Леонид Алексеевич Исаенко
Волны памяти. Книга первая


«Цветная капуста» также наполняется водой и становится ясно, что это альционария – ещё один представитель восьмилучевых кораллов. Немного воображения и отстранённости взгляда – и можно увидеть в ней куст боярышника с необычайно толстым баобабистым стволом в пору буйного июньского цветения.

Продолжая разгребать улов и время от времени выуживая заинтересовавшее меня животное, я помещаю его сначала в ведро с морской водой, а когда оно оправится от стресса и очистится, переношу в аквариум. Попадаются и моллюски: колючие муррексы, сетчатопятнистые конусы, приплюснутые архитектоники и китайские шапочки, трохусы и ещё множество более редких – ни вида, ни названия, ни самого факта существования которых мы до сих пор не знали. По видам моллюсков можно определить, какие грунты прочёсывал наш трал; архитектоники и оливы любят песчано-илистые, сравнительно мелководные участки, а вот китайские шапочки и каурии – исключительно каменистое дно, причём с наличием укрытий. Трохусы хоть и живут на илистых участках, но не прочь, чтобы рядом были камни. Если же эти моллюски попадают в трал мёртвыми и на большой глубине, то, следовательно, их снесло туда сильным течением.

Наибольший ажиотаж вызывают каурии или ципреи. Находка нового вида ещё больше подогревает интерес остальных коллекционеров, заставляя с особой тщательностью и вниманием осматривать все полости, куда эти моллюски, великие искусники маскироваться под окружающий субстрат, забираются на день.

Разбор улова закончен. Все живое расселено по аквариумам и другим сосудам с постоянно обновляющейся морской водой; унесена в лабораторию мелкая рыба для анализа (крупная пока оставлена на палубе), и мы приступаем к работе.

ВИДОВОЙ АНАЛИЗ. ПОХВАЛА ЛАТЫНИ

При разборке тралового улова работы начинаются с определения его видового состава. В первую очередь нас интересуют массовые объекты, представляющие интерес для промышленности, при определённых обстоятельствах в те или иные периоды своей жизни образующие скопления, на которых может работать промысловый флот.

Нитепёры, сауриды, сомы, зубаны, ставриды, скумбрии и пр., и пр. – мы должны определить точное название рыбы на всемирном языке науки – латыни, то есть установить, что же за рыба перед нами.

Страшно удобная вещь эта латынь, замечательный след оставили после себя римляне, не говоря уже о том, что, как пишется, так и читается.

Удобство для учёных в том, что все живые и неживые существа и вещества названы звучными латинскими именами, понятными всем, кто этим занимается, будь то австралиец, японец, швед или индус. Рыбы, птицы, сонм насекомых, микробов и бацилл, деревья и травы, горные породы, минералы и облака, болезни и лекарства, даже наши зубы-нервы и прочие органы. А облака – это же песня: циррус – перистые, симулюс – божественно прекрасная, снежно белая вата кучевых, аркус – с грозовым валом; всё имеет латинское название и всё классифицировано.

Вот и от нас требуется так же поступить с уловом и занести результаты промеров и определений в ихтиологический и гидробиологический журналы.

Обнаруженные живые существа систематизируются по нескольким группам: рыбы, ракообразные, моллюски – и в каждой из них идёт определение по возможности до уровня вида, причём не только качественно, но и количественно. И обязательно указать каким определителем пользовались, австралийца Мунро, скажем, или южноафриканца Смита. И теперь хоть через сто лет любой исследователь сможет взять наши журналы, и собранный нами первичный материал интерпретировать по-своему или сравнить с тем, что наблюдается на том же месте, но через такой большой промежуток времени. Похвалить нас или, в некоторых случаях, к сожалению, всё больше учащающихся, бессильно покачать головой? Такого вида на Земле больше нет…

Итак, начинаем определение. Делается это не каждый раз и не с каждой рыбой. Со временем многих рыб мы узнаём «в лицо» с первого взгляда – с такими проще. Записываем латинское название в ихтиологический журнал, указывая в соответствующей графе количество и массу их в пробе. А проба – это безвыборочно взятая мерной кружкой, совковой лопатой, ведром часть улова, помещаемая в те времена в ивовую корзину. Сейчас, конечно, применяются пластиковые ёмкости. Крупные объекты подсчитываются и взвешиваются отдельно. Делается всё это для того, чтобы затем количество данной рыбы или беспозвоночных в улове пересчитать на массу. Малые уловы анализируются полностью.

Хорошо бы конечно пересчитать и взвесить всех рыб и прочих зверей в улове, но практически эта задача нерешаема.

Метод, разумеется, не стопроцентно верный, но иного пока не придумано, да и при работе с большими объёмами аптечная точность не нужна. Ну, какая разница, поймано 10 тонн рыбы или 10 тонн 354 килограмма 785,5 грамма, я уж не говорю о миллиграммах?!

А вот с незнакомцами приходится повозиться. В улове всегда есть рыбы, что встречаются редко, а иногда и один раз за весь рейс.

До сих пор помню небольшую, сантиметров в двадцать, редчайшую рыбку, поймавшуюся на ярусный крючок на глубине более двухсот метров. По чёрному телу её с обоих боков белыми точками и тире вились, по уверению знатоков сильно стилизованные, буквы арабской вязи.

Поскольку я по военной специальности радиотелеграфист-эстист (по названию аппарата СТ-35), мне они всё же больше напоминали азбуку Морзе. Рыбку в шутку в честь начальника рейса Андрея Григорьевича Гробова назвали Grobienia telegrapho-morzyanicus. Определить её научное название по имеющимся у нас определителям не удалось ни в море, ни на суше, так я его до сих пор и не знаю. Костя поведал, что при увеличении и при некоторой доле фантазии надпись читается как начало первой суры Корана. У мусульман она считается священной. Сфотографировав, рыбку отпустили, всё ж таки места под покровительством Аллаха, надо чтить чужие обычаи…

Не исключена возможность встречи с рыбами и другими объектами, которые вообще не попадались на глаза исследователям или не отмечены в данном районе. Чтобы не пройти мимо такого факта, очень важно хорошо ориентироваться в мире рыб. Для промысла это не столь существенно, а для науки имеет значение. Кто-то очень правильно сказал: нет ни вредных, ни ненужных животных, растений и т.д., а есть животные и растения, о полезных свойствах которых мы ещё не знаем. Так учил меня Костя, и с этой точки зрения я всегда рассматривал свою работу.

Спросите специалиста ихтиолога, как называется та или иная рыба, и вы почти всегда услышите не очень определённый ответ: какая-то сельдь, ставрида, что-то из сомовых, зубанов или окуней, надо посмотреть. Дело в том, что многие семейства рыб включают в себя несколько родов, в каждом из которых десять-двадцать, а то и больше очень и не очень похожих друг на друга видов. Различить рыб одного рода бывает очень нелегко даже специалистам (для этого и проводится морфометрический анализ), поэтому и столь расплывчат ответ: «какая-то»… В быту, впрочем, и незачем знать точное название. Здесь важнее вкусная-невкусная.

Справедливости ради следует сказать, что есть и обратные примеры, когда семейство представлено двумя-тремя, а то и одним родом, состоящим в свою очередь из одного-единственного вида. Но если отнесение вида к тому или иному семейству большей частью не вызывает сомнений, то с определением самого вида различных неувязок сколько угодно.

Разумеется, всё это предмет учёных споров, а покупателю и продавцу достаточно знать, что один продаёт, а другой покупает хека, клыкача, рыбу ледяную или селёдку. Но уже с той же селёдкой посложней, так как у всех этих, да и других рыб разная жирность, разная консистенция мяса, а следовательно, то, что мы называем вкусом, качеством – тоже разное. Отсюда и цена. Конечно, имеет значение и массовость вида. Если бы осетровые рыбы были столь же массовы, как, к примеру, минтай, неужели цена их, да и икры была бы столь раздута?

Может показаться, что установление принадлежности рыбы к тому или иному виду – узкоспециальный вопрос, а сколько вокруг него было сломано копий и сколько ещё сломается!

В настоящее время почти все виды, имеющие мало-мальски промысловое значение, известны. Но бывает так, что на рыбокомбинат или в торговлю с промысла поступает под хорошо известным торговым названием совершенно другая рыба. Никаких недоразумений не было бы, имей они одинаковую пищевую ценность, а то ведь, как говорится, небо и земля. Или в нашем случае – рыба и вода.

Как-то к нам в лабораторию с Аршинцевского рыбокомбината принесли для определения рыбу с категорическим требованием доказать, что она не «масляная». (Хорошо ещё, что эта рыба была с головой и неразделанная, а то иногда просят определить по бесхвостой, а то и обезглавленной тушке). Добро хоть не филе… В таком случае остаётся только руками развести, а определение сводится к тому, что это рыба, а не рак или каракатица.

Под таким названием – «масляная» – рыбу доставили на комбинат с промыслового судна для дальнейшей обработки. Судя по приложенной этикетке, она была добыта на одной из глубоководных банок в южной части Атлантического океана.

Как ни бились комбинатские технологи, но после обработки от рыбы оставались только пучеглазая мумифицированная мосластая голова и скелет с какими-то плёнками, пародирующими мясо, в скукожившемся чёрном мешке-шкуре. Мясо рыбы оказалось необыкновенно водянистым.

Нам же определить рыбу, то есть узнать её научное латинское название и его русский эквивалент оказалось несложно. В те годы шло интенсивное освоение глубоководных банок всех океанов, и их не очень разнообразную промысловую ихтиофауну мы знали довольно хорошо. Но вот дальше!

Рыба и в самом деле была из семейства масляных – судовой технолог оказался прав, но, увы, состав мяса не имел ничего общего с её на самом деле масляными собратьями по семейству, давшими название всей группе этих рыб.

Пришлось, составляя справку, объяснить, что рыба по научной номенклатуре действительно принадлежит к семейству масляных (этим заключением отвергалось обвинение в некомпетентности неведомого нам судового технолога). Но из-за особых условий обитания – глубоководности, а следовательно и изменения питания, её мясо приобрело столь специфический состав, что она не может быть причислена к тем рыбам, которые продаются под торговым названием «масляная». Этой частью справки комбинату давалось основание сменить торговое название рыбы и соответственно цену, чтобы использовать её на непищевые цели. И судя по тому, что к этому вопросу больше не возвращались, наша справка удовлетворила всех.

Не вдаваясь в глубину истории борьбы за правомерность существования самого таксономического ранга – вид, стоит сказать лишь, что оно имеет большое теоретическое и практическое значение. В пояснение рискну привести ещё один пример из истории отечественного рыболовства и рыбохозяйственной науки.

ЗАГАДКА ЧЕРНОМОРСКОЙ СТАВРИДЫ

В конце пятидесятых – начале шестидесятых годов двадцатого века в Чёрном море, в основном у Кавказского побережья, появились и стали облавливаться скопления крупной (средний размер превышал тридцать сантиметров, максимальный свыше пятидесяти) и возрастом до четырнадцати лет чрезвычайно жирной и отменно вкусной ставриды.

В Чёрном и Азовском морях всегда существовала и благоденствовала, да и сейчас существует мелкая черноморская ставрида, возрастом до восьми лет, тоже вкусная, хотя и не такая жирная. Она была и есть значительно меньших размеров, чем пришлая.

Необходимо было ответить на вопрос: что такое мелкая ставрида и что такое крупная, это два вида или один? Тем более что внешне и по своим таксономическим признакам они никак не различались, обе стайные пелагические рыбы. Спектр питания у них тоже одинаков и связан только с размером рыбы: шпрот, атерина, тюлька, креветка, рачок мизида, молодь других рыб. Анализа по ДНК ещё не было, во всяком случае, в нашем ведомстве.

Мелкая – это мелкий вид, в среднем тринадцать-пятнадцать и никогда не вырастающий более двадцати пяти-тридцати сантиметров, или это молодь крупной? Допустим – молодь, но почему же она раньше не росла? А если росла, то куда скрывалась? Предположим, крупная – самостоятельный вид. Но, где обитает её молодь? И откуда она пришла в Чёрное море? Из Средиземного? Тогда почему там не ловится? Прямо-таки, как с неба свалилась…

Возникли и другие вопросы, но на перечисленные надо было ответить быстро и определённо, так как от этого зависела стратегия рыбного промысла.

Хорошо, мелкая ставрида – молодь крупной. Тогда надо немедленно прекратить её промысел в зимнее время у южных берегов Крыма (там она скапливается на зимовку), где её успешно промышляют на электросвет конусными сачкообразными сетями. Минутное дело. Опустили на сорок метров, включили на мгновение свет, выключили. Готово: в конусе – до двухсот-трёхсот килограммов. Не считая того, что торчит в ячеях сети… Если же это два разных вида, то крупную ставриду можно добывать без ограничений, и в наши воды она зашла для нагула, так как половозрелых, а тем более нерестящихся особей не обнаружено. А мелкую как аборигенный вид нужно вылавливать в щадящем режиме, с таким расчётом, чтобы оставлять какую-то часть для восстановления популяции.

О, какие были ристалища по этому поводу!

Пока шли научные баталии (в том числе и в стенах нашего института) подходы ставриды в Чёрное море уменьшились, уловы снизились и тихо сошли на нет. Все вопросы отпали сами собой. Вот уже полвека минуло с тех пор, а крупной ставриды всё нет и нет, а мелкая живёт себе, зимуя у Южных берегов Крыма.

И этот пример не единственный. Подобного рода загадки океан время от времени подбрасывает рыбакам и учёным то в одном районе, то в другом.

Отечественных определителей рыб Индийского океана – в связи с тем, что наши рыбохозяйственные исследования начались здесь лишь в шестидесятых годах, – пока нет. Мы пользуемся в основном англоязычной литературой, составленной как отдельными учёными-ихтиологами, так и коллективами авторов и изданными под эгидой Международной Продовольственной и Сельскохозяйственной Организации – ФАО. На судне имеются два определителя рыб Индийского океана: «Рыбы Цейлона» Мунро и «Рыбы южной Африки» знаменитого ихтиолога Смита, прославившегося тем, что первым описал уникальную латимерию – кистепёрую рыбу, считавшуюся вымершей в незапамятные времена и известную лишь по окаменелым останкам. От места наших работ довольно далеко и до Цейлона, и до Южной Африки, поэтому многих рыб, встречающихся нам, в этих определителях нет. Хотя ареалы других довольно широки, и они обитают как у Цейлона (Шри-Ланка) и Южной Африки, так и в Красном море, и в других окраинных морях бассейна Индийского океана.

Поэтому в дальнейшем Костя намерен составить собственный отечественный определитель всех рыб в районах наших исследований, и с этой целью планомерно и методично собирает материал, фиксируя и описывая всех добытых рыб. Малоизвестных рыб мы стараемся точнее определить, если есть такая возможность и описать не только их морфометрические признаки, но также цвет, так как после фиксации он исчезает. Это планы стратегические, начать же он решил с самого необходимого – составления определителя массовых промысловых видов.

Работа эта кропотливая, и мы частенько прихватываем время после вахты. Костя ценит мою добросовестность и стремление помочь ему. Ну, а мне просто нравится такая работа, и я по мере возможности за счёт сна и личного времени ему помогаю. У нас с ним полная совместимость характеров, а это великое дело в любой сфере деятельности, тем более в длительных экспедициях, где всё время приходится общаться с узким кругом людей в практически замкнутом пространстве. Кроме обязанностей по должности, мы добровольно взвалили на себя заготовку экспонатов как для институтского музея, так и для его альма-матер – Кишинёвского университета.

Предполагаю, в готовящейся экспедиции на Марс самым трудным будет именно психологическая совместимость участников. У каждого должны быть собственные глубокие интересы не только в официальной работе, но и в увлечении. Хотя идеальный случай, когда работа и есть хобби. Или наоборот.

ХОРОВОД БАРАБУЛЕК

Строго говоря, цвет не является видовым признаком, и вот почему. Как-то довелось мне провести несколько незабываемых часов под водой возле одного крошечного прелестного островка, какие хоть редко, но встречаются и в Аденском заливе. Имею в виду, разумеется, девственную неповторимость его подводного мира с непугаными обитателями. Сам островок представлял собой чёрно-коричневую, раскалённую на солнце угрюмую скалу – пристанище неприхотливых морских птиц, и вид его даже у самого непритязательного Робинзона мог вызвать только глухое отчаянье.

Придерживаясь за камень, я наблюдал за парой лазурно-изумрудных рыб-попугаев, обнаруживших в узкой щели невидимую мне добычу. Пока один из них плавал вокруг с явно патрульными обязанностями, отгоняя непрошеных компаньонов, другой ложился на бок и, изгибаясь довольно упитанным телом и отчаянно взмахивая широким хвостовым плавником, буквально втискивался в полость. Подкормившись, с такими же потугами, хвостом назад, он выбирался наружу и заступал на пост по охране, а его место занимал терпеливо дожидавшийся своей очереди компаньон.

Конечно, попугаи видели меня, возможно, потому и чередовались, чтобы оповестить друг друга об опасности, какую я для них представлял. Картина презанятная, не часто увидишь. Я увлёкся, и уж хотел было, вспугнув рыб, посмотреть, что же их там заинтересовало, но в это время стайка мелких рыбёшек отвлекла меня.

Рыбки – длинной не больше десятка сантиметров – хороводились здесь же, рядом, несколько левее, у ближней ко мне стороны того же камня, где возились попугаи. Подножие камня было скрыто изящно изогнутым гребнем подводного барханчика, намытого волнами. Огибая камень и образуя ложбину у его основания, гребень бархана змеился вверх, где переходил в покрытую мелкой однообразной рябью песчаную равнину.

Чередуясь и оплывая камень, рыбёшки спускались по-над гребнем вниз, затем заплывали в ложбину и по обратному склону гребня шустро поднимались вверх, чтобы занять место в конце быстро продвигающейся очереди. При этом из-за узости ложбинки они строились в колонну по одному, и замечательна была строгая очерёдность, которую они соблюдали, напоминая ребятишек, друг за другом скатывающихся с ледяной горки. Только рыбья очередь была явно на подъём. Но для чего?
this