Дао подорожника

–У тебя было обалденное лицо, когда ты свечку ставила. Такое даже фотографировать нельзя. Было бы время, притащил бы пастели и нарисовал.

–Тебя бы выгнали. Тут, наверное, нельзя рисовать. Разве что иконы.

–У тебя был очень иконический лик. Я бы сказал, что спутал.

–Ох уж мне твои комплименты с двойным дном! Кстати, одна моя подруга сюда ездила креститься. Я вот думаю – может, мне тоже?

–Давай-давай. Это сейчас не менее модно, чем мобила, но гораздо дешевле. Опять же, среди священников стало много молоденьких и симпатичных…

–Да ну тебя.

Юрьев монастырь закрыт, но проходящая мимо тётка показывает нам лаз, которым пользуются местные художники, чтобы забираться внутрь. Мы не художники, но забираемся тоже.

–Я рассказала Саше твою историю про девочку, которая цитировала фильм «Красотка». Он сказал, что не заплатил бы за меня триста баксов. А ты бы заплатил?

–Я бы заплатил 350.

–Ты свинья. – Она останавливается, глаза полыхают гневом. – Я думала, ты скажешь…

–А какого хрена я должен что-то говорить? Твой мужик, с которым ты живёшь уже больше года, о котором ты вечно повествуешь с эдаким придыханием, говорит, что не заплатил бы 300 баксов за ночь с тобой! Это, значит, не свинство? Это значит «Сашенька», да?

–Ты дурак, ты ничего не понимаешь!

Она садится в траву и плачет.

–Мог бы быть хоть один человек, который сказал бы мне… хотя бы в таком месте…

Подошедший к колонке мужик в плавках косится на нас. На его месте я бы подумал, что мы репетируем кино: она очень красиво всхлипывает среди невидимых стрекочущих кузнечиков и каких-то высоких стеблей с жёлтыми цветками.

–Ладно, перестань. Извини. Меня ведь тоже мучает, что я опять уезжаю.

Мы подходим к колонке, ждём, пока мужик наберёт свои ведра. Эх, как давно я не пил из колонок! А раньше знал все колонки в нашем городке. Лето, провинциальная банда пацанов на велосипедах – «Эй, я видал классное гороховое поле за Слободой, айда? – Погнали! Только сначала на колонку, пить охота ужасно! – А там как раз по дороге колонка, у моста». Дзинь-дзинь! И мы мчимся по сухой дороге, позади взлетают змейки пыли. «Я буду до-олго гнать велосипе-ед!» – напевают девчонки, подскакивая на багажниках…

А здесь тихо и жарко, только кузнечики да шуршанье травы на ветру.

–Я хочу туда!

Она показывает на колокольню.

–Там закрыто, видишь.

–Всё равно. Вон лестница стоит, пойдём залезем.

Подойдя ближе, видим, что лестница упирается верхним концом в голую белую стену.

–Полезешь? – ехидничаю я. – Ладно, пойдём человеческими путями.

Перелезаем через загородку на входе и шагаем вверх по замусоренным ступеням. На самой верхней площадке несколько запачканных извёсткой мужиков хохочут, рассказывая друг другу матерные анекдоты. Один из них, бородатый, подскакивает к нам.

–Сюда нельзя! Только с разрешения батюшки настоятеля!

–Мы только посмотреть… – Она выглядывает из-за моего плеча: волосы распущены, взгляд «дядя-дай-конфету».

–Нельзя, – повторяет мужик.

Я смотрю на него в упор. Америка научила меня какой-то наглости, связанной – как бы это покрасивей? – с чувством собственного достоинства. К тому же, чёрт побери, я в этом городе родился! И я смотрю на него с видом человека, который мог бы и не бриться сегодня утром (о как опять длинно на русском а там бы сказал просто смотришь по-доброму и мысленно произносишь fuck you и это так легко представить первый ударный звук будто открываешь баночное пиво а потом низкое ю-е эдакая отрыжка a la jim morrison…)

–Пять минут. Потом мы сразу уйдём.

–Ладно. – Бородатый подмигивает мне и возвращается к своей компании.

Мы подходим к перилам. Внизу – белые стены, деревья и спокойный, широко разлившийся в этом месте Волхов. Её фотка на колокольне оказалась потом засвеченной. Только на плечах осталось немного побелки на память.

Спускаемся, выходим из монастыря. Под самыми стенами – маленький пляж. Здесь совсем не ощущается течения.

–А ты когда-нибудь пробовала в воде? – Я подплываю и обнимаю её.

–Не говори так. У тебя интонация, как у одного моего бывшего… Противно звучит.

–Ну извини. Просто я тоже пробую разные маски. Пойдём на берег, пора уже.

–Тут неудобно выходить, камни…

–Держись, я тебя вынесу.

На берегу она оглядывается: местный народ, спокойный и даже какой-то пришибленный, не особо интересуется приезжими.

–Подержать полотенце?

–Да не надо, я и так могу.

Она скидывает бретельки купальника, поднимает с земли майку, не спеша надевает. Встряхивает мокрыми волосами.

–Эффектно. Но по-моему, никто, кроме меня, не успел оценить.

– Да нет, вон там мальчик глазки вылупил. Сейчас его девочка надаёт ему по шее…

Она вдруг крепко-крепко прижимается ко мне.

–Ты чего?

–Прощаюсь с тобой.

–Но я же здесь, и буду с тобой ещё две недели.

–А я заранее, чтобы не ныть потом, в последние дни. Хотя все равно ведь буду ныть.

По дороге к вокзалу я покупаю ей валдайский колокольчик. «Ура, теперь у меня тоже будет!» – веселится она, позванивая двумя колокольчиками, новым валдайским и тем маленьким на браслете, что я привёз из Пенсильвании. Колокольчики, распущенные волосы, длинная свободная юбка – сейчас она выглядит замечательной славянской хипповкой, совсем не такой, какой бывает в Питере с его метро, трамваями, рекламами и этими рожами в барах…

В электричке она засыпает. А я гляжу в окно – и радуюсь, что еду не на машине. Есть такая особая прелесть в электричках, которая недоступна в автомобиле и которую я почти уже забыл в Америке. Эта прелесть – смотреть в окно. Да-да, в машине тоже есть стекла. Но в электричке или в поезде можно сидеть непосредственно перед окном и смотреть во все стороны, а не только на дорогу, как это чаще всего получается в машине. В электричке вообще ничего не знаешь о дороге; это как бы дом с окном, который перемещается. Можно даже сесть спиной, а не лицом по ходу движения, и смотреть на остающиеся позади деревья, а не на те, что бегут навстречу. Так и сижу я сейчас, рядом с симпатичной усталой девушкой, которая спит, положив голову мне на колени. Сижу и смотрю на убегающие деревья, и на тихую реку её волос, перехваченную деревянным мостиком заколки, что так похож на мост через Волхов, с которого мы бросили монетки, «чтобы вернуться».

Мы вернёмся, только порознь. Через год она приедет в Новгород креститься. А через два года, стоя на том же мостике, я напишу трёхстишие про туман на обоих берегах. Его опубликуют в самой читаемой токийской газете Mainichi Shimbun под заголовком «Международный конкурс хайку. Второе место». Первое место займут другие три строчки, написанные женой какого-то дипломата. Про птиц, летящих домой.

# # #

Мягкое зеркало, белая глина. Я сгребаю её пушистые, как снег, волосы в две горсти, держу её голову в этих горстях и смотрю, как она меняет лица. Плаксивая гримаса ребёнка и звериный оскал чередуются с каждым новым стоном. И только с последним, самым громким, появляется третье лицо, полностью расслабленное и пустое. Никакое.

–А ты крепкий мальчик. – Она падает в кресло, и блуждающая улыбка Джоконды возвращает лицу осмысленное выражение. – Чёрт, я и не знала, что ты так можешь. С места в карьер, прямо у стенки – ух! – и чтоб меня так довести.

–Да брось. Сама говорила: неделька тренировки, и я войду в норму. И не делай вид, что забыла, как ты сама тут пищала два года назад. «Ах, я и не думала, я с тобой вообще не собиралась!» Нет, я вообще в курсе, что после первого раза все женщины говорят именно эти слова. Но когда это вновь говорит та же самая…

–Это только для тебя та же самая. Ты вообще не из этого мира. Ты тут ни с чем не согласен, у тебя каждая вторая фраза начинается с «ну почему» или «да нет». Как будто ты вообще ни во что не веришь, кроме тех вещей, которые сам придумал.

–Ну почему же «ни во что»… Я готов поверить, что ты совсем не помнишь ту себя, которая уже была здесь. Даже могу разумное объяснение предложить. Если человек умеет быть очень разным, то скорее всего, он не умеет противоположного – фиксировать в себе что-то общее, что-то единое. Твоя смена ролей действительно должна отшибать память, иначе полного погружения в новую роль не получится.

–Как-то очень заумно. Или это опять такой хитрый комплимент-издевательство?

–Наоборот, я очень рад, что ты пока ещё не стираешься совсем, когда твоя реальность в очередной раз меняется. Какие-то общие мотивы ещё нахожу, к счастью. Что-то стабильное. Вот ты говоришь «не собиралась» – но могу спорить, что зубная щётка у тебя с собой.

–Угадал, зануда! Кстати, про общие вещи. Как бы это помягче сказать…

–Ну-ну?

–В общем, тебе на будущее, для успешного общения с дамами. Ты голову мой почаще. С чистыми волосами ты куда привлекательнее.

–Блин, я же не виноват, что в этой стране летом никогда нет горячей воды! Мы с тобой где последний раз мылись, помнишь? В общаге у Мишки! «Привет, мы с этой девушкой познакомились на выставке китайской живописи, а у вас есть горячая вода, можно мы к вам в душ залезем?!»

