В ритме сердца

На голове царит высокий начес, а крупные волны светлых волос спадают по оголенным плечам и спине. Слой тонального крема идеально выравнивает тон кожи, румяна еще сильнее заостряют скулы, синий цвет глаз практически невозможно различить из-за темных теней на веках и густых наращенных ресниц, а губы привлекают внимание ярко-алой помадой.

Не могу не признать — она выглядит эффектно. А еще… вызывающе и доступно.

Она фальшивая. Пустая оболочка. В ней нет души. Нет желаний. Она не умеет чувствовать и даже не представляет, что значит мечтать.

Она не только красивая кукла, которая делает то, о чем ее просят, но и необъяснимый защитный механизм, позволяющий отгородить настоящую меня от всего, что провоцирует во мне инстинктивные реакции самозащиты.

Каждую ночь, войдя в ее роль, я перестаю упорно сопротивляться тому, что вспыльчивую Николину Джеймс раздражает до зубовного скрежета, отвращает до нервной дрожи, и представляю, что моя работа — не что иное, как постановка. Театр. Кино. Что угодно, только не повседневная реальность.

«Аннабель» — просто актриса, играющая не самую приятную роль.

Но она — не я.

И никогда мной не будет.

***

Как всегда возвращаюсь домой с первыми лучами солнца. Квартира встречает меня гробовой тишиной и удушающей вонью грязных носков вперемешку с гниющими остатками продуктов. