В ритме сердца

Закрываю глаза и жадно вдыхаю воздух, которого мне с каждой секундой все больше не хватает. Пытаюсь подумать о чем-то крайне неприятном, остужающем мой пыл или отвлечься на назойливый звук телевизора, но все безрезультатно. Слышу лишь бойкий стук пульса в висках и словно вылетаю из реальности, вдыхая запах своей майки, насквозь пропитанной ее свежим женским ароматом.

– Остин… – Никс не говорит, а болезненно стонет и проводит рукой по моим волосам, сжимая их в районе затылка.

Блядь. Ну что же она делает? Ни хрена мне не помогает.

– Остин…

– Заткнись, – с надрывом хрипло выдыхаю, не узнавая своего голоса.

Одну девушку сегодня я уже отпустил и совсем не уверен, что мне хватит сил сделать это еще раз.

Скажет еще хоть слово — и я не сдержусь.

Нет слов! Сука… Что со мной происходит? Я просто схожу с ума от пожирающего меня желания взять ее прямо здесь и сейчас.

– Ты меня раздавишь, – жалобно стонет она, напоминая, что я слишком сильно сжимаю ее талию, но я больше не слышу ее слов.

Не хочу. Пошло все на хуй!

– Ну что, сладкие мои, пироги уже готовы? – восторженный голос Мэгги в коридоре, словно гулкий звон колокола, разбивается в моей голове и останавливает за долю секунды до того, как я собираюсь сделать решающий шаг и спрыгнуть с крутого обрыва.

Мы с Никс одновременно вздрагиваем и резко отстраняемся друг от друга, когда Мэгги с банным полотенцем на голове входит в душную кухню, из которой, как мне кажется, высосали весь воздух.

Я пребываю в таком страшном возбужденном потрясении, что в голове впервые в жизни нет вообще ни одной мысли. Ничего. Тотальная пустота, но в то же время невообразимый хаос.

– Я в душ, – быстро сообщаю я и вылетаю из кухни, даже не узнав ответа, готовы ли там их хреновы пироги.

Кто готов — так это я. Причем уже давно, и если я сейчас же не разряжусь, то снесу под ноль не только кухню и квартиру, но и весь гребаный Энглвуд.

Глава 9

Остин

В детстве у нас троих была своя добрая традиция. Каждый субботний вечер мы проводили вместе у меня дома. Бабушка запекала свое фирменное мясное рагу, а на десерт — ягодный пирог, стойкий аромат которого потом еще пару дней витал в квартире. Никс, без остановки танцуя под музыку, помогала ей с готовкой и накрывала на стол, а я занимался выбором настольных игр и брал в прокате фильмы ужасов, во время которых мы с бабушкой неудержимо смеялись с того, как истошно визжит Никс на каждом страшном моменте.

Ничего сверхоригинального: простой, но невероятно вкусный ужин, стандартные, всем известные игры, фильмы без особо захватывающего сюжета, но почему-то именно эти субботние вечера я до сих пор вспоминаю с теплым трепетом в душе.

И на первый взгляд в эту самую минуту кажется, будто все точно так же, как было тогда: мы снова вместе, за окном царит та же вечерняя тьма, мы в той же скромной квартире, в тесной кухне, на столе тот же ягодный пирог, и даже запах родного дома со смесью сладкой выпечки заставляет поверить, что время ничего не изменило.

Но это не так.

Оно изменило нас.

Сидя за столом и ожидая, пока Мэгги разложит по тарелкам горячий пирог и заварит чай, я украдкой наблюдаю за девушкой, чьи изменения произошли настолько тихо и незаметно, будто в тайне от других. И сейчас я в шоке оцениваю их масштаб — как можно было раньше не заметить столь кардинальных перемен той, что всегда была прямо перед моим носом?

Быстрая мастурбация в душе помогла успокоиться и вернуть ясность мыслей. Пусть ненамного, но мне стало легче, и теперь я способен вести себя адекватно и спокойно вступать в диалог. По крайней мере, я был полностью уверен, что хотя бы сегодня без лишних проблем справлюсь с компанией Никс, в присутствии которой теперь мое тело решило отделиться от мозга и жить своей собственной жизнью.

– М-м-м… – откусывая первый смачный кусок пирога, Никс протяжно стонет и в наслаждении прикрывает глаза, а кремовая начинка тягучей каплей сползает с ее губ на подбородок.

Мне кажется, от этой сцены я забываю даже собственное имя, а член всего за миг пробуждается до полной готовности, словно не он еще несколько минут назад добирался до финиша.

– Вот это страсть!

Слышу слова Мэгги словно сквозь вату.

– Что? – с трудом отрываю взгляд от Никс, обращая все внимание на бабушку.

– Говорю: девчонка наша ест с такой страстью, аж приятно смотреть! – поясняет Мегги, закидывая кусочек пирога в рот. – Никогда не понимала, как можно отказываться от сладкого? Это же такая радость жизни — просто пальчики оближешь!

Что в подтверждение бабушкиным словам и делает Никс, слизывая начинку с каждого пальца.

Да это просто издевательство какое-то! Она что, специально это делает, чтобы окончательно добить меня?

Я нервно сглатываю и чувствую, как кровью наливается не только член, но и мое лицо.

– А ты чего не ешь, дорогой? Хорошо себя чувствуешь? Ты сегодня какой-то странный, – бабушка взволнованно касается моего лица.

– Все нормально, видимо, немного переработал.

– Ох, милый мой, мне кажется, тебе стоит немного умерить свой пыл. Боюсь, что такими темпами ты можешь скоро перегореть.

– Не переживай, мне просто нужно поспать, – сказав это, осознаю, что сон в самом деле может стать решением капитального бардака в голове. – Мэгги, я пробуду у тебя завтра до обеда, поэтому у нас еще будет возможность провести время вместе, а сейчас я, пожалуй, и правда пойду отдохну.

– Но ты же совсем не поел, – огорчается бабушка, тут же получая от меня поцелуй в макушку.

– И об этом не волнуйся, я не голоден. Но завтра обязательно попробую твой пирог.

– Мой еще в духовке, а этот Николина готовила, даже несмотря на израненные руки.

Слова Мэгги вынуждают виновато посмотреть на Никс, но по ее лицу мне ничего не удается прочесть. Она смотрит на меня обычным взглядом, словно между нами и не было напряженного неловкого момента. Или, может, только мне наш эпизод на кухне казался невыносимым?

Поняла ли она, что там со мной произошло? Ощущает ли сейчас, что со мной творится? Если да, то что чувствует и думает по этому поводу? Считает меня озабоченным отморозком, которому мало других девушек и теперь он решил залезть в трусы почти что к своей сестре?

Об ответах на все эти вопросы мне остается лишь гадать. Но не сегодня. Не сейчас.

– Все в порядке, Мэгги, пусть идет отдыхать. Он в самом деле неважно выглядит, а пирог мы ему оставим, – произносит Никс, словно меня уже нет в комнате, и жадно впивается в очередной кусок выпечки.

Будучи не в состоянии больше смотреть на ее «невинное» поедание десерта, я скрываюсь в своей комнате и делаю именно то, о чем мечтал в самом начале, — включаю проигрыватель и раскидываюсь на кровати. Хотя теперь я не уверен, что это поможет мне достичь желаемого расслабления. Как, впрочем, и глубокого сна.

***

Теплое ламповое звучание виниловой пластинки все еще продолжает ласкать мой слух, когда в кромешной темноте мне удается расслышать тихий звук открывающейся двери, мерное дыхание, осторожные неторопливые шаги, а вслед за ними сильный стук о деревянную ножку кровати и сдавленный болезненный стон.

Включаю прикроватный светильник и вижу вполне свойственную для Никс картину: она неуклюже скачет на одной ноге, а вторую усердно массирует, явно пытаясь унять острую боль от удара.

– Ну и что ты делаешь? – приподнявшись на локтях, устало спрашиваю я, но теперь уже без капли раздражения.

Пара часов отдыха в одиночестве под любимые песни значительно успокоили нервы и распутали весомую часть клубка информации в моей голове. А тот факт, что Никс додумалась наконец накинуть на себя халат Мэгги, в разы облегчает мне общение с ней.

– Я оставила здесь пластыри и лечебную мазь, а мне перед сном еще раз нужно обработать раны, – сквозь жалостное мычание говорит она.

– А почему свет не включила?

– Не хотела тебя будить.

– И что, не разбудила? – произношу с напускной суровостью и наблюдаю за уникальным моментом, как Никс, продолжая стоять на одной ноге, теряет равновесие и с грохотом падает на пол.

Роняю голову обратно на подушку, разражаясь беззвучным смехом. Вот эта сцена уже больше похожа на мою обычную Никс.

– А-у-у-у! – произносится сквозь такой же тихий хохот.

Продолжая задыхаться от веселья, встаю с кровати и направляюсь к ней.

– Такими темпами, Никс, уже к двадцати одному году на тебе не останется ни одного живого места.

Она лежит на полу в шерстяном бабушкином халате и продолжает справляться с болью, а я никак не могу унять раскатистый смех.

– Тихо! Хватит ржать! – шикает малышка, прижимая палец к губам. – Ты сейчас Мэгги разбудишь.

Мой приступ смеха немного угасает. Я хватаю Никс за руки и рывком поднимаю вверх.

– А-у-у-у, – вновь стонет она.

– Что такое? Нога? – бросаю взгляд на колено. Кровь уже насквозь пропитала пластырь.

– Нет, ладони, – Никс попеременно дует на раны на обеих руках. – Наверное, на мне уже нет ни одного живого места, – устало выдыхает она, но глаза по-прежнему светятся озорными смешинками.

– Как ты вообще умудряешься быть столь неуклюжей по жизни и одновременно умеешь так грациозно танцевать?

Не могу найти причины, но даже в приглушенном свете ночника мне удается заметить, как Никс бледнеет.

– Ты в порядке? – озадачиваюсь и вновь сдерживаю себя от порыва коснуться ее лица.

Я всегда так делал и до сих пор не видел ни капли неловкости в столь невинном жесте, но сегодня я не на шутку удивлен реакцией своего тела и потому до конца не понимаю, как мне следует теперь себя с ней вести.

– Да, все нормально, просто нужно раны обработать, – нервно сглатывает Никс.

Что же в моих словах ее так сильно испугало? Или это я ее пугаю?

Черт, как же бесит, что я ее «не ощущаю».

– Ладно. Давай, садись, – нарушив несвойственное нам неловкое молчание, я подвигаю ее к краю кровати, а сам осматриваю комнату. – Где там твоя мазь?

– На подоконнике. Найдешь по запаху.

Подхожу к окну, где стоит стеклянная банка с вязкой массой отвратительного болотного цвета, и сразу понимаю, о чем говорит Никс.

– Боже, только не это, – теперь стонать начинаю я, еще с детства помня пахучий запах бабушкиной целительной мази.

– Да, да, именно она. К выходным мне нужно вернуться на работу. И так пришлось взять несколько отгулов, так что выбора у меня нет — надо мазать.

– Выбор есть всегда, Никс. Может, это хороший повод бросить работу в клубе? – вновь начинаю старую балладу, но в этот раз стоит мне только подумать о том, что Никс каждую ночь танцует перед сотнями чужих глаз, виляя своим сочным задом, я ощущаю, как десятки острых иголок вонзаются в грудную клетку.

Я никогда не одобрял ее работу в клубе, но сейчас она меня прямо-таки бесит. Даже не сразу замечаю, как от внезапно вспыхнувшей злости чересчур сильно сдавливаю банку в руках.

– Я не хочу, чтобы ты там работала, – твердо заявляю я до того, как успеваю обдумать.

Но Никс смотрит на меня совершенно спокойно. Мои слова ее нисколько не удивляют, так как слышит их далеко не в первый раз.

– Я тоже много чего не хочу, Остин, но есть такое слово «надо», – ровно отвечает она и тянется к зловонной банке в моих руках.

– Не трогай, я сам, – открываю крышку и еле сдерживаю слезы от едкой вони.

Вот оно — лучшее лекарство. Не только от ран и ушибов, но и от каменного стояка и ото всех ненужных мыслей.

– Раскрой ладони, – требую я, пытаясь не дышать, и Никс сразу же выполняет.

Медленно, стараясь не причинять лишней боли, я покрываю мазью порезы на ее руках, обильно смазывая места, где полностью стерта кожа.

Сколько раз за долгие годы нашей дружбы я точно так же смазывал ее синяки, царапины и другие побои? Не сосчитать! Но почему-то сейчас я чувствую себя будто не в своей тарелке, словно делаю это в первый раз с совершенно другой Николиной, которую совсем не знаю.

– Очень больно? – спрашиваю, заметив, как она покусывает губы.

– Нет. Все могло быть гораздо хуже, – тихо отвечает, вынуждая сердце встревоженно ускорить темп.

– Никс, прошу тебя, будь осторожней, – прочищаю горло, пытаясь подобрать нужные слова. – Ты права, возможно, я не совсем осознаю, что ты уже выросла и можешь сама за себя постоять, но это не изменит того факта, что я никогда не перестану за тебя волноваться.

Она тяжело вздыхает, обдавая меня ягодным ароматом пирога. Он не только исходит от ее сладкого дыхания, но и успел пропитать всю ее одежду и волосы. Такие нежные, точно шелк, волосы, словно созданные, чтобы в них зарыться носом и бесконечно наслаждаться их особенным запахом.

Сколько раз я и это делал? Вдыхал его, пока распутывал густые пряди, которые она постоянно умудрялась испачкать чем-то липким? Просыпался утром, усыпанный облаком ее белокурых волос, когда Никс оставалась у нас на ночь после очередной ссоры с Филиппом? Целовал в макушку? Обнимал? Прижимал к себе, когда успокаивал?

И почему я все равно не помню ее запаха? Точнее, не того, что она источает сейчас. Не родной запах моей маленькой девочки-загадки. Совсем другой. Незнакомый. Но до безумия приятный. Стирающий из мозга тот исходный файл, что всегда позволял мне видеть в ней младшую сестренку.

– Николина… Ты прости меня за… ну, за то, что я был так резок на кухне, – неохотно завожу волнующую меня тему.

– А ты был резок? – испытывающий взор синих глаз, подобно клинку, рассекает воздух и меня вместе с ним.

– А разве не был?

– Я бы сказала, ты скорее был слегка… возбужден.

Мне кажется, никогда в жизни я не испытывал такого жгучего стыда. Я с каждой пройденной секундой все больше ощущаю, как предательски сгорает кожа моего лица, и даже представлять не хочется, какого оно цвета.

И почему я наивно надеялся, что она могла не заметить?

Затаив дыхание, Никс ждет объяснений, а у меня все слова перемешиваются в кашу и наглухо застревают в горле.

– Э-э-э… – пытаюсь прокашляться в надежде облегчить себе задачу. – Не знаю, что на меня нашло, Никс, не знаю, что даже сказать… – Прекрасное начало. – Мне так стыдно, я совсем не хотел…

– А мне показалось, что очень даже хотел, – сдержанным голосом перебивает Никс, чем лишь усиливает мою нервозность.

Как она это сейчас делает? Так умело скрывает эмоции. И я не про ту «невидимую стену», что мне никак не удается пробить, а про то, как ни один мускул на нежном лице не выдает ее состояния, а ровная интонация голоса вынуждает лихорадочно гадать. Она злится? Поражается? Втихаря смеется надо мной? Или обижается? А может, ей так же неловко, как и мне?

Черт бы ее побрал! Это невыносимо!

– Никс, Бога ради, ты только не подумай ничего… – стираю проступившую нервную испарину со лба. – Я бы никогда… Черт! Не могу понять, куда смотрел, но я тебя сначала не узнал. И…

– А потом что?

Вот же блин! Что я там говорил о том, что люблю все «непростое»?

Глубоко вздыхаю и, справляясь с до сих пор неведомым мне смущением, беру себя в руки.

– Потом ничего! Ты же знаешь, что я бы никогда ничего с тобой не сделал. Я просто был не в духе, немного крыша поехала, а ты попалась под руку и… в общем… можешь об этом просто забыть? Пожалуйста. Такого больше не повторится. Обещаю, – с невероятным трудом наконец выдавливаю из себя слова и лишь тогда ощущаю, как напрягается ее тело, при этом лицо по-прежнему не отражает ровным счетом ничего.

– Можешь не переживать… Я все понимаю, – почти шепотом говорит она, окатывая меня взрывной волной мурашек.

– Я тебя все-таки обидел? – мой вопрос звучит, скорее, как утверждение.

Никс тут же перехватывает мои испачканные мазью пальцы и крепко сжимает своими, в этот раз пронося сквозь меня не уютное тепло, а мощные электрические разряды, что удар за ударом вышибают весь дух.

Говорю же: мое тело больше неподвластно мне. Не могу ни найти объяснений подобной реакции, ни взять ее под контроль.

– Ты не обидел меня, Остин, у каждого бывают плохие дни, – вполголоса говорит она, глядя на меня нежным морским взглядом. – Мне ли этого не знать? На меня же тоже, бывает, находит какое-то умопомрачение, да и по сравнению с моими приступами гнева ты сегодня был просто душкой, – грустная улыбка касается ее губ, и я еле справляюсь с желанием прижаться к ним, чтобы узнать их вкус.

Встряхиваю головой, сбрасывая секундное наваждение.

Как я могу думать о таком, когда все еще переживаю о решении Лары? Да и это же Никс! Никс!

Раз за разом повторяю в голове ее имя, словно отрезвляющую мантру.

– Что опять сделал Филипп? – намеренно меняю тему на менее приятную, но способную быстро разрядить накалившееся напряжение между нами.

– Не хочу об этом говорить, – голос Никс превращается в сталь, в печальных глазах вновь вспыхивает пламя, и я начинаю жалеть о заданном вопросе.

– Как скажешь. Проехали, – угрюмо сворачиваю разговор, совершенно не представляя, что еще мне у нее спросить.

Мы всегда могли говорить без умолку часами, так почему сейчас в моей голове звенящая пустота?

Осматриваю Никс блуждающим взглядом, будто надеясь найти в ней ответ, и вдруг застываю, когда случайно замечаю на ее предплечье темные следы. Наплевав на то, что мои руки измазаны вонючей мазью, резко закатываю рукав халата и рассматриваю ближе, чтобы убедиться, что мне не показалось.

– Это что еще такое?! Это он с тобой сделал?! Из-за этого ты убежала? – взрываюсь жгучей яростью, уже собираясь сорваться с места и разбить в пух и прах морду этой редкостной мрази. Однако Никс останавливает меня, ловко хватая за майку.

– Стой! Успокойся! Это не Филипп со мной сделал.

Ее слова должны были меня успокоить, но взбесили еще больше. Если не он, то кто еще посмел прикасаться к ней так? Кто вообще посмел к ней прикоснуться?!

– Кто это? Скажи, и я убью его, – злобно шиплю я, до боли сжимая кулаки.

– Я не знаю его.

– Что значит «не знаешь»?! Кто это сделал?!

– Говорю же: не имею понятия!

– Ты надо мной издеваешься? У тебя синяки на всю руку, а ты не знаешь, кто тебе их поставил? Кого ты покрываешь? Это Марк?! Опять с ним что-то не поделили? – выдаю первое, что приходит на ум. – Я ему все мозги выбью за это. Предупреждал же, чтобы даже не смел тебя трогать.

– Господи, Остин, да успокойся ты и заткнись хоть на секунду! Марк ничего мне не делал. Этот говнюк со мной не справится. Я не знаю человека, который схватил меня. Это был водитель.

– Какой еще на хрен водитель?!

– Как какой? Тот, что чуть не сбил меня сегодня. Я не знаю его имени. Да и он просто неудачно схватил меня, когда поднимал. Успокойся уже!

Красная пелена спадает с глаз сразу же, как я замечаю болезненное выражение ее лица. Оказывается, все это время Никс приходилось упорно удерживать меня за майку, игнорируя боль в ладонях.

– Никс… – виновато отцепляю ее руки от майки, разворачивая ладонями вверх.

Она стерла с кожи всю мазь, отчего раны начали кровоточить еще сильнее.

– Прости.

Сколько раз за сегодня я уже извинялся? Перед тремя самыми любимыми женщинами.

Видимо, я на что-то способен только в компьютерной вселенной, в жизни же — неадекватный мудак. По крайней мере, сегодня так точно.

– Со мной все нормально, а вот тебе я всю майку этим дерьмом испачкала, – чтобы разрядить обстановку, с притворным раскаянием сообщает Никс, указывая на коричневые разводы на груди, от зловонного запаха которых хочется сдохнуть.

– Я заслужил, – не сдерживаю усмешки и делаю то, что хочу сделать уже целый вечер.

И нет, это вовсе не то, о чем вы могли подумать.

Я делаю то, что делал уже сотни раз, но сейчас ощущаю, будто все происходит впервые. Я просто крепко прижимаю мою маленькую девочку к себе и нежно обнимаю, утыкаясь носом в ее белокурую макушку и вдыхая свежий запах весеннего дождя.

Да… именно так она пахнет…

Теперь я точно этого не забуду.

Глава 10

Николина

Если бы, проснувшись сегодня, я знала, что вместо очередной ночи в окружении похотливой публики «Атриума» я буду сгорать от выразительного взгляда единственного мужчины, которому хочу всецело себя отдать, то сначала бы я просто не поверила, а затем однозначно потеряла бы от счастья рассудок.

Хотя я его и потеряла, только чуть позже, и вовсе не от счастья.

Сегодня я растворялась под завораживающим прицелом зеленых глаз, в которых впервые пробудилось нечто взаимное, что-то нереальное, но столь долгожданное, что прежде видела лишь во снах.

Этот незнакомый взгляд заставил меня поверить и горько обмануться в том, что Остин наконец-то меня увидел. Но увы, это был всего лишь мираж. Поистине сказочный и столь беспощадно жестокий.

Всю свою жизнь я была девочкой-проблемой. Настоящим человеком-косяком. Мне не вспомнить всех раз, когда я билась, царапалась, спотыкалась, падала и ввязывалась в драки, покрывая свое тело множественными ушибами, глубокими порезами и синяками.

Я в самом деле знакома с огромной палитрой всевозможной боли, и сейчас с уверенностью могу сказать, что ни одна из них не сравнится с той, что сломала меня пополам, когда Остин сказал мне:

…Ты же знаешь, что я бы никогда ничего с тобой не сделал. Я просто был не в духе, немного крыша поехала, а ты попалась под руку и… в общем… можешь об этом просто забыть? Пожалуйста. Такого больше не повторится. Обещаю…

Его слова отдаются гулким эхом в голове и раз за разом разбиваются об углы сознания, разрушая остатки моей и так искалеченной души.

…Ты же знаешь, что я никогда ничего бы с тобой не сделал…

Я знаю… Конечно, знаю!

Но все равно его слова, словно вогнали в мое сердце кол с шипами, а затем безжалостно прокрутили за рукоятку. Наверное, лишь с подобной болью я могу сравнить ту беззвучную агонию, что смиренно стерпела этим вечером.

Каждый раз, стоит мне увидеть Остина, во мне начинает происходить упорная борьба. Годами долгое сражение с моим безоговорочно любящим сердцем. И все ради того, чтобы просто не выдать свой главный секрет — как сильно и бесповоротно я влюблена в того, кто меня по-настоящему не видит и не «чувствует».

Да, не знаю почему, но необъяснимая эмпатия Остина на меня не действует. Со всеми работает, а со мной — нет. Может, я какая-то бракованная, но этот странный факт лишь способствует четкому исполнению роли, что отведена мне в его жизни.

И, знаете, долгие годы притворства отточили мой навык скрывать от него свои чувства до профессионального уровня, позволяя мне с завидным успехом подавлять и заталкивать любовь к Остину в самый дальний ящик на дне моей души, закованный железными цепями и множеством неприступных замков.

Я так долго молчу, потому что уверена — моя любовь ему не нужна. И сегодня Остин вновь дал мне это понять.

Не знаю, сколько времени прошло с того момента, как мы легли в кровать. Пять минут? Десять? Час? А может, больше? Но даже умирая от усталости, я все равно не могу уснуть. Слышу сонное сопение Остина за своей спиной и пытаюсь сдержать трепещущее сердце, что отчаянно рвется к нему.

Мне никак не найти удобной позы: любое движение по мятой простыни и даже прикосновения к самой себе сейчас отдаются предательской дрожью в самой жаркой и влажной точке внизу живота.

Всеми силами приходится удерживать себя от жизненной потребности прикоснуться к Остину и ощутить, что значит быть любимой им. Вслушиваюсь в ночную тишину, в протяжные завывания ветра за окном, рассматриваю комнату в холодном лунном свете и непрерывно слежу за беспокойным колебанием танцующих теней на стенах, которые с улицы отбрасывают раскидистые ветки деревьев.

Черт! Пусть будет проклят этот злосчастный день, у которого нет ни конца ни края. На сколько еще хватит сил терпеть подобное издевательство?