они продавали эту чертову дрянь прямо в вестибюле, но он, шутка ли, оказался единственным, кто ее купил, и теперь чувствовал себя неловко. И как теперь быть? Прижав запечатанную коробку к груди, словно внутри была ни много ни мало государственная тайна, Джоджо жалел, что на нее потратился. Эх, не будь он сейчас голоден….
Проснувшись, он был почти уверен, что опоздал и пропустил шоу и что другого шанса сходить не будет – из-за работы. Сел в кровати, таращась широко раскрытыми глазами, смаргивая оставшийся в них со сна туман, различая лишь смутно знакомую комнату со следами типично женского хаоса, и саму женщину-хозяйку, смотревшую на него из дверного проема.
– В наше время уже не прекрасную принцессу, а принца приходится будить поцелуем, – со смешком заметила она.
– Который час? – прохрипел, дыхнув виски, «принц».
Оказалось, час вполне терпимый. Правда, времени поужинать не оставалось – если, конечно, Джоджо не хотел опоздать. А он не хотел.
Так что пришлось ограничиться своей любимой черной лакрицей, да и ту он чуть не раздавил в кулаке из-за беспокойства, прилично ли ее лопать перед доктором.
Он смотрел на странного человека на возвышении и вполуха слушал его болтовню о приходе великой новой эры, когда откровенный разговор о человеческой сексуальности будет признан наукой, а разум станет спасителем человечества, хотя доктор старательно облекал свой посыл в фальшивые религиозные термины, чтобы уйма фанатиков в толпе не подняла шум. Фанатики сидели на удивление тихо, в немалой степени благодаря хорошо подобранным словам лектора, и к концу речи Фримен, похоже, овладел сполна всей аудиторией. Он, как понял Джоджо, изрядно напугал ревнителей церкви разговорами о святости и добродетели их дочерей, внушив им, что если они не уделят ему, уважаемому толкователю проблем полового воспитания, свое драгоценное время, то они либо глупцы, либо никудышные отцы и братья. Джоджо представление казалось насквозь балаганным. Та же нелепая болтовня про огонь и серу, какую можно послушать бесплатно в любой церквушке.
И вот наконец доктор, который, как полагал Джоджо, вовсе не был таковым, закончил речь и подал знак незримому киномеханику. Тот приглушил свет и прокрутил первую катушку. Под звуки хрипучего оркестра по мерцающему серому экрану поползли буквы, сложившиеся в коротенькое слово:
пролог
И далее:
История наша – из простых и понятных, и тех, что случаются везде и всегда.
История наша – история ваша! И драма сия разыгрывается в каждом городке по всей Америке, прямо у вас на заднем дворе! Вы повстречаете Барбару Блейк, скромную и невинную девушку, чей образ всем вам хорошо знаком; девушку, не защищенную от угроз нового времени, в котором мы с вами живем!
За сим расплывчатым стращающим утверждением последовало заполнившее весь экран возглашение, начертанное жирными заглавными буквами, сопровождаемое тихой и недоброй музыкой:
НЕВЕЖЕСТВО – ГРЕХ, ЗНАНИЕ – СИЛА.
Джоджо ухмыльнулся в темноте.
Старого Джимми Шеннона удар хватит, если он увидит это дерьмо, подумал он. Хоть вентилятор здесь есть – не зря пришел.
Сам фильм был ничем не примечателен во всех отношениях. Бедняжка Барбара Блейк, которую вяло играла какая-то неизвестная актриса, чье имя Джоджо забыл почти в ту же секунду, как только титры закончились, шаталась семо и овамо в первом акте, отчаянно влюбленная в сына бакалейщика. Само собой, вскоре эта дурёха угодила в положение. Естественно, бо́льшую часть второго акта она боролась с постыдной тайной, а к началу третьего самой себе казалась натуральной белой вороной. Вся ее нехитрая «игра» сводилась к театральному надуванию губ и заламыванию рук, а на той сцене, где якобы с ней случился обморок, в зале откровенно заржали. В конце концов раннее материнство Барбары подошло к ужасному и трагическому концу, когда ее кавалер набрался наглости и чуть ли не похитил ее под покровом ночи, чтобы тайно увезти в новую жизнь в большой город. Кончилось дело тем, что машина, на которой гнали молодые-шутливые, врезалась в широкий дуб. Парень умер, дурёха Барбара осталась жива, но схлопотала выкидыш. Где-то в нарочито поучительной части повествования затерялся посыл, что судьба этой парочки – результат незнания фактов и неподчинения правилам.
Как только мелодрама закончилась, началось самое странное.
Кадр сменился так неожиданно, что Джоджо не сразу осознал, что видит. Белизна на экране; две симметричные складки, сходящиеся к чему-то неравномерно-черному, как-то странно выпуклому, мокрому. Чернота постепенно отступала, являя миру новое белое. Только потом, по вздохам в зале и каменным лицам мужчин, застывших кто в самых недрах кресла, кто на краешке, он понял: им показывают настоящие роды. Кое-как распределив внимание между тем, что творилось на экране и зрителями, Джоджо не без чувства мрачной веселости подмечал, как много, оказывается, можно рассказать о личном опыте каждого человека, если брать за основу степень дискомфорта, написанного на лице. Самый молодой на вид зритель аж позеленел. Старичок-жид с козлиной седой бородкой только ухмылялся и покачивал головой как китайский болванчик. Чудо появления жизни не таило для него никаких сюрпризов.
Хоть это и было крайне откровенное зрелище, Джоджо оставался невозмутим. Когда свет зажегся, доктор Фримен встал сбоку от помоста и оглядел собравшихся, судя по всему, оценивая настроение зала перед переходом к следующему номеру шоу. По обе стороны от него застыли две медсестры, всё с теми же стопками брошюр в руках.
– Всего за двадцать пять центов предлагаю вам ознакомиться со сведениями крайней важности, которые изложены в этих бумагах, – провозгласил доктор.
Выбор важных сведений оказался ожидаемо невелик: две брошюры, по одной – от каждой сестрички, про раннее материнство и, соответственно, про раннее отцовство. За обе – полдоллара; заинтересованные – не упустите шанс. Джоджо решил не тратиться попусту – свои познания в вопросе он мнил достаточными. Когда та из двух сестер, что показалась ему симпатичнее, поравнялась с его местом, он невинно улыбнулся и изобразил пустые карманы. Она лишь пожала плечами и перешла к другому зрителю в ряду – вдруг этот окажется простаком.