Олаф Стэплдон
Создатель звезд

Глава II. Падение Европы

1. Европа и Америка

Через головы европейских племен два самых могущественных народа разглядывали друг друга с нарастающей неприязнью. Уж они-то могли, потому что один хранил самую древнюю и наиболее утонченную из всех сохранившихся культур, тогда как второй, самый молодой и наиболее самоуверенный в величии своей нации, объявил ее новый формирующийся дух духом будущего.

На Дальнем Востоке Китай, теперь уже наполовину американизированный, хотя в значительной мере находившийся под влиянием России и полностью принадлежащий Востоку, терпеливо совершенствовал свои рисовые плантации, развивал железные дороги, поднимал промышленность и беспристрастно вел диалог со всем остальным миром. В давние времена, ведя борьбу за независимость, Китай многое перенял и многому научился у воинствующего большевизма. И после падения русского государства именно на Востоке продолжала жить русская культура. Ее мистицизм повлиял на Индию. Ее социальные идеалы повлияли на Китай. Это не означало, что Китай полностью унаследовал теорию и, в еще меньшей степени, практику коммунизма, но он научился в большей мере вверять себя энергичной, преданной и в чем-то деспотичной партии и опираться на принципы общественного в большей мере, чем индивидуального. Однако он весь был пронизан индивидуализмом и, несмотря на попытки своих правителей, ускорял создание погрязшего в нищете и безысходности класса наемных рабов.

На Дальнем же Востоке Соединенные Штаты открыто заявляли о том, что являются стражами порядка на всей планете. Опасающиеся всех и всем завидующие, повсеместно почитаемые за их предприимчивость, однако повсюду широко презираемые за их самодовольство американцы очень быстро меняли сам характер человеческого существования. К этому моменту каждое человеческое существо на всей планете использовало американские продукты, и не было ни одного региона, где бы американский капитал не поддерживал местную рабочую силу. Более того, американская пресса, пластинки, кинематограф и телевизор непрестанно пропитывали планету американским образом мысли. Год за годом эфир разносил эхо нью-йоркских развлечений и религиозных страстей со Среднего Запада. И что удивительного в том, что Америка, даже будучи презираемой, неотвратимо сформировала по единому шаблону всю человеческую расу. Это, возможно, и не имело бы значения, будь Америка способна дать самое лучшее из того, чем она обладала. Но неизбежно из этого распространялось только все наихудшее. Только наиболее грубые особенности этого потенциально великого народа могли овладеть умами иностранцев посредством таких несовершенных инструментов. И поэтому из-за этого ядовитого влияния, исходящего от основоположников вот такого человеческого общества, весь мир, а вместе с ним и наиболее благородные и знатные представители самой Америки были безвозвратно испорчены.

Потому что все лучшее Америки было слишком слабо, чтобы противостоять худшему в ней же. Разумеется, американцы сделали достаточный вклад в развитие человеческой мысли. Они помогли раскрепостить философию, освободив ее от древних пут. Они продвигали науку благодаря чрезмерно многочисленным и точным опытам. В астрономии, поддерживаемой их дорогими приборами и чистой атмосферой, они сделали очень многое, чтобы показать расположение звезд и галактик. В литературе, хотя зачастую они и вели себя как варвары, они также представили новые образцы выразительности и движения мысли, не без труда признанной в Европе. Они же, кроме того, создали новые и выдающиеся образцы архитектуры. И их гений организации, работавший в едва мыслимых для человечества масштабах, оставался исключительно практическим. По сути, их лучшие умы взглянули на старые проблемы теории и оценки со свежим простодушием и смелостью, так что мрачные покровы суеверий срывались в любом месте, куда бы американцы ни обратили свой взор. Но эти лучшие представители нации были все же меньшей частью гигантской массы своеобразных обманщиков, в которых, что поразительно, застарелые религиозные догмы соревновались с неудержимым оптимизмом молодости. По существу, это была очень яркая раса, но заторможенная, незрелая. Им чего-то не хватало, чего-то такого, что должно было бы обеспечить рост. Тот, кто обращает свой взор назад, сквозь целые эпохи, к этому далекому от него народу, может видеть, как судьба этих людей была переплетена с обстоятельствами их жизни и с их характером, и может признать за мрачную шутку, что те, кто казался самому себе обладающим достаточными способностями и талантами для омоложения и перестройки планеты, неминуемо должны были ввергнуть ее, через духовное опустошение, в преждевременное угасание и вековую тьму.

