Закоулок

Евангелина Соседова

Закоулок

Каприс

Холод, щедро замешанный с поднимающимися с земли тяжёлыми испарениями, едва ли был способен связать на нагревшихся перепонках окон внятный глазам узор заиндевелых перьев, а может ссыпающихся в никуда членистых лепестков.

В помещении было накурено и дым куда как охотнее, стелясь под потолком бросал на гладкую полировку стола явно самим дьяволом вышколенные до самого что ни на есть фантасмагорического вида следы, неясные пока что тени.

Трогательно прерываясь на особо трагичных нотах плакала скрипка, звук её покачивал на колыбельных, развязных волнах невнимательную, уставшую публику. Но внимал музыке со всем возможным усердием единственный благодарный слушатель.

Ядовито-рыжий узел скрученных лощёным змеем волос изрядно поистрепался, женщина была уже далеко не юна, по крайней мере не так юна, как скрипач, терзающий струны в этот поздний вечер.

Но её красота была очевидна всем. Красота дерзкого осеннего цветка, которую сгубит первый же заморозок, первый же душевный надлом.

Яркие, синие глаза её лихорадочно сверкали на заострившимся лице. Совсем молодые той тайной, неистовой любовью к музыканту, чьей музой она себя мнила.

Чьи тонкие, обнажённые запястью так часто целовала, прикладываясь к пульсирующим синим венкам, проступающим под тончайшей кожей с жадностью стригоя и надеждой праведницы, лобзающей икону.

Иногда она яростно трясла головой, отчего рот её гневно кривился, сбрасывая с обнажённых плеч чужие, грязные ладони. Мужчин самых разных сословий и нравов сегодня набилось как сельдей в бочке и все желали найти на сегодня приятную, желательно женскую компанию и неблагопристойного веселья на дышащую смрадным телесным жаром липкую ночь.

Музыкант устало и блаженно прикрыл веками тёмные, совершенно ничего не отражающие глаза. Без живого блеска, подобные акульим, зрачки его чуть-чуть сузились.

Сия странность совершенно не привлекала внимание, он был подобен холодному озеру, столь же равнодушному и невозмутимому, столь же неинтересному на первый, и лишь на первый взгляд…

Из резного хрустального графина сцеживали последние капли водки. Её тяжёлый дух забивал ноздри, заставлял туманиться рассудок. Чёрные завитки волос музыканта слиплись и пристали к чистому белому лбу, поражая своим контрастом.

Юноша втягивал в себя этот малоприятный запах с каким-то упоением, все больше сгибаясь в пояснице, смычок едва-едва касался струн, рука устала, и запястье как казалось молодому мужчине вот-вот готово было раскрошиться на мельчайшие мраморные крошки.

Мелодия оборвалась, сладострастная улыбка едва тронула тонких и хищных губ скрипача при единственном взгляде на замершую женщину, чем-то похожую в этот момент на застигнутое лучом света ночное насекомое.

Отставив скрипку саму по себе надрывно плакать провисшими струнами, кавалер наконец потянулся к своей леди, что должно быть истосковалась уже, несколько упоительных часов следя за его виртуозной игрой.

Кончики их пальцев незаметно соприкоснулись. Свет загадочно мерцал в складках аметистовой газовой ткани, покоящейся в трогательных локтевых ямках и стекающей по запястьям вниз, практически к полу.

Тёмное шалбере осыпалась закатившимися за тень от стола звёздными крупинками- блёстками, пачкала капрон чулок, набиваясь в ажурные нити вышивки.

Музыкант подмечал даже подобные мелочи. Враз накатило раздражение, когда хочется ворчать древним патлатым волком на пустолунное небо.

Маетно было ему, совершенство уже раздражало, самая мелкая неряшливость выводила из себя, а естественные вещи, такие как липкий любовный сок на ладони и аромат, впитавшей за жизнь, не одну каплю духов кожи — откровенно говоря вгонял в меланхолию.

А она была счастлива сейчас, внешне исполненная достоинства и в самом деле готовая выполнять малейшую его прихоть. Пьяные и прокуренные голоса вокруг, резкие женские, похожие на вскрики чаек, всем их обладателям уже становилось невыносимо скучно.

