Закоулок

Ветер, безветрие, иногда ты выше и я ощущаю движение прямо над головой, да, тут стоит здание и ты опять расхаживаешь по этажу по давней привычке. Сморгнуть только непрошенные слезы.

Тут ветер, пыль, вытянувшая когтистые коричневые пальцы неловко растопырившие веер листьев— игральных карт, ветка дерева, вяло дрожащая над головой и снова это, синее!

Может руку протянуть, вызывая недоверие у прохожих к своей персоне, плевать.

Обыкновенный призрак, почему бы ему не вытянуть руку вверх, растопырив пальцы, потом отряхнутся как большой злой собаке и споро уйти прочь. Забавный чудак, наверное.

Дома его уже ждёт, нет, уже не ждут сын, жена, которую так сильно раздуло за последние пару лет… Наверное, это медленно разворачивается проклятие, заботливо выстилая дорогу в личный ад.

Та, которую он пытался полюбить…женщина даже не замечает как она некрасива теперь, уродлива и внешне и…

Но зачем сразу так критично, приятель. Обыкновенная самка. Жалкий червь в рунных строчках, инестая иса.

Впору истерично смеяться, со всхлипами, выкриками. Это не написать. Не важно. Чуждый мир.

Банка

Снежный накат никак не хотел поддаваться ударам ледоруба, дворник не останавливался, чтобы смахнуть выступивший у него на лбу холодный пот.

Мороз крепчал и затруднял дыхание. Мимо, не поредевшая и к вечеру тянулась толпа, что исчезала в недрах большого, недавно построенного торгового комплекса. Дворник ненавидел это громоздкое, уродливое здание, построенное на месте никому не нужного пустыря на который раньше и внимания никто и не обращал. Не обращал же!

Но теперь это здание дало ему, какую ни какую, но работу. Ему, как и выходцу из Азии, приехавшему в эту страну на заработки можно было бы надеяться на лучшую работу. Дело в том, что он проживал и вырос в этой стране, родившись в самый разгар того кризиса. И осознание того, что все эти наряженные барышни, судорожно прижимающие к себе пакеты с продуктами, которые он не мог позволить себе на свою нынешнюю зарплату.

Все эти офисные работники, вроде успешные, но уже попахивающие за версту тухлым мясом, вонью безысходности. И совершенно никому не было дела до него, а ведь он был ничуть не хуже их!

Дворнику оставалось лишь молча раз за разом ударять ледорубом по ледяной корке, ещё немного, и он рассечёт ударом вон тот вплавленный в лёд окурок. Он знал, что эта работа не терпит халатности когда наступает зима. Что экономные, точные удары, забирающие так много физических сил, — согревают.

Когда он распрямился, чтобы вновь наметить место для нового скола в этом утоптанном людьми насте и окинул безразличным взглядом уже оконченную дорожку, что кое-где даже оголяла тёмный асфальт, то умудрился и обжечь слишком понимающей усмешкой парочку молодых людей.

Ботинки у девушки ужасно скользили, но её приятель умудрялся каждый раз подхватывать свою спутницу. И они конечно же направлялись в этот Центр, в поисках развлечений, донельзя бесполезных. Как наклеенная на местных лавках жвачка. Звякнула, прогибаясь под ударом уже затупившегося несколько дней назад острия жестяная банка…

Ему оставалось ещё пара часов «невидимой» для прочих работы и схватка с безжалостным ночным морозом, на сцене, освещаемой лишь проезжающими мимо автомобилями.

* * *

Ледяной ветер бывает нежен, как прикосновения тех, кому доверяешь. Он просачивается сквозь ткань шапки, и кажется, даже внутрь головы, делая её лёгкой. Он же может всколыхнуть мучительные воспоминания или видения, точно умоляя упасть в нечистый в нашу промышленную эпоху снег. Прикрыть глаза.

С утра небо снова затянет тяжёлыми тучами…

Право забрать тебя

Через хребет ближайшего дома перелезла ночь. Дыхание, обжигая растрескавшиеся нёбо уходило прочь из неподвижно лежащего на асфальте тела, глаза уже заволокла поволока, ниточкой зрачка где-то внутри обрывалось страдание.

Тише, тише, уже наползает туман, укрывая надёжными, мягкими ладонями кошачье тело… Вот он перекатился дальше, оставляя на асфальте только тёмную лужицу крови, словно смыл.

В переулке зазвучали чьи-то шаги, косматая, старая ведьма, пригибается, точно её сейчас должны ударить. Сотни шнуров-верёвочек с целым множеством узелков на шершавых шерстяных стержнях, просоленных потом.

Лоб её низок, только среди морщин внимательные, по-вороньи тёмные глаза.

Старуха идёт вслед за туманом, медленно, по-паучьи горбя спину, перебирая тонкими ногами. Шаг её быстр, лёгкое сухое тело как скомканный лист бумаги и кажется вот — вот отшвырнёт в серую влажную стену порывом ветра.

Многосуставчатые, нечеловеческие пальцы перебирают нити, ища нужную, крепкие жёлтые ногти сдавливают конец одной да резким движением отрывают ещё пушистый, совсем юный узелок.

Мелодичный, призрачный, несуществующий звон расходился бы во все стороны, он бы был желанен, ожидаем! Торжественность и будничность момента, беспощадное, пошлое в чем-то явление.

Только шарканье старых ног, да узлы, так же громко, как падение песчинок в часах царапают землю. «Когда я в пути я ни за что не отвечаю.»

Заклятием, давними чарами с уст.

Старуха ещё мгновение стоит. Её длинная, худая тень ладно вливается в широкие трещины асфальта, или же сочится из них. Она не оборачивается и пропадает.

Но за мгновение до этого, все же решившись, сияющая пёстрая, трёхцветная кошка жмётся к ней, выбравшись из укрытия среди помойных баков.

Пройдёт семь часов, прежде чем дворник, едва морщась, закинет костлявое, изломанное от пинков местной шпаны тельце в мусор.

Трое

Бледное тело, вытянув окостеневшие руки лежало на поленьях. Запёкшаяся кровь выделялась на блестящем, тщательно натёртом когда-то самим хозяином плакарте точно ржа.

Это тёмное пятно делало рельефные узоры похожими на безобразно переплетённых в любовном угаре земляных серых змей, что выползают только по ночам.

В то заёмное время когда всякая нечистая сила ухая и завывая носится с холодными смертными ветрами по курганам-холмам, предрекая гибель самым лучшим.

Старые обычаи, не честное погребение в земле, а так, ох, старики будут ворчать ещё долго после того как взметнувшееся пламя пожрёт плоть и кости убитого в бою.

Накрапывает мелкий дождь, а вдова, даже не потрудившись скрыть тёмной тканью буйную гриву чёрных, как воронье крыло кудрей смотрит, глаз не сводя куда-то в небо, на виднеющиеся далеко за пологим скатом берега кромку леса.

В дикие кущи, в леденящую кровь нутро зелёного великана, поглотившую тогда не мало народа. Выпустившую взамен тяжёлый отблеск того самого клинка, отнявшего, вырвавшего душу из тела, душу, которая боролась с хваткой безжалостных когтей смерти несколько дней к ряду.

Вдова не заламывает руки, стеная и плача, она поджимает губы, и смотрит, смотрит покрасневшими от недосыпа и невыплаканных слез глазами туда, за реку.

Держится костлявыми, за столь короткое время похудевшими пальцами за ворот. Мнёт его, точно желая освободиться от удушающей висельной верёвки.

Капли дождя кажутся ей тёплыми, насмешливо настоящими по сравнению с ней, по сравнению с темным от выступивших вен челом того, кого она потеряла.