–Знаю, знаю. Я же говорю, на будущее. Меня из твоих фоток больше всего приколола знаешь какая? Там, где твоя американская Ленка лежит на газоне в центре города. Попробуй-ка у нас ляг на газон. Неделю потом будешь отмываться…

– …в холодной воде! Вот как я сейчас пойду. Хотя она там в чёрном, так что ей не грозит.

–Разве? Мне казалось, в чём-то пёстреньком.

–Это Флорида вокруг пёстренькая, а она нет. Я помню, потому что мы с ней заметили это, когда фотографировались. Она тогда рассказала, как в Совке её родителей постоянно таскали в школу за то, что она носила всякие шелка вместо школьной формы. А я рассказал, как доставал своих профессоров на экзаменах: у меня были такие весёленькие джинсы, с цветами всех цветов на заднице и в паху. А потом мы посмотрели друг на друга и расхохотались – двое в чёрном, посреди цветущего Санкт-Петербурга.

–Чего-чего цветущего?

–Это город во Флориде, где фотки сделаны. Тоже стоит на гнилом заливе, только на Мексиканском, а не на Финском. Там ещё есть музей Сальвадора Дали, вроде нашего Манежа, и туалет в нем тоже бесплатный.

–Что, так прямо и называется, Санкт-Петербург?

–Ага. И даже когда говоришь там про другой Санкт-Петербург, они удивляются, прямо как ты. Захожу как-то в магазинчик, беру пиво. А на кассе сидит какой-то обкуренный Бобмарлей. И он спрашивает, чего у меня за акцент, не из Финляндии ли я. Я говорю – нет, я из Санкт-Петербурга, город такой в России. Он не верит! Я ему снова рассказываю: это у НАС был царь Петр, и это у НАС придумали Санкт-Петербург, а вы просто скопировали!» И знаешь, что этот Бобмарлей мне ответил? «Сильная у тебя трава, брат!»

–Ты лучше про ту Ленку расскажи. Это она у тебя в «Городе Непроданных Цветов»?

–Она самая. Мы с ней тогда встретились в Питтсбурге, он находится как раз посередине между моим городом и её. Съехались «на собаках», это автобусы «Грейхаунд». Сняли комнату в отеле и… гуляли два дня по городу. Я знал, что она любит тюльпаны, и когда провожал её на автовокзал, всё высматривал по дороге какой-нибудь цветочный магазинчик. Но как назло, ничего не попадалось. Она так и уехала без цветов, вся в чёрном. А я вышел из «Грейхаунда», свернул за угол – и увидел тюльпаны: они продавались на каждом углу этой улицы, прямо такой тюльпановый пунктир на три квартала вверх. Там и написал, пока в «Маке» кофе пил.

–Прочитай.

–Ты уже читала.

–А теперь хочу послушать. Ну давай, не ломайся! Ты только что сделал с честной девушкой такое, за что можно целый букет сонетов требовать.

–М-да, сильный аргумент. Ладно, слушай…

Несите, Серые Собаки,

нас, потерявшихся во мраке

пустых обид и лишних слов –

в Город Непроданных Цветов.

И мы приедем в Город Камня,

в Город Тоски и Суеты.

Однако где-то в нём есть тайна,

что знаем только я и ты.

Вокруг нас будут миллионы,

но все они – туристы там,

не знают хитрого закона:

с утра нужно упасть в фонтан,

потом в кафешке придорожной

словно пароль, спросить блинов,

и только так проникнуть можно

в Город Непроданных Цветов.

Там всё как в Каменном, всё то же:

те же такси, та же зима,

тот же, сам на себя похожий,

отель на Беличьих Холмах.

Но потерявшимся во мраке

там вдруг становится светлей.

Как жаль, что Серые Собаки,

дав нам всего лишь пару дней,

вновь разлучат. И над домами

растает, как один из снов,

открытый и закрытый нами –

Город Непроданных Цветов.

# # #

Было ещё несколько встреч, в основном торопливых и неуютных. Лишь иногда по ночам ненадолго возникало ощущение, что все как раньше – когда она, завернувшись в простыню, выходила курить на балкон и перешучивалась оттуда со мной звонким голосом. На фоне двусложных английских фраз, то и дело всплывавших в моей голове, её шутки казались самой поэзией. Хотя сейчас-то понятно, что она просто говорила со мной на моём языке, со всей этой витиеватой самоиронией, которую никогда не использовала с другими. «Французский престол опять остался без наследника!» – это значит, с Сержем она не залетела. «Свободный американец не получился» – это уже про меня.

Но чаще бывало не так. Она приезжала на последней электричке, когда я уже переставал ждать и становился злым. А уезжала рано утром – на работу, либо посередине дня, если это был её выходной. Иногда она просто говорила на том конце провода: «Сегодня я работаю, а завтра тоже не получится, мы с Сашей собирались…». Усталая и вечно недосыпающая, она хотела успеть всюду, не ругаться ни с кем. А я при этом был человеком, который всё равно скоро уезжает, который однажды уже уехал, сказав: «Ты же понимаешь…»