Полная версия
Тыквенная книга
Тогда первый воображающий приказал посадить вокруг уродливого пня тыквы. И когда те выросли, то побегами полностью скрыли страшный обрубок. И спрятал воображающий в этих зарослях книгу воображения, ибо надеялся, что там никто её искать не вздумает. Оплели её тыквенные стебли и скрыли под собой.
И после этого три королевства: Книжное, Тридевятое и Боярышниковое – выбрали сад местом для своих торжеств и вскоре решили провести там турнир лучников. Гости веселились в тени цветущих деревьев, мёд-пиво пили, а ловкие воины потешали их своим умением.
Но вот незадача: двое лучников, самых метких, по силе равны. Как выбрать победителя?
Стали спорить, кому приз вручить: тридевятому или книжному лучнику. И затянулся спор до позднего вечера. И видя, что решение никак не находится, а гости истомились, принцесса Лукреция, дочь Боярышникового короля, предложила:
«Пусть победителем станет тот, кто попадёт в вишенку на моей голове».
Отец принцессы противился сему, но дочь уговорила его, да и придворные жаждали зрелища перед сном.
Книжный лучник промахнулся и попал в дерево за спиной принцессы, побоявшись иначе навлечь на себя гнев правителя Боярышникового царства. Стрела его угодила в тыквенные заросли. Те жалостливо будто бы взвизгнули, но никто не обратил внимания.
А тридевятому лучнику, возлюбленному принцессы, оставалось если не сбить сладкую ягоду на голове прекрасной Лукреции, то хотя бы не так отклониться от цели, как соперник.
Он натянул тетиву и уже разжимал пальцы, чтобы спустить её. Но тут зашевелились тыквенные стебли, поднялись в воздух на небывалую высоту и, устремившись к тридевятнику, ударили его по руке. И стрела его, выпущенная дрогнувшей рукой, пронзила принцессу, и та упала бездыханной.
В отчаянии тридевятый лучник проклял сад, книгу, спрятанную в тыквенных зарослях и всех воображающих, а меж тремя царствами разразилась война на сотню лет, и после её окончания королевства уж больше не дружили. А от прекрасного сада осталась лишь пепельная пустошь и неизгладимая ненависть меж тремя королевствами».
Тут буквы пускаются в пляс, кружатся в причудливом хороводе. Слова распадаются, задорно перепрыгивают друг через друга и складываются заново:
«Чёрная птица, женщина-ворон, стремглав, проносится над полем. Пращники тридевятого царства силятся сбить её, но она уклоняется и лишь отвлекает воинов, пока её меткие боярышниковые лучники прицеливаются. И битва идёт не на жизнь, а на смерть, переполненная криками, звуками боевых горнов и свистом летящих снарядов».
У Эллы подкашиваются ноги и предательски кружится голова. Тошнота накатывает, точь-в-точь как при катании на быстрой карусели, что не может остановиться. От резкого толчка девочка падает, и книга, чмокнув страницами, засасывает её.
Глава 4
Элла растерянно приподнимается, но как тут же испуганно жмётся к земле. Сердце взволнованно бьётся. Саднит ушибленный локоть. Хочется осмотреть рану, но нет – поднести к глазам руку мешает змея колючей проволоки. Стоит двинуться – царапает. Лучше уж затаиться, переждать.
Вокруг свистит и ревёт война, изрыгая камни из пращей и огненные стрелы из тугих луков. Чуть оторвав голову от земли, Элла оглядывается. Взрывы и крики оглушают, страх сбивает с толку.
Она – пленница колючей паутины, похожей на тюремную решётку, как раз меж двух воюющих сторон. Справа – ежи. Слева из-за баррикад стреляют лучники, над ними реет белоснежный флаг с красными, как кровь, плодами боярышника.
Над головой Эллы раздаётся пронзительный крик. Извернувшись, заключённая в тиски видит над собой полуптицу-получеловека: женщину, чьё тело покрывают чёрные перья, с огромными орлиными крыльями. И глаза её точно изумруды в лучах багрового заката.
Она вьётся над Эллой, легко уклоняется от камней горящей смолы, словно наперёд знает историю их полёта.
Она кружит и кружит над Эллой, выискивая мгновение, чтобы подобраться ближе. Элла съёживается, припадает к земле. Страх парализует.
«Уходи», – шепчет девочка.
Хочется закрыть глаза, а, открыв, проснуться дома, в кровати, подвешенной к потолку.
– Гарпия! – кричит кто-то под флагом боярышника. – Защищайте гарпию! Она вернулась!
Женщина-птица набрасывается на колючую заслонку и рвёт её когтями, корябает руки о шипы, брызжет кровью и тянется к жертве.
И когда когтистые пальцы гарпии уже близко, Элла разбивает сковавший её лёд страха и ползёт прочь, путается в проволоке и царапает шею, пока волосы окончательно не обматываются вокруг металлических стеблей. Элла замирает и, кое-как повернув голову, в ужасе смотрит на птицу. Радость мелькает в её багрово-зелёных глазах.
– Прочь! – гарпию отбрасывает в сторону мощный удар камнем.
Рассекая проволоку, пробивается широкоплечий воин. Он сбросил доспехи, чтобы те не сковывали движений, и теперь, защищённый лишь хлопокой рубахой да кожаными штанами, схлестнулся в рукопашную с птицей. Он ловко молотит её кулаками и совершенно не замечает, как шипы проволоки впиваются в тело. Птица же целится в глаза, коварно жаждет ослепить противника, но неизменно промахивается. Наконец, после очередного удара чёрная женщина взвывает от боли и улетает прочь.
Богатырь разрывает колючую проволоку и, как пушинку, подхватывает Эллу. Спасённой сразу же становится легко и спокойно, точно она дома, и больше нет ни тревог, ни забот.
– Разве Марфа Ильинична не говорила тебе ничего не трогать? Пойдём.
Воин относит Эллу в тридевятый лагерь, где после славной битвы лучники пересчитывают оставшиеся для следующего боя стрелы, пращники спешат к кузнецам, а конники залечивают раны своих храбрых и верных коней. Над тылом вьётся сизый дымок: готовят похлёбки.
Перед великим воином и его драгоценной ношей все расступаются, снимают шапки и шлемы, стражники отдают честь и, сильнее выпрямляются, точно хвастаясь своей статью.
В сером шатре богатырь опускает Эллу на мягкую подушку и наливает чай в железный стакан.
Тут уютно, хотя повсюду и висят мечи, рапиры, дубинки с острыми шипами, тяжёлые булавы и острые стилеты. В воздухе витает таинственный дух, будто накануне праздника. Чувствуется нечто особенное, словно вокруг и нет войны, а стоит высунуться наружу, как попадёшь в цирк или на карнавал.
– Почему ты ослушалась Марфу Ильиничну? – богатырь говорит мягко. У него тёмные с зеленцой глаза. Шрам от поцелуя стрелы над левой бровью и шишечки мозолей на руках.
Элла пригубливает чай и, уняв дрожь, отвечает.
– Мне было скучно одной в гостиной, и я решила посмотреть книги. А кто вы? Вы – мой дядя?
Богатырь щурится, поглаживает светлую бороду.
– Да, Элла. Я – Марк Андреевич Норкин. Твой дядя.
Ну, наконец-то!
И не такой он страшный и отстранённый, как Элла думала. Даже немного смешон с огромной, точно львиной гривой, бородой. Богатырь…
– Как я сюда попала? И что это за место такое? Книга называлась «Пепелище». Это то самое Пепелище?
Богатырь усмехается и залпом поглощает весь напиток из носика чайника.
– Тебя, Элла, сюда привело любопытство. Ты права, это место зовётся Пепелищем. Но тебе не следует тут находиться. И я надеюсь, что впредь ты не будешь совать нос не в своё дело. Договорились?