Это было неизбежно. Однако и там были люди с уникальными задатками, одаренные от природы гораздо выше остальных. Это была раса, слившаяся из всех других рас и обладавшая более искрометным умом, чем все остальные. В ней были смешаны и англосаксонское упрямство, и тевтонская гениальность в вопросах детализации и систематизации, и итальянское веселье, и глубокая пылкость Испании, и более изменчивая страстность кельтов. Здесь же присутствовала чувствительная и мятущаяся душа славянина, пышущая молодостью примесь негроидов, слабый, но искусно влияющий след индейца и разбросанные в сторону Запада капли монгольской крови. Общая нетерпимость, без всяких сомнений, изолировала до некоторой степени эти столь несхожие между собой расы; однако в целом это был скорее один народ, гордившийся своей индивидуальностью, своим успехом, своей идеалистической миссией в мире, а также своим оптимистическим и антропоцентрическим взглядом на вселенную. Чего только не могла достигнуть эта энергия, будь она более разумно направлена, будь она вынуждена заботиться о более серьезных, угрожающих жизни проблемах! Прямой трагический опыт мог бы, вероятно, раскрыть сердца этих людей. Общение с более зрелой культурой могло бы облагородить их интеллект. Но сам успех, который опьянял их, делал их при этом слишком самодовольными, чтобы брать уроки у менее преуспевающих соперников.

Однако наступил момент, когда эта замкнутость должна была закончиться. Пока Англия оставалась серьезным экономическим соперником, Америка неизбежно смотрела на нее с большим подозрением. Но когда было обнаружено, что Англия вполне определенно находится в экономическом упадке, хотя в культурном отношении все еще пребывает в зените, Америка проявила более активный интерес к самой последней и самой серьезной фазе английских проблем. Наиболее разумные американцы сами начали вполголоса говорить о том, что, возможно, их непревзойденный успех не был, в конце концов, хорошим основанием ни для их собственного духовного богатства, ни для мировых моральных устоев. Малочисленная, но упорная группа писателей начала утверждать, что Америке не хватает самокритичного подхода, что она не способна замечать насмешки в собственный адрес и что она фактически совершенно лишена той беспристрастности и смирения, которые были прекраснейшими, хотя и самыми редкими, настроениями для современной Англии. Это движение могло бы положительно повлиять на американский народ, который нуждался в смягчении собственного варварского эгоизма и должен был еще раз прислушаться к тишине за пределами шумного человеческого пространства. Еще раз, потому что только недавно они всерьез были оглушены настойчивым шумом их собственного материального успеха. И, разумеется, рассеянные по континенту в течение всего этого периода многочисленные робкие очаги истинной культуры ухитрялись держать свои головы над поднимавшейся волной невежества и суеверий. Это были те, кто ожидал от Европы помощи и делал попытку объединения, когда Англия и Франция окончательно запутались в этом разгуле страстей и убийств, которые истребили так много их лучших умов и перманентно ослабили их культурное влияние.

После них Европу представляла Германия. И Германия была слишком серьезным экономическим соперником для Америки, чтобы поддаться влиянию этой страны. Более того, немецкий критицизм, хотя зачастую и слишком эмоциональный, был ужасно педантичен, чересчур в малой степени ироничен, чтобы пробить шкуру американского самодовольства. Поэтому так случилось, что именно Америка все дальше и дальше втягивалась в американизацию. Огромное богатство и промышленность, а также яркая изобретательность были сконцентрированы на незрелых намерениях. В частности, вся американская жизнь была построена на культе всесильного индивидуализма, того иллюзорного идеала, который сама Европа только начала выращивать в последней фазе своего развития. Те из американцев, кому не удалось реализовать этот идеал, кто остался у подножия социальной лестницы, или утешали себя надеждами на будущее, или украдкой добивались символического удовлетворения, отождествляя себя с одной из популярных звезд, или гордились своим американским гражданством и восхищались в высшей степени наглой международной политикой своего правительства. Те, кто достиг власти, были вполне удовлетворены, пока они могли хотя бы просто удерживать ее, и в обычной самоуверенной манере подчеркивали, что ее положение вне всякой критики.

И было почти неизбежно, что, когда Европа восстановилась после русско-германской катастрофы, она должна была вступить в драку с Америкой, потому что она уже давно истиралась под седлом американского финансового капитала, и повседневная жизнь европейцев становилась все более и более стиснутой присутствием широко распростершейся и высокомерной иностранной «аристократии», представлявшей американских деловых людей. Одна лишь Германия была относительно свободна от этого засилья, потому что она сама все еще обладала большой экономической мощью. Но и здесь не в меньшей степени, чем где-то еще, происходили постоянные трения с американцами.

