Александр Акимович Скляр
Закон всего

Закон всего
Александр Акимович Скляр

Полная катавасия: в человеческую жизнь все время вмешиваются случайности божественные, дьявольские, случайности пустячной важности и судьбоносной. Они-то и правят судьбой, как вздумается, вопреки разумным прогнозам и желаемостям… То Господь с дьяволом игру ведут через монаха Гавриила, чей ход полезней для мироздания и науки разумных масс. Иной раз чертов ход дьявола столь удачный и приводит к таким последствиям в миру, что сам Господь отказывается право вето накладывать. Вот и разберись, что такое хорошо и что такое плохо, если даже праведник Гавриил иной раз путает праведное с грешным… Обольщение девственной красотой мутит разум, вынуждая в заблуждении клясть богом благословенную любовь. Праведником быть непросто, когда вокруг расставил заманчивые ловушки сатана. Кого сечь, кого миловать – не всегда понятно. Время рассудит, где правда, ложь, и где истинные ценности. Но какое время?..

Александр Скляр

Закон всего

Ничто в мире не роднит так малое дитя, шустрого бизнесмена, зрелых лет мещанина, школьника, ученого мужа с женой домохозяйкой и обаятельную даму в благоухающем соку, как мечта разбогатеть волшебным образом, без особых усилий и потуг. И по возможности, пожелание в ближайшее время должно свершиться, а иначе, что ж – консервировать грёзы пустое дело. Мечты обязаны спуститься на землю и возблагодарить своего создателя, которого севрюга в аквариуме рыбного магазина каждый день хвостом манит… Сказочные чудеса будоражат мысли рьяных шалопаев и добропорядочных граждан, богатых и не очень, здоровых и тех, кто еле тянет свой жизненный воз, больше топчась на месте, готовясь взлететь на небеса обетованные. И если что-то складывается не как хотелось и мечталось, всегда можно чуточку исказить реальность, немного соврав для шарма в свою пользу, а заодно похаять зловредную несговорчивую фортуну: фонарь ей в голову! – чтоб лучше видела вашу желанную цель…

Закон Всего не открыт, но разнообразные исследователи рвутся к его решению, троща миражи на пути, а заодно лбы друга. Как только задача разрешится, настанет эра благоденствия – похлеще коммунизма будет – куда там его кисельным берегам с молочными реками, умора…

По компетентному мнению Емельяши, лажа – это, когда видишь на пути монету, предвосхищённо наклоняешься поднять – оказывается плевок, еще и клейкий. Он был уверен, чувствовал спиной, что весь мир, особенно старухи на скамейках, следит за его действиями и завидует не доброй завистью. А еще Луна… особенно, когда полная, старается досадить и голову заморочить коварными тенями вокруг. Эти мысли он не хранил втайне от своей невесты Любаши, и тем вызывал здоровое любопытство нареченной. Приближающаяся свадьба будоражила воображение молодоженов и приоткрывала врата в зияющую неизвестность совместной жизни. Врата требовали смазки. Самогонный аппарат пыжился на огне круглосуточно, производя на свет сокровенный продукт методом дистилляции.

На стене напротив аппарата висел портрет бородатого мужика с львиной гривой, вдумчивым взглядом следившим за процессом перегонки. На табличке внизу кто-то перечеркнул надпись «Карл Маркс» и добавил сверху: «Дмитрий Менделеев, химик». Бородатый на портрете был вооружен ручкой и листом бумаги, внося в нее, похоже, ученые замечания касательно технологического процесса происходящего рядом.

Аппарат пыхтел, продукт дистилляции капал, влажность в помещении была повышенной, у господина с портрета слезились глаза и текло с носа. Свадьба обещала дать копоти и утереть очи и нос ученому бородачу. У того в бороде застряла вермишелька. Неопрятная оплошность художника – кривизна галактики его ошеломи….

«Замашки у взрослых, бес их дери, однообразные и примитивные; чуть что – вскипают яростью, бухтят поучения и хватаются за то, что под руку попадется, лишь бы отутюжить слабого. И все время повторяют, что кое у кого ума не хватает. У кого же это, интересно?.. Как проверить наличие разума, если мозги черепом укрыты, не подобраться? Ни утонченных нынешних шуток не понимают, ни глубинных порывов юной души… Бестолковая зашоренность от всего нового и непривычного. Думают, что мудрые гуру, а на самом деле упри занудные – скуку толкут и прошлое вспоминают, слушать тошно. Как повадились смолоду благоволить всему, что предписано руководителем и привычно их разумению, так и катят колесо жизни согласно проложенным некогда рельсам. И плевать, что рельсы-то износились, а путь подмыло, и вагон вот-вот перевернется – рука намертво вцепилась в поручень. Докажи ей, костлявой, что не права, – оторви от опоры. То-то же, не по Сеньке шапка…»