Музыка имела власть, она придавала их вечеру толику осмысленности. Недешёвая еда, которую все эти люди пережёвывали под его музыку сыпалась из ртов и вряд ли могла утолить что-либо кроме телесного голода. Ох, как скрипачу это было знакомо, он сам пил свою музыку, вкушал её как хрустящий крупный ломоть хлеба…

Ах, если бы они знали, что и музыке иногда нужна пища. Внимание… и даже больше чем внимание.

— Анастасия, пожалуйста, пока выдалась минутка… — тон юноши казался чересчур капризным, он мог бы заставить её спасительно ощутить лёгкое сомнение, или же умилиться его порывистости…

Его неожиданно крупные для музыканта, но все же изящные пальцы завладели её ладошкой, потирая нежную внутреннюю поверхность.

Прошлись по линиям жизни и сердца, скользнули холодными ногтями по основанию её собственных, унизанных колкими кольцами с вспыхивающими в искусственном свету мертвящими бриллиантами…

— Анастасия, дорогая… Я не устану вам повторять, как благодарен той минуте, когда встретил вас и что наши судьбы крепко сплетены…моей музыкой.

Да, она разулыбалась его словам, оставаясь все такой же бледной, точно краски жизни покидали её с каждой минутой. Но глаза влюблённой женщины сияли все ярче, куда как ярче камней, украденных кем-то у неведомых богов вулканов.

Пошатываясь, Анастасия наконец обошла стол, на инстинкте потянулась к его инструменту, где сплавлялся кипящий накипью конский волос, гнала хлёсткую волну к грифу провисшая струна, издавая густой, басовитый звук «соль».

Седые прядки слабея и истончаясь выбились из причёски дамы пепельным пухом. Женская рука с вздувшимися суставами пальцев подрагивала, все сильнее сжимая его руку.

Мужчина с будто прилипшей к устам усмешкой вновь негромко позвал свою спутницу по имени.

— Моя милая Анастасия, что в этот вечер исполнить для вас? Лишь для вас, а не на потеху здешней публике.

Он ловко ухватил инструмент свободной рукой, притягивая его к своему колену, а затем потащил кверху. Привычным мостиком устраивая в уютной выемке плеча. Наслаждаясь благодарственным поцелуем, полным слепого, незаслуженного обожания.

Рот женщины был привычно влажен и послушно приоткрылся в ответ на его желание, затем, она торопливо призналась что устала, что ей так нужно попасть домой…

Тогда скрипач останется наедине с публикой, а она незаметно уйдёт, как уходила всегда, чуть приоткрыв тяжёлую дверь и ускользнув в ночь невесомым осенним призраком.

Только на этот раз она не вернётся из хоровода увядающих листьев… А он, исполнив своё обещание, наконец сыграет каприс и для неё.

Примечания:

1. каприччио или каприс- Каприччио (итал. capriccio — «каприз, прихоть», также каприс) — это инструментальная пьеса в свободной, причудливой форме, отличающаяся виртуозностью, сменой настроений, неожиданными музыкальными оборотами и быстрым темпом. Жанр позволяет композитору игнорировать строгие правила формы ради фантазии, часто используется для демонстрации технического мастерства исполнителя.

Основные характеристики и история жанра:

Происхождение: Возникло на рубеже XVI–XVII веков как полифоническая инструментальная пьеса, близкая к фантазии или токкате.

Эволюция: В XVIII веке каприччио стало сольной виртуозной пьесой (каденцией), а в эпоху романтизма часто сближалось с этюдом.

Особенности: Часто включает быстрые пассажи, скачки, «прыгающий смычок» (spiccato) у скрипок, яркие гармонические контрасты.

Кривая дорожка

— Я бы не советовал тебе, даже шутки ради, пытаться прыгнуть прямо в середину, — с предельно серьёзным лицом посоветовал мне мой не менее пьяный, как мне тогда казалось, приятель.

— Расшибёшься, костей не соберёшь. А достать мы тебя уже не сможем. Это будет так, если ты окажешься среди подходящих людей. Я серьёзно говорю — так уже бывало. Люди по глупости падали туда и не могли выбраться самостоятельно. Это тропа такая.

Я скосил глаза на говорящего, поморщившись от слишком резкого, визгливого голоса моего сегодняшнего собутыльника. Вот гонит, то ли насупив кустистые чёрные брови.

По лицу видно, что гонит, как и то, что его мамка точно подгуляла с кем-то с прославленного бахчами Таджикистана. Да и сам Сашек, как представился тот, горячего нрава, в чем я успел убедиться сразу же после знакомства, чуть не заехав тому в нос за предъявы.

Потом разговорились более-менее, он нормальным показался, и вот мы здесь.

— Это здесь, — указал он на проулок, как раз в трёхстах шагах от ларька, где у нелюдимой женщины неопределённого возраста можно запастись куревом. Об том сам Сашок мне тут же и поведал.

Я поддержал идею, будучи только за, меня нещадно ломало по этой теме.

Сам проулок был достаточно широкий, такой, чтобы в нем могли развернуться две колымаги вроде моей. Только если бы дорогу с двух сторон не ограничивали канавы, скрытые сейчас от глаз прохожих бетонными блоками.

Как я успел заметить, одна из канав, блестящая поверхностью застоявшейся воды, как ни странно чистой поверхностью между прочим.

Ни мусора в ней, ни пакетов ни утопленных дохлых кошек на крайняк не наблюдалось и в которую я ещё, следуя природной склонности запустил окурком от последней сигареты в моей пачке. А канава была к тому-же, при всей своей узости по видимости довольно глубокой.

Того и гляди на дне мелькнёт что-то живое, рыба типа, ага. Место же, которым пугал меня чувак, с которым я познакомился пару часов назад и впрямь выглядело запоминающемся.

Если разбить проулок на части, то мы бы стояли на его второй четверти, как раз у левой границы круга, граффити; спирально закрученная лестница, хреново прорисованное на самом деле.

Что-то вроде гипнотизирующей спирали кем-то намалёванной дешёвой краской частично на асфальте, частично на стенке горелого гаража.

Давнишний рисунок.

Тут только придурок ошибся бы! Всё напоминает спираль.

Неясно, где начинается, если бы не железные штыри, воткнутые в асфальт, изображающие перила от лестницы. И то, лестницы, похоже, для каких-то гномов, не для людей.

Самая длинная палка едва достигает моего колена. Всего их штук восемь, словно частокол, вогнаны в асфальт, вбитые так, что кое-где он даже растрескался, кусками развалился, а из земли вовсю прёт трава, тянущаяся навстречу солнцу. К свету тянется, гляди-ка!

А самая короткая палка- тщательно вбитое железное полукружие уже в самом рисунке, отделяет первую ступень от остальных, ближе к центру круга ограничивает, чуть заступая за линию спирали. Да и рисунок цветной, коричневой краски из баллончика явно не пожалели.

Только вот художник, похоже, рукожопый — тут ничего не сделаешь. Перевожу взгляд на Шурика, с трудом ворочая распухшим от многократных возлияний языком. Мямлю

— Заливаешь, — смеюсь, представляя ситуацию. Ему бы книги писать с такой фантазией. — И кто же эти подходящие, по твоему мнению?

На что мой новый приятель отвечает нецензурным выражением, вызывая смех у обоих. Он продолжает изливать свои придумки.

— Присесть, штыри перебирать, дойти так даже до того штыря, что в асфальт утоплен и всё случится, — и всё. «Туда» попадёшь. Если, конечно, подходишь.

— А если кто-то на него поссал? Кто-то, кто тебе эту историю втирал? Вон туда, прямо в трубу залил, тип давай, ага? — с превосходной логикой, едва работающей сейчас, я с ехидцей осведомляюсь.

А потом, какого-то чёрта, присаживаюсь, задирая пятки, с трудом сохраняя такое положение и равновесие, ухватываю за ржавый крайний штырь (ржавчина пачкает ладони, кожа неприятно свербит) и перебираю каждый в руках пробираясь на корточках к забитой так, что лишь край выпирал, трубе.

Внутри ржавой трубки как ожидалось, оказался мусор. Окурки, пластиковая палочка от чупа чупса и ещё невнятная мелкая дрянь. Хлопать со всей дури по земле я не собирался. Так, дурковал.

Потом, все что я вспомнил, — шаги моего нового знакомого сзади и болезненный, до белых молний, распарывающих виски, удар по голове. Потом чужая рука распирает, натягивает карман моей куртки.

Вытягивает мобильник, с матом грубо откидывает прицепившиеся к чехлу ключи, да так что и мою руку царапает. Ключи от дома звякают об асфальт, который уже приласкал мою физиономию, и зрение само собой милосердно гаснет. Лошара.

Прихожу в себя, когда уже почти угасает вечерний свет, скребу пальцами по земле, цепляюсь за что-то металлическое, последняя труба, ага. Так тебе и надо! Поливаю и себя, и его отборными матами.

Со злобой ударяю кулаком об асфальт, да так, что кажется и краска подмокнув от крови, что с башки натёкла, прилипает к коже на сгибе ладони. Боль при движении жестоко прошивает тело, отрезвляет, ещё и по рёбрам получил. Заслужил.

Привстаю медленно. Тащит вперёд, почти теряю равновесие. Неверные шаги. Прямо в круг, первая ступенька, рисунок. Отмечаю про себя, вторая нарисованная ступенька проваливается под ногой, выемкой в асфальте, что за хрень, от неожиданности спотыкаюсь, следующая!

Глубже, ударяясь боком о твёрдую стену. Такую же серую как и все вокруг, даже серее, чем асфальт, адски холодную.

Странный камень бликует, стремительно, до простреливающей в виски боли, поворачиваю голову, на дороге растянулся скрюченный чёрный силуэт, большой для лежащей собаки, не помню поблизости собаки, собачников так же не видел.

Всё произошло так быстро. Да человек это… Это же… Кричу, срывая голос, куда-то бросаюсь в панике, спотыкаясь, почти срываюсь с узкого скользкого карниза, мелькают коричневые, цвета дерьма ступени.

Удачно валюсь спиной на самый край этой же лестницы. Чудом не ухнув вниз, в темноту, противную, должно быть. Скользкую как гадины, душную. Ступени впиваются в бока, больно давят, но под пальцами разъезжаются как глина, омерзительно. Мне ещё никогда так противно, мутит, словно бы от похмелья. Но все куда хуже. Намного хуже!

Не хочу! Не хочу подниматься наверх, видеть это. Спину, мою грязную футболку. С позавчера ношу. Глюк. Может, я просто ужрался в хлам и лежу в баре, удобно положив щеку на горсть смятых салфеток, вытащенных и использованных… Да плевать!

Приподнимаюсь, встать-то сил нет, ползу на четвереньках. Ползу, пачкая свои штаны, а спиральная лестница длинная, под сильным уклоном, расширяется книзу, заполняя, как я понял, центр рисунка…

А казалось мне, она не такая и длинная. И не видно что в темноте. Пытаюсь встать, а ноги снова… ступени мягкие, скользкие… глина как она есть…, а упрёшься рукой или ногой — холоднючий камень… То же самое и со стеной.

Будто бы именно я делаю все это реальным, когда смотрю на это вот. Поднимаю несмело взгляд, не знаю, расширены ли от ужаса мои зрачки, совсем не слышу своего частого дыхания… А в глаза свет, лазурный, словно небом над морем плеснуло.

Ступеньки лестницы разделяются, открывая ещё более коричневый камень, до черноты, весь в трещинах, тёмных, глубоких, как та канава где-то в другом месте, а сами ползут на стены, нависают над головой уже через пару шагов по этому, уже твёрдому исподнему лестницы, без шуток, подобно арке над головой… чёртовой арке из ступеней. Там я их и увидел. Всех.

Точно из тёмного подъезда выхожу… с вывернутой лестницей… По лицу веет этим невозможно синим, тёплым светом, как листком сухим проведёшь по коже. Ломко, приятно. Капельку царапающее прикосновение. Такой вот странный свет. Такое место.

Жмурясь… это слишком смелый очередной шаг, даже вскрикнуть не успел, неожиданно теряя твёрдую опору под ногами. Падаю на что-то душистое, мягкое… цветущие травы, лес… Да, лес внизу!

Настоящий лес, утопленный в синем мистическом сиянии. Не отвожу потрясённого взгляда от пышных крон. Пытаюсь все это осмыслить, пока с трудом. Другие не могли выбраться самостоятельно. Переломанные, едва живые.

Падали и разбивались. Наступали прямиком в середину. Угодив в ловушку, никогда не видели этого чуда. Я ловлю себя на том, что впервые за вечер улыбаюсь. Пусть все что угодно, даже если бы я умер. Это зрелище того стоило.

Тяну к лесу руку…

И вдруг распахиваю глаза, бездумно уставившись на проржавевший обод трубы, вбитой у самого начала тропы.

Допрос

Полумрак и сахарно- белые полукружия увитых госпожой-метелью ажурных спинок. Далёкое свечение стынущих без солнца небес над безликими громадами многоэтажек.

Слишком затянувшееся прогулка позволила тогда в полной мере замёрзнуть и увидеть город именно таким.

Неприветливым и грозным к тем, кому не нашлось места в тёплых, заботливо оснащённых узких комнатках.

А только совсем недавно…

Казённые стены, воняющие плесенью и мокрым кирпичом то смыкались, то вновь расходились, тревожа больное сознание, они, пропитавшиеся точно губка страданием, агрессией и виной таились там, за побелкой и душевой плиткой.

Кирпичи их отирались бурыми, цвета старой крови боками друг об друга, нетерпеливо осыпалась на тонкую шкурку побелки вздыбленная пережжённая глиняная шерсть, — заставляя похрустывать и пучиться шершавые обои по другую сторону…там у входа.

Полумрак допросной сам по себе высасывал последние силы, оскаленной пастью вгрызался в дрожащие от напряжения вены, алкая живого.

Всё ещё живого… Вопросы, вопросы. Доказательства и пристальные, обвиняющие взгляды. Как выдержал, взамен угнездив у самого сердца колючее, не отпускающее страдание.

Фантомную загнанность того, другого. Он, до сих пор околачивался где-то в этом же городе. Непойманный, ничуть не похожий на того запуганного воробья, вдруг сбитого промокшей от совсем недавно пересечённого, да невозвратного брода кошачьей лапой.

Лавки лакомо светились в темноте, где-то там, за ними фривольно льнула к земле темнота, которой было все равно, кого пригреть в своей обширной утробе.

Его, незнакомца, так схожего внешне лишь. Не его вовсе, одного из хищников, чья участь от века делить с ней, с холодной темнотой слишком просторное ложе.

Такое могло случиться с каждым, верно. Не знающим тонкостей, ловящего неподготовленным разумом стрелы обязательных наветов. Стрелы, пронзающие в нужных местах, так как лучник, пустивший их через чур усерден в своём рвении.

«У нас есть твоё тело и мы можем делать с ним, что захотим. Мы сможем поймать твою душу, чтобы оставить тело себе.»

Вот что говорил чужой взгляд.

Век назад, сейчас и дальше, они останутся неизменными в своём рвении вырвать нужные слова из сжатого страхом горла.

Глядя на следователя он видел палача, что лишь разминался, демонстрируя свои пыточные инструменты, как кокетливая женщина отодвигает полу одеяний, являя пылкому взгляду точёные лодыжки…

Только вот вместо мелодичных женских смешков и откровенных взглядов ощутим этот неумолчный скрежет жерновов неприветливых стен.

Бросив последний взгляд через крупинки снега, парящие в воздухе он развернулся и ушёл прочь, наконец-то отпустив от себя мерзкое воспоминание.

Взгляды на людей

«К моей заметке о рассказе. Прошло достаточно дней, чтобы написать его…»

Она сидела впереди меня, я не очень хорошо помню, как она выглядела. На самом деле я выбрала её чисто случайно. Я искала человека, на которого обычно никто не обратит внимания.

Женщина средних лет. Не слишком старая, чтобы источать специфический запах забродившего, отвратно сладкого пота.

И, к сожалению, она уже не была способна вызвать у меня симпатию, некий интерес, мечты о раздельных восторгах юности.

Вспоминается, что на ней был бесполезный сейчас, в эту пору, берет: выцветший, малиновый оттенок, крашеная шерсть. Вдобавок сплошь покрытый катышками и перхотью.

Вещица, скажу прямо, безвкусная вещица. Ветер уже вовсю протягивал свои многочисленные руки, хлёсткие прикосновения его вызывали стойкие ассоциации с ощущениями после многочисленных пыток.

Когда-то, что может ощущать боль, уже отмирает, так сказать за ненадобностью и остаётся только это смутное чувство.

Казалось, — женщина, а она сидела ко мне полубоком, нахлобучила эту вещицу скорее по привычке. Не вполне осознавая того, что она делает.

Берет, впрочем, был данью прошедшей не так давно эпохи. Его положено было носить.

Стигматами выступило на памяти, да так, что не проглядишь. Лишь можно осторожно огибать мыслями священный рубец, если мне было бы позволено уточнить.

Моё внимание увлекло её почти лисье лицо. Вздёрнутый, острый нос. Большие, широко открытые глаза. Они не были запавшими. Не тонули в глазницах, лишь опускались уголками книзу, тяжёлые веки прикрывали их. Женщина казалась внимательной.

Её ничто не могло уже заинтересовать. Я старалась проследить направление её взглядов. О, она смотрела в никуда.

Только я чувствовала в незнакомке ещё что-то, нечто иное. Пожалуй это можно назвать жизнью. Моя случайная пассажирка словно светилась таким на фоне окружающих. И с каждым мигом все больше. Не думаю, что она могла узнать несколько случайных моих взглядов.

Неприлично подолгу смотреть на людей. Долг надлежащего, праздного или нет… внимания в том, чтобы уделить ему не более семи, восьми секунд.

А открытый интерес является уже своего рода социальным флиртом или даже вызовом, что возможно равно по значению. Даже если человек имел в виду совсем иное, он все равно пытался бы понравиться или напугать.

Также можно было приметить пару ямочек на щеках женщины, смешливая? Лёгкая в общение? Наследуемый признак, незаметно располагающий к себе. Губы, сжатые в тонкую полоску, отнюдь не пухлые.

Это было бы перебором. Торчащие из-под берета короткие, оттенка горького, подтаявшего шоколада пряди. Они слабо вились, полностью закрывая шею, цепляли кончиками светлую куртку.

Она бы могла быть одной из бывших служащих. Она могла бы быть счастлива в браке и просто иногда мечтать о теплом солнце, о том, как доверит его лучам неловкое тело.

Чтоб сотворить мне с ней превращая случайную попутчицу в персонажа чудной истории. Как я её вижу? А вижу её той,

что заботится о последних в мире драконах.

Покрытую пеплом, царапинами от цепких когтей под своей курткой. Вижу, как она берет драконье яйцо в грубые, большие ладони, покачивает им из стороны в сторону. Словно просит наконец проклюнуться.

Вижу, как бесстрашно она смотрит на уже повзрослевшее чудовище, нависшее над ней, рычащее, капающее вязкой слюной. Протягивает руку, заставляя то вздрогнуть и распластаться по земле в привычной покорности. Может и напишу иную историю о ней. Но чуть позже.

Ссылка

Чуждый мир, мир, с которым у него была своя странная связь.

Обыкновенный городской сумасшедший, верил, что его письма адресату доставляет самый скорый на ногу почтовый, — сам огонь.

Не даром он так деликатно подпаливал исчёрканную рунами бумагу, заставлял значки становится более глубокими, въедаться в бумажные волокна под редкими синими вспышками на самых кончиках пламенных языков.

Под чадящим вонючим дымом, что только изредка пах как-то пряно, именно сгорающей бумагой и полынью.

Мужчина только смеялся, торжествуя, представляя, предчувствуя, как кому-то в руки сейчас спланируют чёрные огрызки пепла с продавленными на них символами.

Невесомые пушистые пепелинки, крепче стекла и железа, которые остаётся только сложить как увлекательный пазл… Прочесть.

Ухмыльнётся, может быть. Он же знает…как? Это единственное, что беспокоило. Хотя его невидимый адресат умён. Нельзя сомневаться в его дальновидности и опытности.

Забывшись, он бранится. Затем слезно скулит, распалив себя, мол отпустите уже, я не виноват, что все так вышло. Это так же неизменно как яркий голубой цвет неба над головой. Ночью да, темно, приходят тучи, приходит вездесущий дым и смог, но неизменно. Синее, не привычное ему изумрудное, чуждое только колос— солнце покачивается туда-сюда. Что толку безвольно сотрясать воздух.

— Ты! Ты, наперсник, ученик, тот, кто внимал так жестоко преданно, получишь ещё одно послание, без сожаления отданное всепоглощающему рыжему зверёнышу пляшущему на тоненькой витой, уже отвердевшей углём, нити.

В неровных строчках жарко корчится червь, жалкое, какое все жалкое, ни капли интересного для воплощённого ублюдка, который даже не смеет взглянуть на звезды.

Он лишь чувствует, может часами стоять напротив того, к кому тянется всей своей сущностью, вновь и вновь бессильно сжимая кулаки.