Разумеется, ни Европа, ни Америка не желали войны. Каждая сторона отчетливо понимала, что война будет означать конец делового процветания, а для Европы, возможно, и вообще конец всего, потому что было известно, что разрушительная сила человека слишком возросла за последнее время и что если бы война стала неминуемой, то более сильная сторона могла бы уничтожить другую. Но в конце концов неизбежно возник нужный «инцидент», пробудивший слепую ярость по обе стороны Атлантики. Убийство в Южной Италии, несколько опрометчивых заявлений в европейской прессе, оскорбительные ответные меры в американской, сопровождаемые линчеванием на Среднем Западе итальянца, бесконтрольное убийство американских граждан в Риме, решение послать американский воздушный флот для оккупации Италии, перехват его объединенным европейским воздушным флотом – и война оказалась в самом разгаре прежде, чем о ней успели объявить. Эта воздушная акция, возможно и неудачная для Европы, закончилась кратковременной задержкой американского продвижения. Враг сдержал свой темперамент и приготовился к сокрушительному удару.

2. Истоки загадки

Пока американцы мобилизовывали все свои военные силы, произошло весьма интересное событие этой войны. Так случилось, что международное общество ученых проводило свою встречу в Англии, в Плимуте, и молодой китайский физик выразил желание сделать доклад на отдельной секции. Он занимался поисками средств для использования субатомной энергии до полного распада вещества, и самым интересным было то, что, согласно установленному протоколу, сорок международных представителей отправились на северное побережье Девона и встретились на голом мысе под названием Хартланд-пойнт.

Стояло ясное утро после только что прошедшего дождя. На одиннадцать миль к северо-западу скалы острова Ланди просматривались с необычной четкостью отдельных деталей. Над головами участников кружились морские птицы, в то время как они сами расселись на плащах, разложенных на ощипанной кроликами траве.

Это была замечательная компания, в которой каждый из присутствующих был уникальной личностью, однако в некоторой степени характеризовался собственным национальным типом. И все определенно были «столпами науки» своего времени. Прежде бы предполагалось, что среди них преобладает бескомпромиссная склонность к материализму и притворное проявление цинизма; но сейчас этому на смену пришло открытое притворство и непререкаемая вера в то, что все природные явления есть выражение космического разума. Всякий раз, когда человек выходит за пределы своих собственных серьезных научных работ, он выбирает дальнейшие убеждения весьма легкомысленно, согласно собственному вкусу, так же, как выбирает себе развлечение или пищу.

Из присутствовавших мы могли бы выделить одного-другого для подробного рассмотрения. Немец, антрополог, продукт давно установившегося культа физического и духовного здоровья, пытающийся выразить в собственной атлетической персоне черты, присущие человеку нордической расы. Француз, старый, но все еще блестящий психолог, чье необычное хобби заключалось в коллекционировании оружия, древнего и современного, относился к работе секции с добродушным цинизмом. Англичанин, один из немногих сохранившихся интеллектуалов своей расы, компенсировал серьезное изучение физики едва ли менее серьезным увлеченным изучением истории английских бранных выражений и сленгов и восторгал своих коллег продуктами собственного мастерства. Президентом научного общества был биолог из Западной Африки, известный своими опытами по межвидовому скрещиванию человека и обезьяны.

Когда все расселись, Президент объяснил цель этой встречи. Использование субатомной энергии было уже реализовано, и они должны были присутствовать при демонстрации.

Затем поднялся молодой монголоид и достал из ящика прибор, напоминавший скорее старинное ружье. Показывая этот предмет, он в дальнейшем заговорил с тем причудливым высокопарным формализмом, который сразу выдавал в нем хорошо образованного китайца. «Прежде чем описать детали моего весьма тонкого и деликатного процесса, я поясню вам его важность, показав, что может быть сделано в конечной реализации. Я не только могу инициировать аннигиляцию вещества, но я также могу сделать это на расстоянии и в точно выбранном направлении. Более того, я могу заблокировать процесс. Как средство разрушения мой прибор совершенен. Как источник энергии для созидательных работ человечества он имеет неограниченный потенциал. Джентльмены, это величайший момент в истории Человека. Я почти готов предоставить в руки организованного разума средства для того, чтобы остановить любые человеческие междоусобные конфликты. С этого момента это великое Общество, элитой которого вы являетесь, будет благотворно править планетой. С помощью этого маленького прибора вы остановите нелепую войну и с помощью другого, который я собираюсь вскоре закончить, вы неограниченно распределите промышленную энергию повсюду, где, на ваш взгляд, она нужна. Джентльмены, с помощью вот такого ручного прибора, который я имею честь демонстрировать, вы становитесь почти абсолютными хозяевами этой планеты».

Тут представитель Англии пробормотал один из архаизмов, значение которого было знакомо только ему самому: «С нами Бог!» В умах некоторых из тех иностранцев, которые не были физиками, это необычное в данной ситуации выражение было принято за технический термин, имеющий какую-то связь с новым источником энергии.

