Дао подорожника

Алексей Андреев

Дао подорожника

Средство от одиночества

–Ты приедешь на Новый год?

–Нет. Мне надо делать диплом.

Сидя в прихожей у телефона, я представил себе, как колыхнулось её чёрное каре и полыхнули зелёные глаза. Ну, такой характер. Если решила, не отступится.

–А кто она по национальности? – спросила однажды моя любопытная мама.

–Татарка.

–Так я и думала. У меня была подруга-татарка.

О да! Из-за той подруги у меня вечный раскол в любимых женских типажах. Все нормальные пацаны выбирают девушек, похожих на своих мам. И я тоже частенько западаю на высоких блондинок, эдаких снежных королев. Но та мамина подруга, маленькая жгучая брюнетка, оставила в моей детской памяти альтернативный импринтинг.

Однажды, когда мы были у неё в гостях, юный я скромно обмолвился, что собираю жуков. Помню гримасу отвращения на мамином лице. Зато её подруга тут же потащила меня в свою спальню и показала коллекцию удивительных насекомых, которых она насобирала по всему свету во время экспедиций. Первая женщина, которая меня понимала.

И вот я вырос, и уже два года встречаюсь с маленькой черноволосой Ренатой. Или уже не встречаюсь? Покупая в магазине классический набор продуктов для оливье, я мысленно перебирал свои новогодние праздники прошлых лет. С родителями дома, с друзьями в общаге… Получается, я впервые буду слушать куранты в одиночку?

Хотя есть свои плюсы. Никаких пьяных студентов, унылых родственников или требовательной девицы, для которой надо обязательно найти полусладкое, а не сухое. Теперь ты можешь делать на праздник лишь то, что тебе самому хочется.

Я бросил пакеты в прихожей, не торопясь их разбирать. Плюхнулся на диван, посмотрел на тихий снег за окном. А неплохо!

Зазвонил телефон. Я нехотя снял трубку. Приятель Андрюха интересовался, как дела. Я кратко обрисовал ситуацию.

–Страдаешь от одиночества, – резюмировал приятель. – Ладно, заеду к тебе с подарком.

Он ввалился через час, держа в руках большую меховую шапку, которая шевелилась. Это был щенок кавказской овчарки. Я даже не успел ничего сказать. Андрюха сообщил, что это лучшее средство от одиночества. Потом скороговоркой выдал инструкции – как гулять с собакой, как варить ей мясо с кашей – и умчался отмечать к подруге.

Я погладил пса, дал ему колбасы. Ладно, на оливье ещё хватит. Хотя лучше сбегать в магаз. Щенок здоровенный, небось проголодается скоро.

После прогулки в гастроном у нас обоих было чем закусить куранты. Мясо булькало в кастрюле, я неспеша строгал оливье. Около одиннадцати я выпил первый бокал отличного сухого. Зазвонил телефон.

–С новым годом, поэт! – сказал нежный голос на том конце. Блондинистый такой голос, кошачий. Ленка.

Мы познакомились осенью на выставке каллиграфии. Она стояла около большого иероглифа и говорила подруге, что на этой выставке забыли сделать подписи с расшифровкой. Я тут же предложил объяснить любой иероглиф. Она звонко смеялась. И поскольку моя маленькая брюнетка всё больше погружалась в свой диплом – мы c Ленкой ещё пару раз прогулялись по осеннему Питеру. А на третий раз попали под сильный дождь и поехали ко мне сушиться. Ну а когда стройная блондинка выходит из душа в твоей рубашке…

Однако у неё был какой-то серьёзный молодой человек, а у меня татарка. И мы ещё не придумали, что делать дальше с нашей спонтанной романтикой.

– Ну как там диплом? – спросила Ленка в трубке.

Я обрисовал ситуацию.

–Значит, в одиночку грустишь? Может, тебе тортик привезти?

–Ты же собиралась со своим…

–Да он… – Печальный вздох. – Поехал к родителям отмечать, а меня не взял. Не тот статус.

–Тогда вези свой тортик сюда.

Она примчалась, заснеженная, за двадцать минут до полуночи. Мы успели дострогать оливье, и уже налили, чтобы выпить за старый год. Но тут в дверь позвонили снова. Я открыл. На пороге стояла ещё одна заснеженная.

–А диплом? – только и выдавил я.

–Ну, я подумала, тебе наверное плохо тут одному… Вот притащила тебе мандарины. А ты не рад, что ли?

–Рад, конечно! Просто у меня…

Собака как будто спасла положение, выскочив из комнаты. Но Ленка усугубила положение, бросив из кухни прохладное «Привет».

Эта новогодняя полночь была самой дурацкой в моей жизни. Я бегал между двумя мрачными девицами – одна оккупировала кухню, другая комнату – предлагая им то выпить, то оливье, то свои натужные шутки. Собака бегала за мной. Девицы не любили сухое.

Во время очередной перебежки я остановился в тёмной прихожей – и подумал, как здорово посидеть здесь одному в тишине. Но именно в этот миг зазвонил телефон. Мама долго поздравляла меня с Годом Собаки, передавая трубку по очереди всей родне. И обещала, что утром привезёт мне банку солёных огурцов, чтобы я не скучал в одиночестве.

Потом все как-то улеглись по разным углам. Но ненадолго. Было ещё темно, когда я услышал шум в прихожей. Это мрачная Рената собиралась ехать обратно в универ на первой электричке. Я заглянул в кухню: Ленка тоже проснулась.

–Слушай, мне надо проводить её, – шепнул я.

–А меня не надо?

–Ну понимаешь, она…

–Да ладно, беги. Сама разберусь.

Когда я вернулся, Ленки уже не было. Очень хотелось спать, но нужно было выгуливать собаку.

В жаркой ночной тишине

Впервые я услышал этот звук, когда мы с Чессом сидели на веранде и курили CAMEL. Я только что показал Чессу, как сделать из названия американских сигарет русское слово САМЕЦ. Потом разговор завертелся вокруг японской поэзии и местных цикад: мне нужно было сочинить хайку для конкурса, и Чесc предложил написать про насекомых, разоравшихся вокруг.

–Да это разве цикады? – говорил я. – Скорее, кузнечики.

–Кузнечики не поют, – возражал Чесс.

–В России все поют, кузнечики тоже, – выдвигал я свой козырной аргумент.

–Ну, не знаю… Но на цикад и вправду не похоже. У них на тон выше.

Тоже мне, энтомолог, подумал я.

На прошлой неделе я принёс большого зелёного богомола – раньше только на картинках видел таких, а тут живой, прямо на тротуаре сидит в центре кампуса, как его только не раздавили! Я поймал его, посадил на плечо и пошёл домой. А там Чесс как раз закончил ванную мыть. Выходит навстречу с баллончиком какой-то химии и гордо рассказывает, что с муравьями покончено. Вдруг на полуслове замолкает и с криком «Jesus Christ!» роняет свой баллончик. А потом начинает гоняться за мной по дому, требуя «избавиться от этого таракана».

Если он так же хорошо и в цикадах разбирается… Но сказать об этом я не успел. Потому что со стороны ручья раздался другой звук, отрывистый и скрежещущий.

–Уау! Вот это уж точно не цикада… – заметил Чесс. – Это я-не-знаю-что!

–Похоже на лай больной собаки. Простуженной, – предположил я.

–Может, больной русский кузнечик? – развил гипотезу Чесс.

–Скорее, бешеный американский газонокосильщик. Ходит и деревья подпиливает. Траву-то вы всю выкосили, психи, теперь за деревья принялись.

Их помешательство на борьбе с травой стало одним из моих самых сильных впечатлений лета. Я видел косильщиков везде: в парках, во дворах, на кладбищах. Однажды, когда мы с Чессом ездили в горы, я заметил на крутом каменистом склоне человека со штуковиной, похожей на миноискатель. Он ходил и что-то искал между валунов. Это был, конечно же, газонокосильщик. На следующий день в местном университете один профессор назвал поэму Уолта Уитмена «Листья травы» национальным достоянием, и я не смог сдержать нервный смешок, очень удививший всю аудиторию.

–А ведь точно… – Чесс выпустил два кольца дыма. – Похоже на газонокосилку, которая не заводится. Или на столярные работы. Лобзик, наждачка… А, знаю! Это древесная лягушка!

–Чего ж она разоралось?

–Небось одинокий залётный самец, вроде тебя. Наши лягушки ему не катят: толстые, глупые и сексом могут заниматься только в автомобиле. А у него нет автомобиля. Вот он и мается.

–Сам ты одинокий самец!

–Я нет! Вон идёт моя – как там у вас? Царевна-Жаба?

Со стороны холма показалась Ленка, чессова подружка. Она преподавала в университете русский, но явно затормаживала развитие самого Чесса в этой области. Многие совершенно необходимые в русской жизни слова тщательно скрывались от бойфренда, решившего получить степень бакалавра по русской литературе.

А про некоторые другие слова она давала ему заведомо ложную информацию. Например, недавно Чесса уверили, что «Ленка» и вообще все слова с суффиксом «к» свидетельствуют о грубости и наглости говорящего.

С приближением этой неправильной училки к нашему дому крупногабаритный Чесс запорхал в воздухе, а вместе с ним запорхали слова «Леночка», «конечно», «минуточку» и прочая такая ботва с акцентом. Огорчённый потерей собеседника и вообще обиженный за державу, я молча затянулся очередной сигаретой.

Чесс тем временем слетал наверх в спальню, за какое-то мгновение собрался, скатился вниз, пропустил Ленку к двери и сам двинулся за ней на улицу. Но затем сделал шаг назад, просунул голову в дверь, хитро подмигнул мне и прошептал скороговоркой «суканахуйбляпиздец!»

Я не совсем понял, к кому это относится, но порадовался, что мои уроки тоже не проходят даром. Ещё недавно Чесс не мог произнести ничего подобного, хотя и распознавал эти слова на письме. Как-то зимой, в перерыве между лекциями, я бродил по кампусу и писал некоторые короткие русские выражения на крышах и капотах заснеженных автомобилей. Вечером Чесс, вернувшись с работы, клялся, что видел, как одно из моих «любовных посланий» неслось по хайвею в направлении штата Массачусетс. Уже тогда он был достаточно благоразумен, чтобы не спрашивать значение этих слов у Ленки.

# # #

Сидя в одиночестве, я продолжал сочинять японское трёхстишие. Но выходила какая-то ерунда:

в жаркой ночной тишине

что ты точишь напильником,

о лягушка?!

Дальше наслаждаться этими запилами не хотелось. Я вынул из холодильника пиво и позвонил Наташе в Пенсильванию.

Говорят, что Тельцы – очень практичные люди. Одна моя знакомая даже называла меня «подлым Тельцом» за то, что я вечно изображаю эдакого хаотичного поэта-художника, но при этом из всякого базара извлекаю пользу. Вот и сейчас, поболтав о разном, я «кстати-о-птичках» спросил, как по-английски «напильник».

–А тебе-то нафига? – удивилась Наташа.

Я рассказал про конкурс хайку и про загадочную древесную лягушку.

–Класс! Но как будет «напильник», я не знаю. Погоди, тут есть одна американская русская…

Через минуту трубка снова задышала:

–Слушай, она не знает, что такое «напильник». Пойду у соседей спрошу.

Пока она ходила спрашивать, я сидел и слушал, как гудит вентилятор и как неведомая зверушка пилит неведомое дерево на берегу ручья.

–Напильник будет «файл»! – сообщила Наташа, вернувшись к трубке. Она учащённо и эротично дышала. Небось бежала всю дорогу, блондинистая моя, подумал я с удовольствием.

Мы поболтали ещё немного, и я оправился спать, сожалея, что Наташа всего в двух часах езды и при этом недоступна, поскольку я ленюсь сдавать на права, а сама она редко приезжает, вся в учёбе. Лягушка-напильник продолжала скрежетать, но в конце концов я уснул.

# # #

В пятницу мы пошли к соседу Майклу пробовать его самодельное пиво. Я долго думал, что взять в подарок соседу: то ли пачку «Беломора», то ли чудовские спички. Остановился на «Беломоре», потому что мало ли что.

В прошлом году, сразу после приезда, я подарил зашедшему ко мне соседу спички. А он мне на следующий день притащил в подарок тяжеленный огнетушитель. Я уже потом сообразил – может, это не сосед ко мне заходил, а какой-нибудь пожарный инспектор? Пока ещё не понимаешь язык, все они на одно лицо.

Узнав про планируемый поход на пиво, к нам с Чессом присоединился его двоюродный брат Сэм. Он адвокат, очень серьёзный мужик. Даже когда мы в выходные купались в водопаде, съезжая на задницах по большим плоским камням, у Сэма было такое лицо, будто он сейчас скажет: «Ваша честь, обратите внимание на эти скользкие водоросли…»

Но, кроме шуток, Сэм не дурак. Работка у него такая, что дураком быть просто нельзя. Он мне однажды рассказывал про своё последнее дело: лошадь на скачках сломала ногу, и её владелец судился с администрацией ипподрома. Так Сэм полгода изучал анатомию лошадей, чтобы выиграть этот процесс. А когда он приезжал в прошлый выходной купаться, я видел у него в бардачке книжку о бабочках, но все же постеснялся спросить, что за дело на этот раз.

Говорить с ним о загадочной твари, поселившейся за нашим домом, я тоже вначале не собирался. Тем более что пить мы начали у Майкла в подвале, где вообще не слышно никаких звуков снаружи. Однако там мне быстро надоело. Американцы почему-то пьют пиво стоя. Невзирая на это, я обычно всегда нахожу, куда пристроить задницу. Но в подвале Майкла все было как будто подстроено к моему приходу: совершенно не на что сесть, кроме ледяного цементного пола и холодных бочек с пивом.

И главное, стоило мне об этом заикнуться, как они сразу потребовали рассказать ещё чего-нибудь о диковинных обычаях русских. Начался очень длинный разговор, во время которого я пытался объяснить, почему мы в Питере греем пиво зимой:

–Летом жарко, так?

–Так.

–В кайф выпить холодного пива, так?

–Так.

–А зимой холодно, так?

–Так.

–В кайф выпить подогретого…

–Ни за что! Пиво подогретое не бывает! Представь, Алекс – ты на пляже, жара… и ещё пиво горячее! Бр-рр!

–Блин, но это же летом, когда жарко, так?!

–Так.

–Но зимой же холодно, так?!…

И опять по кругу, всё сначала. В конце концов Сэм тоже понял, что разговор зациклился, и предложил пойти на воздух. Мы вышли с пивом на задний двор и, стоя над ручьём, любовались природой. Сэм увидел невдалеке дерево с белыми цветами и тут же сказал его название. Которое я тут же забыл, но зато спросил:

–А слышишь – вот это? Будто наждачкой по камню. Всю ночь мне спать мешало! Чесс говорит, это лягушка.

–Маловероятно. Лягушки так не орут. Я думаю, насекомое. Или даже птица, – ответил грустно-задумчивый Сэм. И почему-то добавил:

–А ты слышал, как кролики верещат, когда их режут? Ужасный звук, правда?

Я промолчал. Я не слышал, как верещат кролики.

–Вот, кстати, ещё одно интересное явление, – продолжал Сэм, отхлебнув пива. – Похоже, Майкл приучил свою собаку не гадить на своей территории!

Действительно, лохматый Твелвгейдж уютно примостился прямо за нашим домом. Ограды между дворами не было, но пёс Майкла верно вычислил, что у нашего дома – чужая зона, а значит, можно гадить вдоволь. Закончив, он подхватил зубами свою любимую «летающую тарелку», которую перед этим заботливо положил перед собой на землю, и убежал. А я на всякий случай запомнил место, чтобы не вляпаться.

# # #

В выходные скрежещущая «не мышонка, не лягушка» отошла на второй план. Конец пятницы вообще не зафиксировался в памяти: в рамках культурного обмена я показывал американцам, как делается пивной пунш. Тот самый, про который мой приятель Жора обычно рассказывал так: «А потом кто-то сделал этот пунш. Не помню только, кто…»

Субботу и воскресенье мы провели на Дип Крик, где учили племянницу Чесса нырять с мостков под плакатом «Купаться запрещено». Я лишь раз вспомнил про загадочное существо-напильник, когда по пути обратно Чесс на скорости 100 миль в час высунул в окно автомобиля руку с губной гармошкой. Получилась совершенно шизовая музыка ветра. И мне сразу пришло в голову – а может, нет у нас за домом никакого особого существа? Просто ветер так шумит, треплет какой-нибудь сухой листок между сучьев.

Но в этот вечер я все равно ничего не слышал, по возвращении домой сразу заснул как убитый. Свежий воздух, купание, ну понятно.

Зато в понедельник! Я пришёл с работы усталый, поел булки с молоком и лёг спать. Вернее, только лёг. В душном ночном воздухе, под аккомпанемент скрипачей-цикад выводил своё соло одинокий напильник.

Закрыть окно? Это было бы самоубийством: вентилятор на подоконнике – единственное спасение от жары. А когда-то я думал, что он гудит! Да по сравнению с этими наждачными звуками вентилятор был просто шёпотом любимой девушки!

Я провалялся без сна ещё полтора часа, обдумав всё, что только можно обдумать, если лежишь в тридцатиградусную жару на полосатом пододеяльнике и слушаешь надрывающуюся за окном лягушку или кто там ещё.

В третьем часу я не выдержал и спустился вниз. На кухне сидел Мэт и ел разноцветные макароны. Увидев меня, он заржал. Наверное, решил, что я иду звонить.

Месяц назад ночью, когда я лежал на полу в прихожей и разговаривал по телефону с Маринкой, вернувшийся из бара Мэт перешагнул через меня и пошёл спать; встав в полвосьмого утра и спустившись вниз, он обнаружил, что я всё ещё лежу в прихожей и разговариваю; он тогда сразу спросил, не дам ли я ему на минуточку телефон – позвонить в дурдом, чтобы не оплачивать мои телефонные счета; но я тогда успокоил его, сообщив, что говорю не с Россией, а всего лишь с Северной Каролиной.

–Проклятая древесная лягуха! – объяснил я свою теперешнюю бессонницу. – Ни хрена не даёт спать!

–Take my gun and take care, – предложил Мэт.

–Не, лучше молочка попью. Может, засну.

–It might help, too.

Но поднимаясь в спальню, я вновь услышал… Все окна в доме были открыты, и казалось, под каждым сидит пьяный сантехник и перепиливает толстую трубу мелким рашпилем. Я передумал возвращаться и вышел на улицу.

Ага, вот оно что! Их уже двое! Немного поодаль от первого источника звука завёлся второй. И они, гады, теперь переговариваются! Шрых, шырых-шырых… Шрых, шырых-шырых… Я попробовал подойти ближе, но передвигаться в темноте по колючим кустам оказалось непросто.

Абзац! Царь Природы. В одних трусах на берегу ручья, в третьем часу ночи. Жертва напильникофобии. Разозлившись, я схватил горсть камней и запустил ими на звук. Потом ещё очередь – по второму.

Странные звуки смолкли. Под ласковое пение цикад я вернулся в дом.

Мэт оторвался от разноцветных макарон:

–Did you show them bastards where Russian crayfish stay the whole winter?

–Типа того.

Я поднялся в спальню и лёг. Как хорошо! Только цикады и вентилятор. Однако…

Блин, мне опять не спалось! Я понял, что лежу и думаю о древесной лягушке. Почему она кричит каждую ночь? Почему замолчала? Может, я убил редкое животное или помешал ему искать подругу? А может, это всё-таки не животное, а какое-то странное явление природы? Бывает, деревья от мороза трещат. Интересно, трещат ли они от жары?

Тишина со слащавыми цикадами раздражала чем дальше, тем больше. Я снова встал и, стараясь идти тихо, вернулся к ручью. В воздухе висела какая-то безнадёжность и пустота.

Я пнул ногой булыжник. Он скатился в ручей и булькнул в воде.

И тут меня осенило. Я поднял два плоских камешка, успев подумать, что если меня сейчас увидит Мэт… («Знаешь, Джоди, наш русский совсем того. Ошизел парень без баб совершенно. Прикинь, выхожу ночью на веранду, а он у ручья голый стоит. И в каждой руке – по здоровому камню…»).

Да хрен с ним, с Мэтом. Пусть дивится на загадочную русскую душу. Я потёр камни друг о друга. Нет, не так. Повернул один камень ребром и снова потёр: над ручьём раздалось «шырых-шырых». Потом ещё раз.

И тут в отдалении – метров пятьдесят – раздался ответ.

«Зараза!», вслух сказал я и почувствовал, что мой рот против воли растягивается в улыбку.

Напильник шырыхнул снова, уже значительно громче. Неожиданно для самого себя я размахнулся и швырнул камень в его сторону.

Звук опять смолк, и тогда я пошёл спать.

Под крылом

Наверное, это всё из-за «Макдональдса». Не то чтобы я такой уж ярый антиглобалист, но тут грёбаные бигмаки явно сделали своё грязное дело.

Когда в Москве открыли первый «Макдональдс», мы с приятелем Андрюхой поехали его смотреть. До этого мы пару раз ездили в Москву поесть пирожков, так что турпоход в первый американский фастфуд был вполне логичен: а чего ещё в Москве делать? Отстояв огромную очередь, мы слопали по паре обедов с бигмаками и залили всё это парой литров молочных коктейлей с привкусом жвачки.

В общем-то нам понравились в этом заведении только две вещи. Во-первых, большая буква «М» в логотипе, яркий ориентир единственного туалета на всей Тверской. Во-вторых, красивая тёлка в форменной одежде, которая стояла на выходе и говорила всем «до свиданья, до свиданья!» Вдохновлённые её улыбкой, мы решили ещё немного приобщиться к цивилизации. И полететь обратно в Питер на самолёте. С детства мы слышали много хорошего о стюардессах.