А поганый дождь даже не может смыть тёмную ржу, расползающуюся по нагруднику, не смотреть только.

Мужчины все сделают за неё, ей остаётся развернуться и на негнущихся ногах пройти по знакомой до последнего камушка тропе наверх, потом стопы ударяться о камень дороги, а там уже недолго осталось и до врат в опустевший дом.

Хищную птицу, раз за разом разевающую мощный клюв, вцепившуюся кривыми ястребиными когтями в деревянное неудобное ложе хозяина так никто и не посмеет отогнать.

Но многие поклянутся, божась, что когда взметнулся ревя, безжалостный огонь, то её силуэт; что вдруг стал куда как ярче самого жаркого пламени, прикрыв своими крылами застывшее в мертвенном покое своём лицо война, заходясь в

громком, торжествующем клёкоте.

Неотвратимость

Вода подбиралась к огрубевшим за годы почти до полной нечувствительности стопам, жевала песок, маслянисто блестела, манила и тут же отбирала надежду на кратковременное облегчение. Соленая тварь, глотку опалит не хуже расплавленной меди.

Не напоит, лишь смочит зубы, распухший шершавый язык, а потом так и вовсе заполнит собой, заставит давиться, голову задирать, потопит, оставляя после себя лишь изъеденный рыбами кусок мяса. Так ему казалось. Так будет.

И так хочется пить, уже давно хочется и слюны нет. Все кончено. На этот раз для него не оставили шанса ускользнуть.

Юноша с тоской обвел взглядом лица других несчастных, уже привычно пошевелив побелевшими от натуги пальцами; веревку затянули, постарались. Терзай дьявол пучин их благопристойные души. Убийцы.

Они сейчас могут наслаждаться лучшей пищей, пить, нет, не нужно о воде другой. Валять в постели любимую женушку, поучать детишек, если конечно кто — то из этих bastardo соизволил дать потомство.

А солнце едва-едва начало сползать вниз, скатывается с зенита, нет…—«Не пали, мучай, не надо заката не надо прибоя… Пожалуйста!

Не смей, не двигайся солнышко. Остановись, сожги все на этой проклятой земле с дикими, звериными порядками, беззаконием!

Молю, сожги их поля, кожу на лицах и пусть скот дохнет, исходит мухами, которые тоже должно быть будут прилетать, роится в язвах, слизывая соленую как морская вода кровь, напитываясь ей, разбухая.»

Все это думалось ему без какой-либо ненависти, другие кричали еще пару часов назад, он тоже, но не до срыва глотки как у некоторых.

Не до в истерике истерзанных, обгрызенных языков и щек, разбитых о чертовы столбы затылков. Сидеть было уже неприятно, холодно, мокро. Подбирается, ленивая прозрачная жижа.

Внимание привлекает серый до кажущийся полупрозрачности краб, гадкий морской муравей. Да, он не похож на муравья ни капли, скорее на жука падальщика. Но об этом думать тоже совершенно не охота.

Липкий пот стекает по лицу и шее, пропитывает ворот рубашки, простой, хлопковой. Кто он был, кто?

Пот высыхает, стягивает кожу, как пронзительно тихо вдруг, лишь дыхание четверых казненных хриплое, сбивчивое, а у кого-то, совсем рядышком размеренное.

Его привели куда как-позже.

Определённо не женщина, хотя там дальше, позади он слышал бабий надрывный плачь и крик.

Без пощады. Хотя чем женщины лучше него. Все они умрут на закате. Казненные.

Бормотание, безумное, кто-то уже свихнулся, потек разумом как подстегиваемая волнами корка тягучей, медленной и такой опасной воды, делающей истоптанный солдатами песок ровным, мягким, вязким…

Такова и зыбкая надежда выкорчевать из влажного песка тяжелый крепкий столб когда вода подойдет совсем уж близко.

Он вкопан глубоко, но мужчина все равно возит пятками туда-сюда, отодвигая липкий песок, ямка тут же заполняется водой, песок осыпается и все по новой, Танталов труд. Он слышал о Тантале. Интересно, сдался ли тот уже?

«Веками стоял он в прозрачнейшем озере, покоящемся среди садов. Ветви деревьев, усыпанные плодами, нежно оглаживали его волосы. Виноградные гроздья призывно раскачивались пред очами.

Вода озера доходит ему до подбородка. Но лишь только он, истомленный жаждой, наклоняет голову, вода исчезает, обнажая черную сухую землю.

Стоит ему, мучимому голодом, протянуть руку к ветке дерева, как порыв ветра отводит ее так далеко, что не дотянуться. Да к тому же и скала, нависшая над его головой, держится каким-то чудом, в любую минуту готовая раздавить нечестивца.»

Пронзительно и так мерзостно кричат чайки. Бесшумные хлопки крыльев, каковыми были раньше для него— теперь слышны, биением крови в ушах, страхом, колотящимся где-то в горле комком сердца.

«Пролети ближе, о, чайка, овей меня ветром. Мне не хватает… Мало благого воздуха… скоро его не будет совсем, незаметно не станет. Боги, дьяволы спасите меня, молю.»

А вода уже смочила колени, темное, неотвратимое ползет вверх по домотканым штанам, щиплет ранки, о которых он и забыл уже. Срывается каплями с ресниц влага, смешиваясь с потом, разъедает, а кожа раздражена и вся давненько горит как после пощёчин.

Пощечины ему давали да, и кто, шлюха, из деревенских, еще солома в волосах, девчонка, тебе бы мамке помогать на поле с золотыми как ее волосы тяжёлыми колосьями под ярко-голубым как ее глаза небом, а туда же, в город.

Красивые наряды, богатые, щедрые клиенты… ох мечты… но, все то же старое платье, в потеках остающихся от ее труда, крови и рвоты, на которую можно махнуть рукой как и на себя. А деньги то ты все равно пропьешь, разбазаришь, глупая.

Цинга, алкогольный противный душок, давнившие оспяные ямочки на посеревшей но до сих пор сохранившей свою мягкость и юную свежесть коже.

Яркие глаза—осколки иллюзий, не должно таких быть у шлюхи, тупая замыленность и все же такие яркие… ведь какая-то отчаянная надежда в наглых, вызывающе чёрствых взглядах иногда...жалкая и такая смешная…

Как понимает её он сейчас, пред смертным часом своим. Зачем вспомнил милую которой, зачем-то уже нет. Одинадцать песо ночь. Только жаль себя. Безумно жаль. Нет, он мужчина, он не должен.

Лишь насильно запрокидывает голову. Сжимает губы. Нос забивает слизью, вонью собственного немытого тела. Сколько их держали, несколько дней? Меньше, нет, куда как меньше.

Назойливый голос окликает раз за разом. Нет, все казненные слишком погружены в себя чтобы так могло получаться. Но окликает же. Именно его. Голос тот сиплый, даже не лишившийся природной бархатистости своей.

Приятный голос, хотя и подпортился, даже охрип, но силы своей не лишился. Таким как-раз-таки говорят богатенькие моты, напыщенные пасторы в церквях, жуликоватые актеришки среди пестрой ярмарочной толпы, выманивающие звонкую монету у простаков.

А еще знается, этот человек не кричал раньше, не весть откуда, но ведаю же. Этот не выманивал спасения для себя у жестокой судьбы. Не унизился в отличие от нас всех. А сейчас гляди ка, решил языками почесать, меня выбрал? Неужели близость смерти так скучна для него?

— Эй парень, язык проглотил что-л.? Гляди, волна то спешит к тебе?!

Все это издевательски так, фиглярски, весело. Молчать? Ответить? Поднимаю глаза на него. Совсем рядом оказывается. Смотрит в упор не мигая. Точно зрачками черными дырищу прожигает.