Доносится шум далёкого взрыва, и драконий рык сотрясает шатёр. Дядя мрачнеет, и будто и его борода чуть темнеет. А Элла взволнованно оборачивается в сторону звука, словно оттуда и в самом деле может появиться крылатый змей.
– Допивай чай. Я отведу тебя домой. Марфе Ильиничне пригодится помощница.
– Марк Андреевич! – в шатёр заглядывает стрелец в сбившейся набок красной шапке. – Там проблема. Малой опять безобразничает.
Дядя Марк резко поднимается и, выходя из шатра, бросает Элле:
– И не смей уходить! Это военный лагерь, а не детская площадка.
В одиночестве Элла медленно допивает чай, чуть обжигающий нёбо. Голова вот-вот пойдёт кругом от переполняющих мыслей.
«Неужели я попала сюда через книгу? Она что же, как кроличья нора?».
Элла чувствует себя героиней одной из историй, прочитанных на подоконнике под размеренное мурлыканье Тошки. Неужели, неужели это всё по-настоящему?
Потусторонний мир, мир за книжным переплётом неумолимо манит к себе. Какой он? Примет ли в свои объятия или с силой оттолкнёт чужестранку?
Девочка отставляет стакан, расхрабрившись, приподнимает полы шатра и выглядывает наружу. Вдыхает волшебный книжный запах. Нет. Это порох и промоченные в спирте бинты для раненых. Ещё конский навоз. Ничего поэтичного.
Оглядывается. Военные действия, похоже, закончились. В лагере лениво суетятся: латают легкораненых под их шутки-прибаутки, чинят прорехи, смеются и пьют мерзко пахнущую брагу из дубовых кружек.
– Ага, средневековый роман. Интересно, где же Айвенго?
Элла осторожно выбирается на улицу. Лучники слишком заняты игрой в кости и изготовлением стрел, чтобы заметить её. Пращники бурно обсуждают снаряды. И незваная гостья, ловко избегая патрули, блуждает по лагерю в поисках дяди Марка. Несколько раз она чуть не попадает под копыта лошади, но в последнее мгновение ловкая рука отвлёкшегося пажа перехватывает поводья, и мягкий голос шёпотом успокаивает взволнованного коня. А Элла уходит прочь прежде, чем её отчитывают.
Группа хохочущих лучников окружает дядю-богатыря. Тот громоподобно кричит и гоняет по кругу взмыленного паренька лет пятнадцати.
– Паршивец! Ох, паршивец! – бьёт берёзовым веником.
Мальчишка в остроносых красных сапогах, потрёпанном кафтане и брюках ойкает и пытается уклониться от очередного удара.
– Сказал же тебе в тереме сидеть! Так что не сидится-то?! Всё на рожон да на рожон лезешь, неугомонный!
– Да как тут в тереме-то сидеть, коли повсюду война? Вдруг моя помощь пригодится! Сами ж говорили, что мои услуги неоценимы.
И вновь удары беспощадным веником и вскрики «ой» и «ай».
– Война тебе не игрушка. А ну пошёл вон.
Финальный укус веника. Лучники расступаются, и из их гущи, как выстрел, выбегает красный, как рак, молодец, покрепче затягивая пояс на брюках. Подбежав к Элле, он рассуждает, что уж девчонку-то вояки не обидят, и, бесстыжий, прячется за её спиной. Внезапно оказавшаяся в центре внимания, Элла замирает в испуге: встречается взглядом с хмурым дядей. Опять приказ нарушила, да ещё этот мальчишка её во что-то нехорошее втягивает.
– Между прочим, я, Марк Андреевич, сударь вы наш великолепный, богатырь вы наш первый, кое-что выведал о неком военном союзе, заключаемом против Тридевятого царства. Что скажете? Нехило, да?
Дядя-богатырь недовольно переводит взгляд с племянницы на шпиона-озорника и обратно. Хмурит белёсые брови. Только детского сада не хватало!
– Сговорились вы что ли, меня сегодня огорчать? Не даёте отдохнуть на старости лет. Ну, Эрик, выкладывай, – упирает руки в боки, но веника не отбрасывает.
– А вот не скажу! – мальчишка точь-в-точь копирует движение полководца. – Вдруг опять побьёте. Знаю я вас!
Элла потихоньку отступает. Но хитрюга угадывает её манёвр и движется следом, пока Элла не доходит до глубокой траншеи. Не прыгать же вниз?! От дяди попадёт ещё больше. Вон он, коршуном за ней следит. Впрочем, может его борода и усы скрывают улыбку?
– Эрик, мне некогда играть в твои игры, – хмурится воин. – Жду обоих через десять минут в шатре.
И уходит прочь, звонко отдаёт приказы, оставляя после себя ряды солдат, вытянувшихся по струнке. Элла облегчённо вздыхает. Может, ещё пронесёт? Неохота вновь гору посуды перемывать.
– Уф-ф-ф, спасся, – юный любитель смути провокаций отирает пот со лба.
– Молодец, – шипит Элла. – А меня-то за что в свою игру втянул?
– Ну, извините, сударыня-недотрога, на вас не написано, что вы верная соратница старого педанта и до жути терпеть не можете приключений.
Щёки Эллы вспыхивают как розы, кровь ударяет в голову. Это она-то приключений не любит! Да она все книжки прочла, какие смогла найти. Да она самый большущий любитель приключений. Почти до слёз обидно.
– Какой наглец! Ну и поделом тебе. Пусть дядя тебя ещё разок веником выпорет. Вот сейчас вернёмся в шатёр – пожалуюсь на тебя.
– А, так ты племянница? – спесь спадает с мальчишки, словно его окатили ведром холодной воды. Он с любопытством смотрит на Эллу, точно на диковинную зверушку. Его жадный взор пугает девчонку, и она пятится вдоль траншеи.
– Ты, правда, оттуда? – Впивается в Эллу взглядом голубых глаз, отбрасывает со лба светлую прядь вечно щекочущих волос.
– Откуда?
И чинно отвечает:
– Оттуда. Из мира, что по ту сторону воображения. Где в магазинах продаются книги о разных выдуманных событиях, и их тьма тьмущая.
– Ну, наверное.
– Здорово! – глаза юноши по-детски загораются весёлым огоньком. – А я никогда не видел ни одной книги… художественной, ― добавляет по слогам.
– Пожалуй, если будешь хорошо себя вести, то я как-нибудь принесу тебе книгу, – не подумав, бросает Элла. В Москве она очень любила делиться книгами, если просили. Правда, просили редко. Потому что, кроме кота-разбойника, друзей у Эллы не было, да никому и не хотелось ничего брать у странной девочки, которая могла идти в класс математики и по дороге бурчать себе под нос что-то об эльфах и гномах.
Но Эрика ничто не смущает.
– И к ней можно будет прикоснуться?
– И даже почитать, – улыбается Элла.
– Почитать? – парень в ужасе отшатывается и вертит пальцем у виска. – Почитать? Но это же очень опасно. Говорят, можно не вернуться. Никогда, – почти шёпотом.
– Не преувеличивай. Чтение, конечно, очень затягивает и порой оторваться сложно. Но в книгах нет ничего опасного. Поверь мне.
Элла немного кривит душой. После «Пепелища» она далеко не так уверена в книгах, как прежде. Но, может, это лишь действие пагубной атмосферы тыквенного дома, и в другом месте можно будет без опасений наслаждаться чтением?
– А ты много прочла? – спрашивает Эрик. Он уже оправился от шока и вновь превращается в чуть сурового, рассудительного юношу. Весь детский восторг сходит на нет.
– Ну, кое-что.
Элла врёт от смущения. Она прочла далеко не кое-что, а всю школьную библиотеку, а потом голодным зверем перекинулась на районную, брала даже сложные произведения вроде «Уиллиса» Джойса, правда, не прониклась и вернула, не пройдя и половины болота. «Я вернусь позже», – сказала она книге на прощанье. Элла наизусть знала добрую сотню сказок, почти все детские книги, а Пушкина могла часами читать по памяти.
– Здорово. Так, значит, дядя хочет, чтобы ты помогла ему на войне?
– Дядя пока ничего не говорил.
– Послушай, – Эрик оглядывается и берёт её за руку, – не соглашайся. Война – это очень опасно. Особенно для того, кто пришёл с той стороны книжного переплёта, то есть для таких невинных и ничего не знающих, как ты. Ты можешь погибнуть. Мои родители и старшие братья так погибли, хотя они были отсюда, из воображённого мира. Их засосали чернила…
Эрик готов рассказывать и рассказывать, сыпать холодящими душу подробностями, запугивая бедняжку Эллу, но его резко обрывает незаметно подкравшийся краснощёкий лучник.
– Эй, вы двое! Командир ожидает. Мне приказано вас проводить.
В шатре сидит дядя Марк, по-турецки скрестив ноги. И на фоне гиганта всё кажется игрушечным: и дымящийся железный чайник, и мечи, и стул. От богатыря за версту разит недовольством.
– Вы двое сильно меня разочаровали. Особенно ты, Элла, ― сверкает глазами. ― Я ожидал, что ты окажешься послушной девочкой. Скажи, к чему ты полезла на Пепелище? Думаешь, что войны – это забавно?
Элла виновато опускает взгляд. Она вовсе не желала поразить дядю своей хулиганистой натурой. Если бы только ей кто-нибудь объяснил, о каких войнах идёт речь и какие опасности поджидают на страницах книг! Она бы, конечно, вела себя как примерная девочка, послушно бы сидела в комнате летающих предметов и глазела на несуществующее озеро.
Дядя Марк отбрасывает одну из подушек, и под ней оказывается небольшой квадратный томик в тёмно-красном кожаном переплёте, чуть порванным по уголкам. И позолота с заглавия – «Книга переходов» – местами стёрлась.
– Открой двадцать вторую страницу и прочти, Элла.
Девочка, осторожно взяв книгу (как хорошо, что ты не кусается!), послушно исполняет просьбу-приказ.
«Раньше гостиная на первом этаже была зеркальным залом, где упражнялись в колдовстве. Но в середине двадцатого века во время войны взрыв бомбы безнадёжно уничтожил все зеркала, и при реставрации решено было переоборудовать залу волшебства в гостиную, которая по праздникам служит и столовой.
Главным украшением комнаты является старинный камин со встроенными в него часами и мраморной книжной полкой…»
Уютно трещит огонь. Урчит огромный серый кот, очарованный звуками маятника, жмурится от удовольствия. А Элла? А Элла стоит посреди гостиной и сжимает в руках «Пепелище». Дядя, Эрик и неизвестная война остались в чернильных болотах книги.
Глава 5
Утром Элла просыпается чуть свет. Над полем ржи ещё витает призрачная дымка, скрывающая его ночью, доносится приглушённый плеск русалок, мелькают призрачные тени красавиц-утопленниц. В тыквах истлели свечки, и домовой-невидимка меняет их на новые, блуждает по огороду болотным огоньком. А тёмно-голубой лес вдалеке едва проступает сквозь туман.
Путешественница бесшумно набрасывает халат, надевает мягкие тапочки и крадётся в покои Дантессы. Девушка не спит. Как и в прошлый раз, чародействует. Глаза закрыты, локти согнуты, ладони раскрыты как чаши весов. Вокруг парят три фарфоровых чашки с пастушками. На коленях – книга в розовом переплете с густо исписанными страницами.
Элла садится рядом на пол и заглядывает в пособие юной ведьмы, но неуклюже задевает Дантессу, и чашки падают, брызжа осколками.