Китаец тем временем продолжал. Повернувшись в сторону острова Ланди, он заметил: «Этот остров больше не является населенным и представляет лишь некоторые затруднения для судоходства, поэтому я уберу его». При этом он направил свой прибор на эту удаленную скалу, не переставая давать пояснения: «Вот это спусковое устройство должно возбудить элементарные отрицательные и положительные заряды, которые сконцентрируют атомы в определенной точке обращенной к нам поверхности скалы, чтобы уничтожить друг друга. Эти возбужденные атомы будут воздействовать на своих соседей, и таким образом до бесконечности. Вот это, второе спусковое устройство тем не менее должно остановить возникшую аннигиляцию. Откажись я от использования его, процесс, вполне естественно, будет продолжаться бесконечно, возможно до тех пор, пока не будет разрушена вся планета».

Среди наблюдателей последовало беспокойное движение, но молодой человек тщательно прицелился и нажал в быстрой последовательности оба спусковых устройства. Прибор не издал никакого звука. Не было заметно и никакого видимого воздействия на спокойной поверхности острова. У англичанина начал было вырываться булькающий смех, но тут же захлебнулся. Потому что на удаленной от наблюдателей скале появилось ослепительное пятно света. Оно увеличивало свои размеры и яркость, пока все присутствующие уже не смогли продолжать наблюдение. Пятно осветило нижние кромки облаков и «стерло» солнечные тени от кустов, росших рядом с наблюдателями. Весь обращенный к побережью край острова являл собой невыносимо палящее солнце. Вскоре, однако, его неистовство было прикрыто облаками пара, поднявшегося от вскипевшего моря. Затем, совершенно неожиданно, весь остров, эти три мили крепчайшего гранита, развалился на куски, так что все скопление огромных скал отлетело к небесам, а ниже медленно набухал гигантский гриб из мельчайших обломков. И после этого появился звук. Уши всех присутствующих были зажаты руками, в то время как глаза все еще напряженно наблюдали за заливом, окутанным белизной и градом камней. А тем временем от центра этого возмущения надвигалась огромная волна. Было видно, как она поглотила каботажное судно и направилась дальше, в сторону Бидефорда и Барнстепля.

Наблюдавшие вскочили на ноги, громко крича, в то время как молодой автор этого неистовства с торжествующим видом наблюдал происходящее и с некоторым удивлением воспринимал масштабы этих очевидных последствий открытого им процесса.

Научная встреча теперь была перенесена в ближайший храм, чтобы заслушать доклад об этом исследовании. К тому времени, когда участники заполнили помещение, пар и дым рассеялись и море плескалось на том пространстве, что недавно занимал Ланди. Внутри храма была со всеми подобающими приличиями расположена огромная Библия и широко распахнуты окна, чтобы отчасти разогнать застоявшийся запах святынь. Потому что, хотя скороспелые и весьма хитроумные толкования теории относительности и квантовой теории и приучили людей науки относиться к религии всего лишь с уважением, многие из них все еще сохраняли некоторое почтение, а некоторые все еще были склонны к нервному удушью, когда на самом деле оказывались в присутствии святынь. Когда ученые разместились на древних и жестких скамьях, Президент объяснил, что церковные власти любезно позволили провести здесь их заседание, полагая, что, с тех пор как люди науки мало-помалу открыли духовные основы физического, наука и религия впредь должны стать близкими союзниками. Более того, целью этого заседания было обсуждение тех величайших загадок, раскрыть которые было бы триумфом науки, а приспособить и приукрасить – делом религии. Затем Президент похвалил молодого открывателя энергии с победой и попросил его выступить.

Тут, однако, вмешался престарелый представитель Франции и получил слово. Родившийся почти сто сорок лет назад и сохранившийся скорее благодаря природной силе духа, чем всевозможным уловкам регенерации, этот старец, казалось, вознамерился говорить о далекой и более разумной эпохе. Потому что в период отмирания цивилизации очень часто находится кто-то из стариков, кто смотрит далеко вперед и при этом самым живым и проницательным взглядом. Он сделал отчасти длинное, напыщенное, однако весьма аргументированное заявление, состоявшее в следующем: «Без всякого сомнения, мы представляем здесь интеллектуальный потенциал нашей планеты, и тот факт, что нам доверено быть участниками этой встречи, говорит о нашей сравнительной честности. Но, увы, мы всего лишь люди. Мы время от времени делаем мелкие ошибки и допускаем мелкое неблагоразумие. Обладание такой силой, каковая была предложена нам, не принесет мира на землю. Напротив, оно будет сохранять национальную ненависть. Оно ввергнет мир в смятение и беспорядок. Оно подорвет нашу собственную чистоту и сделает из нас тиранов. Более того, оно разрушит науку. А затем… Итак, когда в конце концов, из-за какой-нибудь маленькой ошибки, мир разлетится на куски, не будет ничего печальнее этого события. Я знаю, что Европа почти определенно должна быть разрушена этими энергичными, но, пожалуй, слишком испорченными детьми с противоположной стороны Атлантики. Но альтернатива еще тревожнее, чем это возможное несчастье. Нет, сэр! Ваша столь великолепная игрушка может оказаться истинным подарком для развитого ума, но для нас, все еще находящихся на стадии варварства… нет, этого не должно быть. И поэтому, с глубоким сожалением, я прошу вас уничтожить ваше изделие и, если только это возможно, саму вашу память о столь чудесном исследовании. И, наконец, самое важное: даже вполголоса не говорите о своем исследовании ни нам, ни кому-либо из людей».