Сашка был зол и раздосадован до крайности: только вчера его тиранили, как маленького за совершенно невинную проделку – подумаешь, подложил учителю физики кирпич в портфель. Эка недотрога, – крик поднял, как будто его этим портфелем по кумполу саданули. Вот, если бы хлобыстнули на самом деле, куда поучительней и наглядней был бы проиллюстрирован закон о действии, вызвавшем противодействие. Глядишь, и учащиеся к физике потянулись бы настырнее, если мозги не калапуцкать заумностями, а изложить все просто, как в случае с кирпичом и портфелем…

В голове носились мысли из правоведения о недопустимости детского насилия в семье и оперативности полиции в подобном деле. Сашка, оправдываясь, уверял, что таким образом хотел любимому учителю сделать подарок на текущий дачный сезон, лопата его загреби… с граблями вместе.

«И все же, о действиях полиции при насилии в семье не лишним будет поинтересоваться, а то и написать кой-куда, кой о чём… Пусть дрожат, гниды. Денег не допросишься ни на мороженное, ни в кино с девчонкой сходить. А тут, как назло, еще и пива захотелось с раками…»

И вот сегодня снова назревает… За какую-то двойку в дневнике, на которую на уроке химии случайно кислота капнула и разъела. Ниже учительша приписала три ядовитых строчки про свое недовольство. Их от её же яда тоже развезло. А виноват, как всегда, невинный…

В доме праздник и такая досада…

* * *

В небольшом лесочке среди кустов, травы и всякой лесной трухи из земли торчали рожки: один со сломанным кончиком, на котором сидела бабочка королек. На втором, не сломанном, была нанизана бумажка с надписью чернилами от руки: «Не садиться, – не стуло!» Последняя буква «о» была зачеркнута, и сверху снова добавлена.

Рожки приподнялись, и из земли показалась мордочка с узеньким пятачком, волосатые ушки и шныряющие по сторонам глазки: «Чего бы такого начудить?» – и зашмыгали, очищаясь от песчинок. Трава ласкалась лезвиями стеблей. «Так, чего бы такого?..» – подумал черт Валяй. – Чем бы люциферу угодить, себя позабавить – народ позлить?»

И подсунула-таки нечисть пенек на лесной дороге, да еще сбоку гриб примостился для пикантности инцидента, экзотика пень-колодная… И леса того, с гулькин нос, а вот, поди ж… Машина в него браво въехала, подпрыгивая на колдобинах – красота дурманящая. Водитель нажал на газ, чтоб дух разгайдался, как на качелях, да с задором разухабисто промчаться. Легковушка наскочила на огрызок бывшего дерева, скакнула, что ретивый конь, и, запрыгав лягушкой с подскоком, завалилась на кусты, подмяв их под себя. Водитель и выругаться не успел, как расположился покойно в обнимку с баранкой, открыв рот и высунув язык. В перевернутом салоне поднятая пыль весело кружилась в солнечных лучах. Благолепие, кабы не бляха-муха.

Находившиеся на задних седеньях мать с дочкой прижались губами и носиками к наклонившемуся к земле стеклу двери. Муж, он же отец, он же Вадим, Вадя, Адя и еще чёрт знает кто, если попадался жене под горячую руку… застрял у рулевого колеса, грубо с ним объясняясь. Баранка в ответ виновато молчала. Два колеса автомобиля, оторвавшись от земли, тянулись к солнцу, беззаботно крутясь и наслаждаясь предоставленной свободой.

Семья спешила на свадьбу к родственнику, степень родства которого путалась в затершихся памятью родословных терминах. Не это было важным тогда… – сформировавшийся продукт в консервной коробке не должен был протухнуть, требовалось извлечение наружу. Пассажирам это было понятно, как никому другому.

– Похоже, – выдавил из себя муж, – на свадьбу мы опоздаем.

– Главное чтоб платье не помялось, – ответила дочь Татьяна, помышляя о любовных утехах, забавах и туалете. Ее мама, Тамара Григорьевна, прижавшись лицом к стеклу двери, тяжело дышала, накапливая энергию возмездия виновным в происшествии, хоть бы сам дьявол в том был повинен. Она помнила о внешнем виде в любом состоянии души и тела, и буром за себя постоять умела, любила, могла – персоне, нарвавшейся на ссору – не позавидуешь. Но вот нужда пришла, и как тут быть в консервной банке? Ее мозг находился в поисках консервного ножа для вскрытия закупоренного металла, а заодно и мягких тканей того, кто не успел бы увернуться. В голове пульсировало и рвалось наружу желание укусить подвернувшегося под руку. Обида, что не в кого было вцепиться, огорчала. Тамара Григорьевна учащенно глотала слюну, злость закипала. Остальные молча выжидали.