Сразу после взлёта багмаки дали знать, что им не нравится «Аэрофлот». Бигмаки пошли назад. Шли они медленно, c трудом продираясь через вязкий молочный коктейль. Я блевал все сорок пять минут полёта. Во время коротких перерывов я смотрел в окно, на болтающийся под крылом бигмак луны – и к горлу снова подкатывались мои собственные бигмаки.

Сначала я блевал в салоне. Андрюха тем временем познакомился с двумя моделями, сидящими перед нами. Он показывал мне жестами, что дело клеится, и если я перестану блевать, мы неплохо проведём время. Девушки, возбуждённые полётом, тоже всячески радовались знакомству и совали мне какие-то лечебные конфеты, от одного вида которых мои бигмаки просто переходили от футбола к волейболу. Единственное, что я смог сделать для своих собеседников, это уйти в туалет – где меня и дальше рвало с той же силой.

В туалете я и приземлился. Всю дорогу домой через заснеженный Питер я думал о Гагарине. Я представлял себе американского посла, который с грустью произносит: «А у нас это делают только с обезьянами…»

# # #

Когда я учился в школе, на уроках этики и психологии семейной жизни нам рассказывали, что такое импритинг. Это когда у тебя не получилось с первой женщиной, и из-за этого ты комплексуешь со всеми остальными. Подозреваю, что с самолётами та же хрень.

Сначала я решил, что просто никогда больше не буду летать. Однако человек, не живший за рубежом, не может быть настоящим патриотом. А я люблю всё настоящее, мне надо всё посмотреть и сравнить, как тому Левше из сказки Лескова. Эта сказка вообще – лучший тест на патриотизм. Что у нас помнят про Левшу псевдо-патриоты? Блоху подковал! А что блоха потом сломалась, они обычно забывают. Как и о том, что настоящий патриотизм Левши – в самом конце, когда он за границу съездил и сравнил. «Скажите государю, что англичане ружья кирпичом не чистят!»

Поэтому я стал летать дальше, одновременно пытаясь вывести методы защиты от самолётного ужаса. В частности, обнаружилось, что «туда» я практически всегда лечу без страха и упрёка. То ли предвкушение новых патриотических открытий за рубежом перешибает все фобии, то ли у нас вдоль границ какие-то страхогенераторы расставлены, не знаю. Но туда без проблем, как правило. Даже забавно: всё такое маленькое внизу.

А вот обратно… Как там было про Штирлица? «Его рвало на Родину»?

Моя первая попутчица в первом рейсе оттуда честно пыталась мне помочь. То, что она – настоящая англичанка, я понял сразу после того, как она не поняла мой американский английский. Но через полчаса полёта мы всё-таки нашли общие слова. Ей было лет тридцать, и у неё было настоящее английское чувством юмора («я летаю к мужу в Нью-Йорк, это гораздо лучше, чем если бы он летал ко мне»).

Увидев, как меня трясёт от страха, она дала мне одеяло («это не для тепла, а для психологического комфорта»). Потом ещё дала мне джину («я вообще не пью, но в самолётах это помогает»). Я показал ей свои пастели, мы поговорили о художниках («почему мужчины так любят рисовать лилии?»). Всё шло нормально.

Но уже у самого Шеннона англичанку понесло. Видимо, из-за джина. На самом деле, все пилоты – алкоголики, как бы между прочим сообщила она. И добавила, что у неё есть знакомый пилот, который вообще никогда не садится за штурвал трезвым. Страшно же, goddamn it! Проверки? Бросьте, Алекс, какие проверки! У них, у пилотов, давно налажена система обхода. Принял чувак пол-литра на грудь, и идёт в свой самолёт через потайную дверку, чтоб никто не увидел. У них таких дверок целая куча. Вот недавно котик, потерявшийся в самолёте, налетал 94 тысячи километров за 10 дней, пока его не поймали случайно. Да что вы опять трясётесь, Алекс, давайте-ка я вам ещё налью…

Второй раз возвращаясь из Штатов, я решил напиться по её совету. Однако мысли о ещё более пьющих пилотах сильно портили настроение. Вдобавок самолёт так долго кружил над Франкфуртом, что после приземления у меня начались вестибулярные сбои. Оказавшись на земле, я непроизвольно начал выписывать такие же спирали, как только что делал самолёт. И врезался в стеклянную стойку с коньяками в «дьюти-фри».