После него свой протест выразил немец, указывая, что отказ будет признаком малодушия. Он быстро описал свой взгляд на мир, организованный под управлением соответствующим образом организованной науки и воодушевленный научно же организованной религиозной догмой. «Несомненно, – сказал он, – отказаться от этого означало бы отказаться от Божьего дара, от дара того самого Бога, чье присутствие в мельчайших проявлениях мы так недавно и так удивительно открыли». Последовали и другие выступления, как за, так и против, но вскоре стало ясно, что превалировал все-таки здравый смысл. Разумеется, в этот период ученые были, конечно же, космополитами по духу. Они были так далеки от национализма, что даже при таком благоприятном случае представитель Америки подстрекал к созданию оружия, хотя оно и могло бы быть использовано против его собственных соотечественников.

В заключение, однако, и фактически тайным голосованием, совещание, отдавая глубокое уважение китайским ученым, предложило, даже более – распорядилось, что прибор и все связанные с ним расчеты должны быть уничтожены.

Тогда молодой человек встал, достал из ящика свое изделие и повертел его в руках. Он так долго стоял в тишине, уставившись на свой прибор, что собравшиеся начали проявлять беспокойство. Однако наконец он заговорил: «Я должен следовать решению этого собрания. Да, слишком тяжело разрушить плоды десятилетнего труда, даже такие. Я ожидал получить благодарность и признательность человечества, но вместо этого я оказался отверженным». Он сделал еще одну паузу. Пристально глядя в окно, он достал из кармана полевой бинокль и некоторое время изучал небо на западе. «Да, это американцы. Джентльмены, приближается американский воздушный флот».

Собравшиеся повскакивали и столпились у окон. Высоко в небе на западе, с севера на юг, показалась растянутая линия точек. Заговорил англичанин: «Ради бога, используйте еще раз свой проклятый инструмент, или Англия будет погублена. Они, должно быть, уже разделались с нашими парнями над Атлантикой».

Ученый-китаец обратил свой взор к Президенту. Последовал общий крик: «Остановить их!» Запротестовал только француз. Представитель Соединенных Штатов повысил голос и сказал: «Это мой народ. Там, в небе, есть и мои друзья. Возможно, там мой собственный сын. Но они обезумевшие. Они собираются сделать нечто страшное и ужасающее. Они в таком состоянии, что готовы линчевать. Остановите их». Китаец все еще пристально смотрел на Президента, и тот кивнул. Француз упал, заливаясь старческими слезами. Затем молодой человек, склонившись над подоконником, тщательно прицелился по очереди в каждую черную точку. Одна за другой они превращались в ослепительные звезды, а затем исчезали. В храме наступила долгая тишина. Затем послышался шепот, и в сторону китайского ученого направились взгляды, выражавшие неприязнь и страх.

На соседнем поле последовала торопливая церемония. Был зажжен костер. Прибор и не менее смертоносная рукопись были сожжены. А затем печальный молодой китаец, настойчиво пожимавший всем руки, сказал: «Я не должен жить, если во мне продолжает жить моя тайна. Однажды более достойная раса вновь сделает такое открытие, но сегодня я представляю опасность для планеты. И поэтому я, столь глупо не замечавший, что живу среди дикарей, позволю себе, следуя древней мудрости, умереть». И с этими словами он упал замертво.

3. Европа убита

Радио и молва разнесли слух об этом по всему миру. Был загадочно взорван целый остров. Американский воздушный флот загадочно уничтожен в воздухе. И по соседству с тем местом, где эти события произошли, известнейшие ученые собирались на свою конференцию. Европейское правительство тщательно искало неизвестного спасителя Европы, чтобы поблагодарить его и применить его открытие для собственной пользы. Президент научного общества представил состав участников встречи и итоги тайного голосования. Он и его коллеги были незамедлительно арестованы и было применено «давление», сначала моральное, а затем и физическое, чтобы заставить их открыть секрет, потому что мир был уверен, что они действительно знали его и удерживали при себе для своих собственных целей.