Невдалеке… Волосатая мордочка с влажным пяточком довольно похрюкивала, распыляя палую листву. Ловкими движениями корпуса чёрт Валяй разгреб землю над собой, и стараясь оставаться незамеченным, выбрался из-под земли. Нарушенные закономерности человеческой жизни доставляли ему наслаждение. Два колеса перевернутой машины продолжали вращаться, не зная усталости.

«Надо будет их подкручивать, чтобы вертелись правде вопреки, ученым в недоумение, – пусть себе мозги сушат и других ерундой морочат , – подумал Валяй, – к моим заслугам малая добавка», – и высокопарно погладил сломанный рог.

Бес Валяй был доволен. Накануне он закрутил безымянный палец руки за мизинец, а указательным почесал сломанный рог, и все свершилось согласно задуманному. Машина перевернулась, и пассажиры оказались заключенными внутри. Было желание адского огня добавить к происшествию, но что-то отвлекло, и необходимый окончательный процесс консервации не состоялся. «Не употребляю я консервы, – позже оправдывал свою оплошность Валяй, – да и звезды расположились не пойми как…»

* * *

«Учиться, ёшь твою медь! Слушаться и учиться, учиться и слушаться, бестолочь!» – приговаривал Владимир Олегович, нанося ощутимые удары увесистой рукой по мягкому месту сына Сашки, заслужившему битие за совокупность прегрешений. Это не мешало остальным членам семьи поспешно и трепетно готовиться к свадьбе родственника Емельяши. Годики переростка без определенного рода занятий утюжили четвертый десяток – самый раз обзавестись женой. Всем, включая невесту, он говорил, что занимается шустрым бизнесом, тем и покорил… Но вот каким: ни богу, ни дьяволу о том известно не было. Все должно было разрешиться само собой со временем или же в постели новобрачных… Молодая была крепка телом и сном, и как все, хотела быть богатой и счастливой. Счастье ее подстерегало… – дьявол смеялся.

Жених изрядно хлебнул из бутылки крепкого напитка и бахвалился фантазиями завертевшими голову в водовороте романтики. Жизнь заметно порозовела, как и лицо «именинника». Емельяша отлил немного жидкости в ложку и, чиркая одну за другой спички, пытаясь разжечь, в конце концов, добился успеха, явив слабое синее пламя, хилыми язычками подтвердившее качество продукта. «Горит! Горит! Смотрите!» – закричал он голосом покорителя инопланетных миров. Молодая смотрела на избранника, и думала о счастливом будущем детей, которых им предстояло зачать.

Сашка, выбрав удобный момент и отсутствие отца, и себе лизнул напиток из бутылки, облюбованной женихом. «Фу, горький», – сказал он, и поскольку не был никем услышан, глотнул еще немного, для ознакомления воздействия огненной жидкости на юный организм. Подействовало… Пространство поплыло, время испарилось и на душе стало радостно и спокойно, несмотря на невыученные уроки. Хотелось крикнуть: «Виват, самогонка!», – но он удержался из последних сил. Ремень отца был тому воздержанием и вражьей порукой. Пока никто не видел, Сашка плеснул еще немного в стакан и быстренько выпил. Смелые мысли тут же полезли из головы: «Нельзя в школе хорошо учиться – мысли о несовершенстве и не справедливости жизни заклюют». Он поделился этой мыслью с проходившим мимо Симоном. Тот нежно погладил школьника по голове и нарек ему быть ученым. Рука Сашки потянулась к бутылке: в голове гуляла свобода мысли, в душе – сила духа. Организм крепчал во всех направлениях.

Пламя, горевшее в ложке, потухло; жених огорчился. Невеста чмокнула его в темечко для моральной поддержки. Емельяша снова взялся за спички.

«Жидкости много, а спичек мало. Поэкономней будь, еще пригодятся для дальнейшей жизни», – посоветовала невеста, и наступила острым каблуком своей туфли на ногу жениху. Тот согласно ойкнул.

* * *

А за стеклом… Прижавшись лицом к лицу, в роскошных кустах Лека с Иришей устроили себе гнездышко, и уже изготовились для любовной утехи, спеша войти в мир колдовского блаженства и неописуемого восторга. Их внимание не могли отвлечь диковинные звуки, производимые несуразностями навязчивой цивилизации. И даже опасно надвигающийся со скрежетом мрачный силуэт машины, не посмел отвратить счастливую пару от задуманных планов. Поверженное авто расположилось на кустах с не меньшим удобством, чем Лека с Иришей в своем гнёздышке. Два женских лица, прижатых к стеклу внутри машины оказались в полуметре от двух других лиц, принадлежащих Леке и Ирише. Они уставились во влюбленную парочку удивлёнными рыбьими глазами. Лека и Ириша ощущали только друг друга: до всего прочего им дела не было, – лицезреть посторонних в сей момент в расчёты не входило. Лека думал о назревающем процессе таинства, Ириша о женитьбе и продолжении рода человеческого. Каждый считал свои планы наиважнейшими, как и дети в песочнице.