– Ой, извини.
– Ничего, у меня бы всё равно ничего не вышло, – вздыхает Дантесса. – Уже второй месяц пытаюсь. Это бесполезно.
Элла мало что понимает. Дантесса кажется ей мифическим созданием, оракулом, пифией, прорицательницей. За туманом её глаз цвета морской волны хранятся удивительные тайны, сказания неведомого мира. Элле хочется прикоснуться к ним, но она не знает, как подружиться с хозяйкой чашек. Осмелев, девочка берёт с колен Дантессы книгу и читает:
– «Чашки танцуют. Чашка с пастухом задёт ритм. Две остальные повторяют за ней. Движутся по кругу».
– Ага, танцуют, как же, – хмыкает Дантесса. – Падают и бьются.
– Чашки должны выполнять то, что написано в книге? – догадывается Элла.
– Да. Но у меня не получается, – Дантесса сгребает осколки, достаёт из-под кровати тюбик «Искорочного клея» и с ловкостью мастера, как мозаику, собирает пресловутый сервиз.
– Может, дописать «Чашки не падают и не бьются?»
– Я уже пробовала. Не вышло, – Дантесса перелистывает несколько страниц и тонюсеньким пальчиком тыкает в абзац. – Я обречена.
– А как это работает? Ну, левитация. Ты просто пишешь то, что хочешь получить?
– Да, – кивает Дантесса и мягко отбирает у Эллы розовое сокровище. – Но для этого нужно обязательно иметь свою книгу, а ещё лучше книгу, которая признала тебя. И, конечно, богатую фантазию. Без фантазии, без воображения – книга лишь макулатура. Но когда у тебя есть воображение, когда ты хотя бы чуть-чуть выдумщик, ты можешь использовать книгу для усиления своего воображения. Знаешь, иногда людям удавалось достичь невообразимых высот! Например, Ральф Родерикович Норкин, наш предок из восемнадцатого века, сотворил стаю драконов, и они прожили около полувека! Представляешь? Очень трудно поддерживать такую ораву.
Дантесса вздыхает.
– Я, в общем-то, и не надеюсь особо на успех. У нас, тех, кто родился на этой стороне книжного переплёта, – шансы не велики. Мы почти полностью лишены воображения. А таким, как я, и вовсе никакого волшебства не светит.
– Разве это возможно? – удивляется Элла. – Как может не быть воображения? Ты что, даже снов красочных не видишь?
Элле безумно жаль подругу (а белокурая девушка, конечно же, подруга, ведь Элла ещё ни с кем так долго не беседовала без обид и подколов). Неужели, как и серая Демидова, Дантесса не витает в облаках, не танцует с дельфинами, не скачет во весь опор на лихом коне?
Неужели можно жить без фантазий?
– А вот так. Можно читать сказки, перебирать наборы букв. Можно читать и впитывать в себя, чувствовать, проживать написанное, а можно самим создавать образы и придумывать сказки. Я худо-бедно читать умею, но придумать что-то своё у меня силёнок не хватает. Вот Хельга могла… Хотя и родилась здесь, в доме на границе меж настоящим миром и воображённым. Но, знаешь, – Дантеса переходит на шёпот, – говорят, что Хельга сама из воображённых, но колдовать умела, и это здорово у неё получалось! Просто понимаешь, для зеркальных и воображённых волшебство фантазий губительно, это как мышьяк, который проникает в тебя и отравляет изнутри. В общем, Хельга потерялась в переплётах, в буквах, в образах, словом, завообразилась и навсегда осталась в несуществующем мире, в мире, который есть только в её голове, но в действительности не существует. Она никогда не найдёт тропинки назад.
Элла сдвигает брови.
– Знаешь, Дантесса, я сейчас ни словечка не поняла… Ну, если ты лишена воображения, то получается ты, хм, не из настоящего мира? Ты – ненастоящая? Воображённая?
Дантесса поджимает губы, отводит взгляд. Элла напряжённо следит, как мрачнеет её светлое личико, как его, подобно кораблям, бороздят тени сомнений.
– Дядя Марк ничего тебе не говорил, да?
– Да.
– Ну вот, – Дантесса вздыхает и обхватывает себя за плечи, – будь бы у меня воображение или хоть чуть-чуть мозгов, сама бы до этого додумалась. А я разболталась с тобой! – чётко, с расстановкой произносит звенящим голосом: – В общем, Элла, тебе категорически запрещено находиться на третьем этаже, общаться со мной или Хельгой. Уходи. Немедленно.
Последние слова Дантесса выплёвывает со злостью. Элла вскакивает и убегает к себе. На глазах наворачиваются слёзы. Разве это справедливо? Что она такого сделала? Всего лишь хотела подружиться, вместе читать о мушкетёрах, скакать на воображаемых лошадях и спасать заколдованных принцесс от злых драконов.
В спальне Элла с головой забивается под одеяло и утирает слёзы краешком ночной рубашки.
– Нельзя же быть такой тряпкой! Сейчас, небось, Марфа Ильинична отчитывать будет. Надо собраться и доказать всем, что мне можно доверять!
На улице утихают песни озёрных див. И вновь золотится ржаное поле. Августовские жнецы выходят собирать урожай и заводят протяжную песню о богатых дарах и долгой зиме.
Вскоре раздаётся мелодичный звонок к завтраку.
На кухне никого. Лишь дымится тарелка каши. Наверное, Дантессе и Хельге еду приносят в комнаты. Интересно, что имела в виду Дантесса, говоря о Хельге? Как это она завообразилась? И не грозит ли то же самое Дантессе? Может, они обе в страшной опасности и кто-то должен их спасти?
– Пожалуйста, следите за мыслями, юная сударыня.
Элла вздрагивает. На другом краю стола, развалившись, лежит серый кот, огромный-преогромный, как два кота. У него пушистые уши-кисточки, огромные лапы маленького льва, которые он положил на тонюсенькую чёрную книгу в дешёвом переплёте.
– Простите, с-сударь, а кто вы?
– Мейн-кун, – фыркает зверь и недовольно передёргивает ушами. – Стыдно не знать такие вещи, любопытная барышня. Ну-с, что вы планируете делать дальше?
– Пока не знаю.
Элла с недоверием косится на говорящего кота. Наверняка, она всё ещё спит. Или это дурацкий розыгрыш. Элла оглядывается. Но ни в одном кухонном углу никто не притаился. Конечно, злой шутник может прятаться и на лестнице. Но чтобы его разоблачить, придётся встать и обойти кота, а за это время хитрец разгадает манёвр и удерёт.
– Я так и думал. Планирование – не ваш стиль, сударыня.
– Разве коты разговаривают? – не выдерживает Элла. Слишком много небылиц и небывальщин для одного утра!
Огромный зверь вздыхает, точно человек, и на мгновение отводит взгляд в сторону, поводит ушами в раздумьях.
– Мейн-кун, сударыня. Мейн-кун, а не кот. Я решил подарить вам личную книгу. Полагаю, вы уже знаете, что это такое?
– Нет, – Элла качает головой, но жадно впивается взглядом в чёрный томик, от которого веет духом магической старины. Она уже чувствует, как пальцами прикоснётся к потёртому переплёту, как перевернёт шероховатые страницы, держа за уголок. Сердце бьётся чаще.
Таинственный гость недовольно взмахивает хвостом.
– Почему я не удивлён? Ладно, Элла, запоминайте: книга будет исполнять пожелания только вашего воображения. Это как волшебная палочка. Но пользоваться ею можете только вы. Со временем, когда вы привыкните друг к другу, книге передастся часть вашей искорочной силы. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что вы сможете творить более сильные воображения. Плохо же, потому что книга станет частью вас, и если она попадёт в недобрые руки, то вам будет грозить опасность, даже смертельная опасность.