Между тем стало известно, что командующий американскими военно-воздушными силами, после того как разгромил европейский воздушный флот, получил инструкции только лишь «покружиться» над Англией, пока будут идти переговоры о мире. Потому что в Америке представители большого бизнеса угрожали правительству бойкотом, если над Европой будет произведено чрезмерное насилие. Большой бизнес был весьма интернационален в своем мнении, ему было ясно, что разрушение Европы должно неминуемо расстроить американские финансы. Но беспрецедентное бедствие с победоносным воздушным флотом ввергло американцев в слепую ярость, и партия мира на время затихла. Поэтому так и вышло, что оборонительные действия одного китайского ученого не только не спасли Англию, а, наоборот, обрекли ее.

В течение нескольких дней европейцы жили в паническом страхе, не представляя себе, какой ужас может обрушиться на них в любой момент. И потому неудивительно, что правительство прибегло к пыткам, чтобы вытянуть из ученых их секрет. Как нет ничего удивительного и в том, что из сорока лиц, причастных к произошедшему, один, и это был англичанин, спас себя, прибегнув к обману. Он пообещал сделать все возможное, чтобы «вспомнить» тот сложный и запутанный процесс. Под строгим наблюдением он использовал свои собственные знания физики, чтобы провести эксперимент в поисках китайского эффекта. Однако, к счастью, он был на ложном пути. И, разумеется, он знал это. Хотя его первым мотивом было всего лишь самосохранение, позже он стал следовать методике непрерывного предотвращения опасного открытия путем направления исследований в тупик. И таким образом его измена в виде одной лишь симуляции попытки повторения в качестве наиболее известного физика, при проведении исследований в абсолютно безнадежном направлении, спасло эту недисциплинированную и с трудом похожую на человеческую расу от уничтожения ее собственной планеты.

Американцы же, обычно избегающие чрезмерностей, теперь оказались охвачены коллективным безумием от ярости к англичанам и всем европейцам, вместе взятым. С холодной расчетливостью они залили Европу самым новейшим и самым смертоносным газом, чтобы отравить всех людей в их городах, словно крыс в собственных норах. Примененный газ был такого свойства, что сила его воздействия должна была иссякнуть через три дня. Поэтому американские санитарные службы могли занимать любой крупный город через неделю после атаки. Из тех, кто первым вступил в глубочайшую тишину уничтоженных городов, многие были повергнуты в смятение от присутствия несметного числа мертвых людей. Первоначально газ действовал на уровне земли, но затем, поднимаясь как морская волна, поглотил верхние этажи, остроконечные шпили, высокие холмы. И потому, в то время как на улицах лежали тысячи тех, кто был захвачен первыми волнами отравы, каждая крыша или бельведер хранили тела тех, кто с трудом поднимался вверх в тщетной надежде сбежать за верхнюю границу досягаемости надвигавшейся волны. Когда же появились оккупанты, им оставалось созерцать лишь вытянутые во весь рост и искривленные фигуры.

Вот так умерла Европа. Все центры интеллектуальной жизни были разрушены, а из сельскохозяйственных районов оказались нетронутыми лишь высокие нагорья и горные вершины. С этого момента европейский дух жил, лишь частично и в самом извращенном виде, в умах американцев, китайцев, индийцев и всех остальных.

Разумеется, остались еще и английские колонии, но в тот момент они были менее европейскими, чем американскими. Несомненно, эта война уничтожила Британскую Империю. Канада объединилась с Соединенными Штатами. Южная Африка и Индия заявили о своем нейтралитете в момент возникновения войны. Австралия, хотя и не из-за малодушия, а лишь из-за противоречия в чувствах привязанности, тоже вскоре заняла нейтралитет. Новозеландцы закрепились в своих горах и поддерживали безумное, но героическое сопротивление почти в течение года. Простой и храбрый народ, они почти не имели представления о духовности Европы, однако, по непонятным причинам и несмотря на их значительную американизацию, были преданы ей или, по крайней мере, символу, выражавшему одну из сторон европеизации, заключенному в слове «Англия». Разумеется, их преданность была столь экстравагантной, что когда дальнейшее сопротивление стало невозможно, то многие из них, как мужчины, так и женщины, предпочли покончить с собой, но не покориться.

Но самую длительную агонию в этой войне пережили не потерпевшие поражение, а победители. Потому что, когда охладилась их страсть, американцам не удалось так легко скрыть от себя тот факт, что они совершили убийство. В душе они были не жестокими людьми, а скорее мягкими. Им нравилось думать о мире как о месте сплошных невинных наслаждений, а о самих себе как о главных поставщиках удовольствия. Однако они так или иначе были втянуты в это немыслимое преступление, и с этого времени всепроникающее чувство коллективной вины исказило американское сознание. Они всегда были хвастливы и фанатичны; теперь же эти качества в них стали непомерны, даже до безумия. Как индивидуально, так и все вместе они стали всё больше бояться критики, всё более подвержены отвращению и стыду, всё более лицемерны, всё более враждебны критическому разуму, всё более суеверны.

Таким образом, этот когда-то благородный народ был избран богами, чтобы быть проклятым и стать посланником бедствий.

Глава III. Америка и Китай

1. Соперники

После падения Европы условные культурные зависимости людей постепенно кристаллизовались в два больших национальных или расовых центра духовной привязанности, олицетворяемых американцами и китайцами. Постепенно все другие проявления патриотизма стали не более чем частными случаями одного или другого из этих двух главных столпов благонадежности. Поначалу, разумеется, было множество разрушительных междоусобных конфликтов. Подробная история этого периода должна бы описать, как именно Северная Америка, повторяя процессы теперь уже древней «американской гражданской войны», объединила внутри себя американизированные к этому времени страны Латинской Америки на Южно-Американском материке; и как Япония, когда-то угрожавшая развивающемуся Китаю, получила такой урон от социальных революций, что пала жертвой американского империализма; и как эта зависимость настолько сильно повлияла на ее духовную привязанность к китайцам, что в конце концов Япония освободила себя путем героической войны за независимость и присоединилась к возглавляемой Китаем Азиатской Конфедерации.

Полная история рассказала бы также о превратностях Лиги Наций. Хотя она никогда не являлась правительством космополитов, а была лишь ассоциацией национальных правительств, каждое из которых отстаивало главным образом собственные интересы, эта громадная организация постепенно приобрела вполне реальный престиж и влияние на всех своих членов. И несмотря на множество недостатков, большинство которых были обусловлены ее базовым уставом, она была бесценна как большой реальный центр, где фокусировались интересы всего человечества. Вначале ее существование было весьма условным, и она со всей осторожностью лишь поддерживала себя, доходя едва ли не до подобострастия по отношению к «высшим силам». Однако постепенно она приобрела моральный авторитет такой степени, что никакая сила, даже самая могущественная, не отваживалась открыто и хладнокровно проигнорировать решение Лиги или отклонить решение Верховного суда. Но поскольку человеческие интересы носили характер скорее национальный, чем космополитический, очень часто случались ситуации, в которых нация теряла голову, впадала в буйство, нарушала свои обещания и бросалась в подстегиваемую страхом агрессию. Такая ситуация и вызвала англо-французскую войну. В другие времена нации распались бы на два больших лагеря, и Лига была бы временно забыта в связи с их разногласиями. Именно это случилось во время русско-германской войны, оказавшейся возможной только благодаря тому, что Америка предпочитала поддерживать Россию, а Китай благоволил Германии. После разрушения Европы мир некоторое время большей частью делился на Лигу и на Америку. Но Лига была полностью под властью Китая и больше не отстаивала космополитические интересы. Дело обстояло именно таким образом, и те, чья преданность интересам человечества была неподдельной, изо всех сил старались вернуть Америку в общее содружество и в конце концов добились успеха.

Несмотря на поражение Лиги в попытках противостоять «великим» войнам, она превосходно справлялась с предотвращением всех малых конфликтов, которые некогда были хронической болезнью человеческой расы. Под конец, разумеется, мир на планете был бы надежно защищен, если бы сама Лига не была бы разделена почти на равные половины. К несчастью, с подъемом Америки и Китая эта ситуация стала все более и более обычной. В период войны между Северной и Южной Америкой была сделана попытка воссоздать Лигу как верховную международную власть, контролирующую объединенные вооруженные силы всех наций. Но хотя стремление к космополитизму и было велико, племенное обособление было сильнее. Результатом стало то, что по настоянию японцев Лига фактически раскололась на две Лиги, каждая из которых заявляла о наследовании верховной власти в международных делах от старой Лиги, но каждая на самом деле находилась под влиянием одного из полюсов сверхнационального интереса: одна – американского, другая – китайского.

Это произошло через сотню лет после падения Европы. Следующее столетие завершило процессы формирования двух систем, политических и духовных. С одной стороны выступала богатая и сплоченная Американская Континентальная Федерация с ее бедными родственниками – Южной Африкой, Новой Зеландией, полуразрушенными остатками Западной Европы и частью лишенного сердца тела, которым была Россия. С другой стороны были Азия и Африка. На деле древнее характерное различие между Востоком и Западом стало теперь основой политического чувства и организации.

Внутри каждой из систем существовали, без всякого сомнения, реальные культурные различия, главными из которых были различия между китайским и индийским менталитетом. Китайцы были заинтересованы в видимости, в утонченности, в прагматизме, в то время как индийцы были склонны искать за видимостью некую предельную реальность, для которой эта жизнь, как они говорили, была всего лишь преходящим аспектом. Так, обычный индиец никогда не принимал близко к сердцу никакую практическую социальную проблему, при всей ее серьезности. Идея совершенствования этого мира никогда не была для него всепоглощающим интересом – с тех самых пор, как он приучился верить, что этот мир являлся всего лишь тенью. Было, разумеется, и такое время, когда Китай имел меньшую духовную связь с Индией, чем с Западом, но страх перед Америкой притянул друг к другу эти два великих народа. По меньшей мере, они были всерьез единогласны в своей ненависти к этой смеси коммерческого туризма, миссионерства и варварского завоевания, что повсюду воплощали собой американцы.

Китай, отдавая дань своей относительной слабости и раздражению, вызванному распространившимися внутри него щупальцами американской индустрии, в это время был более националистичным, чем его соперник. Америка, естественно, открыто заявляла, что переросла национализм и олицетворяет политическое и культурное единство мира. Но она понимала это единство как единство под руководством Америки, а под культурой подразумевала американский образ жизни. Такой вид космополитизма принимался и Азией, и Африкой без всякой симпатии. В Китае были предприняты согласованные действия с целью искоренения иностранных элементов из его культуры. Успех этих действий, однако, был лишь поверхностным. Косички и палочки для еды снова вошли в моду среди паразитирующей части населения, и изучение китайской классики стало обязательным во всех школах. Однако образ жизни обычного среднего человека оставался американским. Не только потому, что он использовал американские столовые приборы, обувь, граммофоны, бытовую технику, но при этом его алфавит был европейский, его словарный запас был пропитан американским сленгом, его газеты и радио были в той же мере американскими, хотя и антиамериканскими по политическому содержанию. Он ежедневно наблюдал на своем домашнем телеэкране все особенности американской личной жизни и каждое американское общественное событие. Вместо опиума и китайских палочек он пристрастился к сигаретам и жевательной резинке.

Образ его мыслей также большей частью был монголоидным вариантом американского мышления. Например, его мышление не было метафизическим, но поскольку некоторое присутствие метафизики является неизбежным, то он простодушно воспринял материалистическую метафизику, которую широко распространили ранние большевики. С этих позиций единственной реальностью была физическая энергия, и разум был всего лишь одной из систем управления телом, отвечающей за реакции на внешние раздражения. Бихевиоризм играл некогда большую роль в очищении лучших западных умов от суеверий, и одно время он был главным развивающимся острием мысли.

Эта ранняя, веская, хотя и экстравагантная, доктрина была тем, что поглотило Китай. Но на своей родине бихевиоризм был постепенно инфицирован, благодаря всеобщей потребности в удобных идеалах, и окончательно видоизменился в странный вид спиритизма, согласно которому отдаленная реальность была, без всяких сомнений, физической энергией, и эта энергия была отождествлена с божественным духом. Наиболее драматической чертой американской мысли в этот период было соединение бихевиоризма и фундаментализма, устаревшего и выродившегося вида христианства. Бихевиоризм сам по себе, разумеется, был разновидностью вывернутой пуританской веры, согласно которой интеллектуальное спасение включало признание сырой материалистической догмы, главным образом потому, что она была несовместима с лицемерием и непонятна интеллектуалам ранних философских школ. Более старые пуритане подавляли все плотские страсти; эти же, новые, подавляли с не меньшим самодовольством страсти духовные. Но при все возрастающем уклоне в сторону спиритизма самого естества бихевиоризм и фундаментализм нашли точку соприкосновения. Поскольку отдаленная материя физического мира была объявлена теперь многообразной и произвольной «частью» деятельности «духа», то какое удобство это создавало для согласия между материалистами и спиритуалистами! В основе, несомненно, они никогда не расходились так далеко, хотя и были противниками в теории. Настоящее же расхождение было между действительно духовным подходом, с одной стороны, и смешанным, духовно-материалистическим, – с другой. Поэтому большинство материалистов из христианских обществ и большая часть доктринеров из кругов ученых не слишком долго искали формулу для выражения собственного единства, их отказа от всех тех витиеватых и пышных положений, которые выступали как характеристика человеческого духа.

Два этих убеждения были едины в их отношении к исходному физическому движению. И здесь лежит глубочайшая разница между мышлением американцев и китайцев. Для первых деятельность, любой вид деятельности был сам по себе конечным итогом; для вторых деятельность была всего лишь продвижением к истинному конечному итогу, которым являлся отдых и умиротворение разума. Действие должно быть предпринято лишь тогда, когда нарушалось равновесие. И в этом отношении Китай был един с Индией. Оба предпочитали созерцание действию.