– Помогите! Помогите выбраться нам отсюда! Двери заклинило! – кричали законсервированные в машине.

– Мы вас не звали сюда, – ответила Ириша и притиснулась к Леке. У того потекли слюни по розовевшей щеке. – Вишь, моду взяли… А если мы к вам без приглашения, да в постель?.. А? Каково? Да, и какого?!

– Помогите! Помогите… – не унимались пассажиры машины, стиснутые обстоятельствами. Машина тихо потрескивала в ответ, покачиваясь на ветках густых кустов.

– Закончим наши отношения, а после выслушаем вас, если не будете надоедать, – соизволила оставить надежду пострадавшим Ириша, и активно стала поддерживать партнера в его желании. Желание росло и требовало уединения.

– Постесняйтесь, ради бога, – заголосила Тамара Григорьевна, – моей дочери только пятнадцать…

– Пусть учится! Любовь – это и есть, в самый раз, божье дело, – за участившимся дыханием нашла секунду, чтобы вставить ответ Ириша, – где ещё опыта набраться юности?

– Татьяна, закрой глаза и постарайся думать о чем-нибудь приятном, – приказала мать, вспомнив советы психологов.

Послушная дочь прикрыла глаза, оставив узкую щелку из любопытства, и стала думать о желанном. Природа и естество гнали мораль прочь, обнажая нелепость подобных советов.

– У вас, что здесь телефон не принимает сигналы? – клацая впустую по стеклу айфона раздраженно спросила Тамара Григорьевна.

– Здесь зона плохого приема – паутинное царство. Видно, где-то, нечто, за что-то зацепилось и не пускает. Не щелкайте напрасно по экрану – поиграйте лучше в игры, если загружены, – объяснил Лека с технической стороны, как настоящий мужчина, положение дела.

Паутина, разбросанная на ветвях, нежно поблескивала в солнечных лучах. По лесенкам своего царства бегал недовольный паук, по-старчески перебирая кривыми ножками. Он нагло влез в поле зрения Вадима, в котором все остальное запечатлелось разноцветным мутным пятном. Его резкие и быстрые движения говорили о крайнем возмущении тем, что недостойные людишки на своих стальных мамонтах нагло лезут всюду, где их не ждут. Вечно от них всякие гадости исходят. Скоро со своей астрофизикой и до солнца доберутся, – вот и конец светлой жизни настанет. Еще прадеды о том предупреждали. Единственный способ навести порядок на планете – избавиться от клятого люда, – иначе, они солнце таки потушат. И самое парадоксальное, что в своей деятельности мрут, как мухи к зиме, но и размножаются, как тараканы на кухне. От мух, хоть польза, а от этих, лишь ожидание злосчастий. – Такие мысли навевал хозяин паутины, бегая взад-вперед, надувшись на окружающую жизнь, и вытаращив огромные глазища. «И этот гадский монстр не переворачивается далее, лишь потому, что поддерживается паутиной…»

«Паук, мразь кривоногая. Небось, радуется насекомое, что я в машине в смятом состоянии застрял. Дай ему волю, так он всё авто паутиной затянет», – по спине Вадима ползали мурашки, словно, снег таял, и мерещился паук, расправивший свою паутину у него в тылу, на спине. Не другой паук, а тот же самый, бегающий по паутине на кустах перед глазами, в двух ипостасях: спереди и сзади, хотя такое казалось невозможным.

Вадим вновь с обвинением посмотрел на баранку, и одновременно на паука в поле видимости, стараясь отвлечься от нахлынувшей досады. Стало еще тоскливей. Ощущение таяния влаги на спине сменилось на копошащихся мурашек на голове… «Без паучьих ножек здесь не обошлось. Как же это он и тут и там одновременно, не понимаю… А ведь точно: ползал по спине, кривоногий, а теперь на голову перебрался: думает, в чащу забрался, пройдисвит, – вырвался на простор».

Паук, выпучив глаза, стоя на своей паутине на изогнутых лапках излучал мысль о важности паутины в науке и жизни. Он был уверен, что всё устроено на планете и за её пределами по принципу паутины – знал свою силу в этом и оттого зверел.

Вадим тоже зверел, но по иному поводу.

Спустя прошмыгнувшее время, Ириша глянула в сторону незваных гостей, и довела: