Вся правда о Футтауне, штат Нью-Йорк

Наконец, добрались до магазина. Супермаркет. Полки ломятся от товара. И непродовольственные и продукты. Мерцают пестрые ценники и ярлыки. Я купил жвачку за $0. 99 и сок, точнее сок в кавычках – жидкость голубого цвета за $1. 62, на этикетке так и было написано – Not fruit juice. На самом деле мне нужней были тетрадь и щетка для обуви, но они стоили $4. 5 и $3. 99, я посчитал – они того не стоят. Ребята приобрели какую-то ерунду – очередные поильники, бейсболки с пропеллерами, совершенно ненужные вещи. Тетрадь попробую взять в Staff Room, там лежит несколько, нужно спросить у Бекки. Все мои затраты за день составили где-то тысячу наших рублей. Если учесть, что примерно столько я зарабатываю здесь за день, то, наверное, это нормально. Правда, теперь у меня совсем не осталось налички.

Кроме нас по супермаркету слонялись только дряхлые старушки. С верхом набивали телеги, потом выкатывали их на парковку и перекладывали в багажники матерых – выше человеческого роста – джипов. У нас на таких ездят только чиновники и бандиты. Бабушек из-за руля даже не было видно! И ведь хватает пенсий на такой транспорт. Или… какая пошлость…

После супермаркета отправились на ярмарку, где и должны были встретиться с Кларками. Прошли еще один супермаркет, аптеку. На улице по-прежнему не было никого. Тихо курчавились зеленые деревья, осеняя тротуар шелестящей тенью; проезжали редкие автомобили. Вдруг один из них – очередной внедорожник, черный и блестящий, как начищенный сапог, – тормознул на перекрестке и преградил нам путь. Стекла медленно опустились.

Из салона выглядывали незнакомки.

– Привет, ребята, – заискивающим тоном произнесла сидящая впереди блондинка. Вероятно, самая бойкая.

– Привет, – ответил Спенсер.

– Гуляете?

– Ну, – Спенсер посмотрел по сторонам, – да!

Девушка сняла солнечные очки и выставила руку в окно:

– Такое дело… – протянула она тонким невинным голоском, – мои родители уехали к родственникам, сегодня ночуем с подругами одни, – она жалобно скуксилась, завела руку за голову, оголив гладкую белую подмышку, – боюсь, нам будет очень скучно, – и обиженно надула губки. – Не хотите к нам присоединиться?

– Э-э-э, – Спенсер задумчиво почесал затылок, – нет, боюсь, мы не сможем вам помочь.

– Почему? – удивилась девушка.

– Мы скоро уезжаем из Футтауна.

От разочарования все наигранное медленно сползло с миловидного лица девушки. Теперь там читался лишь один вопрос: что это за придурки? Она спросила:

– А кто вы, собственно, такие?

– Мы туристы, – буднично ответил Спенсер, – путешествуем по Соединенным Штатам.

– И как же вас занесло в Футтаун? – удивилась девушка.

– Нам сказали, что это неплохое место для туризма!

– Вас обманули! – крикнула девушка, дала по газам, и машина, рявкнув глушителем, умчалась.

– Чего они хотели? – спросил я у Спенсера, глядя в сторону мельчающего джипа.

– Хотели… с нами переспать.

– Серьезно?

– Абсолютно! – сказал Спенсер, поддев пальцем козырек бейсболки.

Но я так и не понял, шутил он, выдавая желаемое за действительное, или говорил всерьез.

Ярмарка не была каким-то значительным, масштабным событием в жизни Футтауна. Лотков – по пальцам пересчитать. Торговали цветами в горшочках, раскрашенными камнями, вязаной одеждой и всяческими безделушками ручной работы. Очередная возможность для жителей городка сделать бизнес. Покупатели топтались у прилавков, восхищенно ахали, держа в руках очередную поделку, но ажиотажа не было. Точкой семейства Кларков заведовали Марта и Иден. Они продавали перья страусов, веера из перьев страусов, метелочки для смахивания пыли, плюмажи, украшенные плюмажами шляпки. Наиболее тонкая работа – изделия из пустых яиц: кареты, с прорезанными в скорлупе оконцами и дверями. Яйца отправляли в соседний штат, где над ними трудился специальный мастер. Все это продавалось по баснословным ценам. Яйца сами по себе тоже стоили дорого, должно быть по этой причине мы сами их ни разу не ели.

Для привлечения покупателей возле прилавка Кларков был сооружен вольер, где стояли два страуса. Клетка пользовалась успехом среди детей, которых набралось у решетки человек пятнадцать. Страусы озадаченно моргали длинными ресницами. Вдруг один из них по-змеиному изогнул шею, потом резко распрямлял, будто проглотил шест, потом по шее пробежал пузырь, будто удав проглотил поросенка, и раздался оглушительный утробный звук, будто тысяча львов разом проснулась в пещере. Мелюзгу как ветром сдуло. Они с визгом и криками разбежались. Но тут же, еще более завороженные, взбудораженные, снова стянулись к клетке:

– Ты видел? Как он это сделал? Не знаю! Эй, давай еще раз!

На ярмарке не было никаких кассовых аппаратов и чеков. В 18. 00 все стали сворачиваться, приехал Ллойд, и мы тоже засобирались. Страусов везли в высоком крытом прицепе. Засек, что дорога до лагеря действительно занимает пятнадцать минут.

После ужина я сходил на рыбалку. Прямо у берега поймал неплохого басса, потом пошел в Staff Room, отправил письмо Лине. Она скоро выезжает. На душе моей неспокойно.

***

Еще один день прошел. Прополз. Бульдозером. Тяжело и тихо. Хронометром использую жвачку. Вкус пастилки закончился – значит, полтора часа минус, беру следующую, начинаю новый отсчет. Иначе ориентироваться во времени невозможно. По ощущениям прошли минут сорок, глядишь на часы – всего-то три. Время заволакивает, и ты вязнешь-вязнешь… Иногда кажется – ты уже муха в застывшей янтарной капле.

Сегодня был сам не свой. Не мог работать, говорить, есть, только и думал о прилете Лины. Думал, что вот-вот она будет в нескольких часах езды от меня, а я так ее и не увижу, не смогу встретить, обнять, сказать все, что чувствую, и она улетит на долгих три месяца в Северную Каролину. Это было невыносимо. Хотелось вырваться отсюда, найти ее, украсть, сбежать вдвоем и быть свободными. Но просто так из лагеря я и шага сделать не могу, не то, что куда-то поехать. Смешно теперь вспоминать переписку с Беккой. Далеко ли от лагеря до океана? Сколько занимает дорога в Нью-Йорк? Бостон? Сама наивность.

Весь день ходил понурый, не было сил улыбаться. Думаю, Джону это не понравилось. Вдобавок опоздал на ужин. Все ждали одного меня, долго кричали имя, а я лежал на кровати в комнате, разглядывал стены и ничего не слышал.

Интересно, они видят, что что-то пошло не так?

Вечером, когда я сидел за компьютером, Джон зашел на веранду, бесшумными шагами приблизился ко мне и положил на плечо руку:

– Как ты? – спросил он вкрадчиво. – Все в порядке?

– Да, – ответил я, – все в порядке, спасибо.

(Про Лину они ничего не знают).

– Хорошо, – сказал Джон. – Это тяжело, когда все говорят на чужом языке. Но я рад, что ты приехал так рано. Знаешь почему?

– Да, у нас ведь очень много работы…

Джон кхекнул и сощурился:

– И это тоже, конечно… В твоей анкете написано, что одна из твоих целей – выучить английский язык? Здесь ты это получишь! По моему мнению – нет лучшей школы, чем общение с детьми. Ты должен общаться с детьми, когда они приедут. А сейчас – эти дни – это отличный шанс попрактиковаться в английском с ребятами, и я думаю…

И он еще что-то говорил, а я кивал, внимая. Но постепенно его слова отдалились, звучали волнообразно и приглушенно, не нарушая меланхолического течения моих мыслей. Не знаю, сколько раз ему пришлось повторить, прежде чем я понял – он от меня чего-то хочет. Джон спрашивал, довольно резко:

– Так ты уже читал ставманиол?

– Staff money all? – с сомнением выговорил я.

– Да.

– Вы о контракте, верно? Да, я получал копию.

– Нет, – сказал Джон, отстраняясь, скрещивая на груди руки, – ставманиол. Большой документ, содержащие очень важные директивы.

– Директивы?

Я стал судорожно перебирать в голове ворох бумаг, которыми нас завалили в Хаттимиле, но ничего похожего не попадалось.

– Кажется, я не понимаю, о чем идет речь, – признался я.

Джон смотрел насуплено и серьезно.

– Как же ты собираешься работать с детьми, если не читал ставманиола? – спросил он раздраженно.

«Какой, к черту, ставманиол?» – ответно раздражаясь, подумал я. Может быть, он имел в виду один из тех файлов, которые прикрепляла к своим письмам Бекка?

– Послушайте, – обратился я к нему, рассчитывая все прояснить, – все документы, которые нужно было обязательно изучить, я видел. Но того, о котором говорите вы, не помню. Если хотите, вечером я пересмотрю все еще раз.

Джон вздохнул, сказал: «Я принесу его», – и вышел.

Мне было жаль, что я огорчил Джона. Но с другой стороны – неужели он всерьез полагает, что со всей канителью, которой, в конце концов, обросла эта поездка, у меня было время до просматривания каких-то второстепенных документов? В многочасовых попытках выстоять очередь за заграном, в изнурительных ночных дежурствах возле здания ОВИРа, покрытого декабрьским снежком, в заполнении всевозможных форм для поиска работодателя и получения визы, от анкет, доказывающих, что дома меня будут ждать, до справок, что у меня наличествуют все прививки. И все это на фоне непрекращающейся учебы. Представляет ли Джон размах священнодействий, предшествующих приезду сюда? Сомневаюсь. И не думаю, что ему это интересно.

Мы уже были в комнате и собирались ко сну, когда он явился. И притаранил с собой целый талмуд. На главной странице значилось: Staff Manual /Руководство для персонала/. По лицу Джона лодочкой плыла тихая улыбка. Он сказал:

– Джентльмены, сегодня обнаружилось, что Андрей не читал Staff Manual, – Джон тряхнул увесистой кипой бумаг, и тут же она с хлопком упала на полку рядом с моей кроватью, – я прошу помочь ему, если у него возникнут вопросы.

Выяснилось, что Спенсер и Роб сами этого мануала в глаза не видели. Джон моментально вышел из себя, улыбка-лодочка попала в шторм и перевернулась:

– Как вы будете работать в нашем лагере, если не читали Staff Manual? Я очень-очень раздосадован сегодняшним вечером! Надеюсь, к утру каждый из вас прочтет Staff Manual и поймет, насколько это важно! – он развернулся и громко закрыл за собой дверь.

– Спасибо тебе, Андрей, шикарное завершение денечка! – поблагодарили Спенсер и Робби.

Мы разделили Staff Manual на три части. Теперь лежим, читаем. Я глянул мельком – лабуда какая-то насчет того, что нельзя позволять детям гнобить друг друга, и самим над кем бы то ни было глумиться. Вообще-то хорошо, что Робби и Спенсер это прочтут, они, похоже, не в курсе.

Ничего себе! Здесь, в этом руководстве, за которое мне выговорил Джон, там куча всяких скучных, но, наверное, нужных в лагере правил, а в одном из разделов, на котором я сразу остановился, чтобы сделать запись, черным по белому написано: каждый работник может в любой момент покинуть лагерь! Зарплата в этом случае выдается ему за отработанное время. Cool! Я могу уйти в любой момент! Чуть светильник с полки не смахнул, когда от радости подпрыгнул. Жду ни дождусь, чтобы поделиться этой новостью с Линой. Вообще, я все придумал – скажу ей, чтобы ждала в Нью-Йорке, а я уеду из лагеря, мы встретимся, а что делать дальше, потом решим. Уже вместе. Нужно ей срочно написать об этом.

Утром позвонил в ижевский Хаттимил, сказал, что хочу уйти из лагеря, что это соответствует их правилам, ответили – это невозможно. Если меня и отпустят, то только обратно в Россию. Еще придется выплатить неустойку – деньги, которые лагерь заплатил за меня агентству. Вас кто-то обижает? С вами плохо обходятся? Что тогда? Ребята, не ищите приключений. Вашу визу аннулируют, вас депортируют. Оно вам надо? Подпортите себе историю, в следующий раз не только в США, вообще никуда не пустят!

А я уже отправил Вере письмо, спросил, сможем ли мы у нее устроиться, если решим с Линой сорваться из своих лагерей.

Теперь жалею, что поднял шумиху. Хаттимил начнет что-нибудь разнюхивать, свяжется с директорами, они насторожатся. Хотя до сих пор моя судьба не особенно интересовала агентство, так что…

Нью-йоркский офис, кстати, не работал потому, что я прилетел слишком рано – в мае. Они же, из экономии, открывались только в июне, подстраиваясь под основной наплыв своих клиентов.

Cкоро снова эта работа. Да черт с ней. Только опять эти завтрак, обед и ужин с семьей Кларков и моими коллегами. Почему же они мне не нравятся? Я еще не разобрался. Но они искусственные. Все их счастье, все их улыбки, все их шутки – все ненастоящее. Зачем им это? Наши совместные трапезы для меня настоящая пытка. Но их-то точно не будет через полторы недели. Только как представлю, что приедет еще шестьдесят Спенсеров и Сью – оторопь берет.

Почему же Лина ничего не пишет? Я так по ней соскучился. А вечером, наверняка, опять будет занят компьютер.

27-е мая.

Отправитель: Кравцова Лина

Получатель: Столбов Андрей

Привет, Любимый! Только сейчас добралась до компа. Не могу без тебя.

От лагеря у нас шок. Деревянные хибары, никаких удобств, я на программе «остаться в живых». До сих пор не понимаю, что происходит, просто сон. Много девчонок из России – восемь пока, так что не пропаду, не волнуйся. Когда таскала свою сумку, всю руку оттянула, теперь болит. Никто не помогал даже. Как ты? Мне плохо без тебя, а еще так долго… Напиши скорее! Может, мы как-то созвонимся? Ждут компьютер. Пиши мне скорей. Целую.

27-е мая.

Отправитель: Столбов Андрей

Получатель: Кравцова Лина

Привет, моя радость! У нас тоже для детей и нас деревянные хибары, с двумя душевыми и туалетом, а больше ничего, только нары да полки. Мы пока живем в доме директора – тут, конечно, все удобства.

Что-то странное у меня с настроением, то кажется, все будет нормально, то резко тоска находит…

Здесь у нас невыносимая жара. Работать сложно, но приходится. У вас штат еще жарче, вроде бы даже снега не бывает зимой и океан неподалеку?

Я не знаю, как нам встретится раньше, но знаю – все будет хорошо. Помни об этом. У вас дети уже приехали? Как девчонки? Пиши! Люблю тебя!

29-е мая.

Отправитель: Васильева Лина

Получатель: Столбов Андрей

Милый, ты чего так мало написал? Я хочу тринадцатое августа быстрее, ты просто представить себе не можешь, куда я попала. Тут вообще ничего нет! Здесь все ходят, улыбаются, мне противно. Мне плохо без тебя, не могу привыкнуть, а еще так долго. Напиши побольше! Может, мы созвониться как-то сможем?! Жду письма. Целую. Пока!

***

Мы осваивали очередной завтрак. Сью что-то тараторила Бекке. Та шмыгала раскрасневшимся носом и комкала одну за другой влажные бумажные салфетки.

– Ох, как же я не люблю болеть, – просипела она, закинула в рот горсть пилюль и запила чаем.

Бекка встала, чтобы убрать таблетки, и ее желтая футболка провозгласила: Lithuania.

– Литва? – удивился я.

– Да, – ответила Бекка.

– В чем дело? – всполошился Роб. – Андрей, ты не любишь литовцев?

– Да нет, – ответил я, – кажется, это они нас не любят.

О литовцах я знал немногое. Но по месту рождения мне был известен один эпизод. Советские террористы – отец и сын Бразинскасы – угнали пассажирский самолет Батуми-Сухум. Во время захвата была убита девятнадцатилетняя стюардесса Надежда Курченко, воспитанница ижевского интерната. Ее именем в нашем городе назвали одну из улиц.

Террористов скрутили, когда самолет сел в Анкаре. Но турецкие власти не выдали их Советскому Союзу. За совершенные преступления они отсидели всего два года. После освобождения перебрались в США, получили вид на жительство и обосновались в Калифорнии. Старший Бразинскас дожил до глубоких седин. Издал автобиографическую книгу, его приглашали на телевизионные интервью. Неизвестно, сколько бы еще он протянул, пересчитывая вечера в своем блаженном сенильном полоумии, если бы в один из дней его не укокошил бейсбольной битой собственный подельник-сынок.

– Так вы бывали в Литве? – спросил я Бекку.

– Да, – сказал она, – года два назад. Мы с кузиной путешествовали по Литве, Латвии, даже посетили Россию.

– Вы были в России? – удивился я. За все дни она и словом не обмолвилась об этом! – А где именно?

– В Санкт-Петербурге.

– Вам понравилось?

– Даже не знаю, там было жутко холодно, – поеживаясь от воспоминаний, сообщила Бекка.

– Когда же вы ездили?

– В январе.

«В январе, – разочарованно подумал я, – зачем строить планы на Россию именно зимой, если первые ассоциации со страной: снег, Сибирь, морозы?» Впрочем, для человека, запивающего противопростудные снадобья чаем со льдом, в этом, наверное, нет ничего алогичного.

Уже больше недели я жил в лагере. В коллектив за это время, мягко говоря, не влился. Мы были слишком разными, к тому же я не владел английским. Приехав лишь с базовым его знанием, я был уверен – этого хватит, чтобы добраться куда следует и не заблудиться. Я и не предполагал, с какими трудностями столкнусь после. Без полноценной речи личность меркнет, растворяется, как краска в уайт-спирите, теряет себя. Тяжело быть взрослым человеком со словарным запасом ребенка. Не выходит из такого ни хорошего слушателя, ни рассказчика – ты не понимаешь, что тебе говорят другие, и собственные мысли доносишь искаженно, сбивчиво, медленно. Постепенно тебя перестают слушать, тебе перестают рассказывать – ты просто остаешься один. Но они не оставляют тебя в покое, теперь ты вроде как чужак – белая ворона. Тебя пытаются зацепить, придраться к тебе, подколоть.

Прекрасно осознавая, что нужно хорошо клеваться, чтобы не быть заклеванным самому, я и этого делать не мог. Шутить в ответ не получалось. Дать адекватный отпор зубоскальству, совершенно не владея палитрой интонаций, не зная шкалы ругательств, оказалось непосильным – подбирая крепкое словцо, я не улавливал его градус и был как неумелый повар: то недосаливал бульон, то превращал в мертвое море. Да и как же тут угадаешь? Стоит Спенсеру сказать гадость, и все молчат, будто он ни выдал ничего такого, стоит мне угостить Спенсера одним из его же собственных оборотов, Роб и Сью принимаются неодобрительно гудеть, будто я перегнул палку. Я все ощутимее чувствовал неприязнь с их стороны, поначалу она проскальзывала лишь в мелочах, но со временем приобретала все более отчетливые черты. Между мной и другими поднималась стена, а может быть, разверзалась пропасть. И если пропасть, то иногда мне казалось, что я стою уже на самом краю.

О наших отношениях Кларки ничего не знали – работали мы все вместе, прикидываясь дружной командой, день за днем убирали trash, garbage, litter и rubbish /мусор/. На этот раз наводили чистоту в домиках – подметали полы, протирали пыль. Говорят, совместный труд сближает, в случае со Сью все было c точностью наоборот. Она изводила меня с самого утра. «Подмети здесь, вынеси мусор, передвинь стеллаж!» При этом Сью как будто забывала, что кроме нас двоих в домике находится еще три человека. Я был совсем не против того, чтобы ей помочь, но она не просила о помощи, она указывала мне, что делать. Не знаю, кем она себя возомнила, только я всерьез забеспокоился, что следующий стеллаж передвинется ей на ногу.

Спенсер и Робби явно считали Сьюзан симпатичной. По американским меркам она, наверное, стройна, по нашим – полновата, задница у нее даже чрезмерно полновата. На лицо она ужасна – похожа на кролика. Волосы – бесцветные, лоб усыпан веснушками так, что кажется, будто это сходит кожа, обгоревшая на солнце. Спенсер постоянно с ней заигрывает. Она же проявляет явную симпатию к Робби. Вообще довольно легко сходится с людьми, впрочем, ей это ничего не стоит – дурочкой прикинулась и готово. Меня все время подрывает крикнуть ей – Заткнись! – после ее поросячьих взвизгиваний:

– Oh, really?

– Are you kitting me?

– Oh! I love this song!

За обедом Сьюзан ест пищу, откусывая от нее кусочки своими кроличьими зубами, и постоянно при этом подергивает носом, я бы даже сказал ноздрями. Как кролик. Хотя кролик – существо, конечно, во всех отношениях куда более приятное, чем Сьюзан. Всегда после еды, продолжая сидеть за столом, она начинает ковыряться в зубах и где-то во рту, причем сует свои пальцы так глубоко, что кажется, она ковыряется в собственной глотке. Попробуй я сотвори такое, вездесущая Бекка сиюминутно извергла бы тираду о том, какой пример мы подаем детям.

Как и все канадо-американские девчонки в ее возрасте, Сьюзан водит машину. Очень любит рассказывать мне, как что-то делать «правильно», любит исправлять мою работу, при этом ничего не говорит Спенсеру и Робби, когда те делают то же, что я. Я обычно отвечаю ей в таких случаях:

– Sure! Thank you for helping me! – продолжая при этом все делать по-своему. Ее это дико раздражает, и она начинает беситься, что доставляет мне огромное удовольствие, при этом она не догоняет, что я держу ее кроличий нос в своих пальцах, Сьюзан искренне считает, что я вообще не понимаю английский.

К счастью, в этот день стеллажу так и не случилось оказаться на ноге Сьюззи, потому что приехал Джон:

– Эй, Андрей, ты нужен мне в другом месте! – выхватил он меня. – Бросай все – поехали со мной!

И вскоре его рэйнджер затрясся на кочках, переправляя нас из пункта B в пункт G, из лагеря мальчиков в лагерь девочек. В кузове лязгали сложенная алюминиевая стремянка, цинковое ведро, перекатывались от борта к борту жестяные баллоны с монтажной пеной. Джон начал издалека:

– Лично я не имею ничего против летучих мышей, они поедают надоедливых насекомых. Но есть одна проблема – эти твари постоянно пролазят в домики! Дети пугаются, кричат, у них портится аппетит… а хуже всего то, что летучие мыши могут переносить бешенство! По законам штата Нью-Йорк я обязан изловить проникшее в дом животное и увезти в другой город на экспертизу. Не слишком-то мне хочется этим заниматься, понимаешь? Так что будет лучше, если мыши останутся летать где-нибудь снаружи.

У первого домика Джон притормозил:

– Вон! – сказал он, указывая пальцем вверх, на дощатое перекрытие под скатом крыши. Там зияли дыры. – Видишь? Вот где они пробираются внутрь!

– Ага, – соглашался я. Тем, что дыр в домиках предостаточно, меня не огорошишь.

Мы начали обход по периметру.

– Вон! Вон! Еще одна! – разоблачал Джон расщелины в прохудившихся софитах. – Нужно все залить пеной! Не оставить мышам не единого шанса! – громогласно, решительно наставлял он.

– Хорошо, – соглашался я.

Самые большие дыры были в угловых стыках, меньше – между досками, которые были неплотно или не вровень придвинуты друг к другу, рассохлись, и там, где тес частично прогнил.

– Ну и в других домах такая же картина, – сказал Джон, когда мы закончили обход. – Тебе придется здорово потрудиться, Андрей! Ты готов?

– Я готов, – сказал я. Как будто у меня был выбор.

Одобрительная улыбка поддела уголки рта. Мы выгрузили инвентарь, и Джон уехал. Я расправил лестницу, чтобы вскарабкаться к крыше.

Желтая лента пены с фырчаньем заполняла пустоту, разбухая уродливыми бутонами. Спину нещадно напекало солнце, и я сразу взмок, и брюки с футболкой прилипли к телу. Брызги вещества попадали на одежду и руки, содрать их оттуда можно было только вместе с кожей.

На то, чтобы заделать дыры снаружи, ушел примерно час, потом я зашел в домик, чтобы проверить, не пропустил ли чего с этой стороны – наткнулся еще на пару щелей, в которые сквозил свет. Когда были заделаны последние лазейки, я прошел по своим следам, чтобы срезать излишки с раздавшихся заплат. Лезвие ножа проходило по ним с отвратительным скрипом, который вызывал мелкую колючую дрожь.

Я собрал опавшие обрезки в ведро и переправился к следующей постройке. Дом был такой же изрешеченный. «Похоже, этого занятия мне хватит надолго», – подумал я, и вдруг меня наполнил необъяснимый восторг. Вскоре я понял: «Да это же будет время, которое я проведу один! Без Спенсера, без Роба, без Сьюзан!» Я совершенно точно осознал, что устаю троекратно от этих ребят, от их несмолкающей тарабарщины и насмешек. Я взялся за дело со всем своим прилежанием, стал работать тщательно, никуда не спеша… Я даже подумал, что Джон и перекинул меня сюда, чтобы дать какую-то передышку. Ведь все это время дыры в домах как будто никого не смущали. Я ни разу не наткнулся на следы работы предыдущих латальщиков.

Корячиться на лестнице было совсем нездорово: мышцы сводит, солнце печет, – и лишь внутри домиков можно было, наконец, передохнуть, выпрямить спину, размяться, укрыться от назойливых палящих лучей. На душных чердаках я все надеялся обнаружить что-нибудь любопытное – забытую вещицу или тайное послание, припрятанное для потомков, но ничего не находил, так – пара мелких монет, сломанный карандаш, клочки бумаги, ну и бесхитростные надписи на стропилах. И только в одном домике, взбираясь по расшатанному каркасу кровати, я обнаружил глянцевый уголок, торчащий из-под матраса. Я потянул его и вытащил снимок, повернул, протер… Со снимка смотрел сухопарый дедок в льняной рубахе с закатанными рукавами, а рядом улыбалась бабушка в белом платке, завязанном под подбородком, в ситцевом синем халате, украшенном россыпью мелких цветов. За спинами стариков колосилось поле, голубой лоскут неба тянулся над ним. С обратной стороны фотографии синей пастой, неровным, подслеповатым почерком было написано: «Нашей Оленьке, от бабы и деды». Мысли быстро перенеслись далеко. Туда, где под ногами уже не щетинилась, а податливо колыхалась трава, в ней неугомонно стрекотали кузнечики, и в цветках клевера усердно шумели пчелы. Запах поля. Сзади высится хвойный лес, а чуть поодаль, отделившись, бежит вниз полоска молоденьких елей. К осени, когда займутся первые дожди, под этими елочками повыскакивают несмелые рыжики, а сейчас там только и можно найти пару-тройку случайных маслят. Если сбежать по склону, то скоро наткнешься на журчащую быструю речку: вода в ней совсем прозрачная, и в двух шагах бьет холодный родник. Зачерпнешь воду ладонями и маленькими глотками пьешь, зубы ломит, а только остановиться нельзя…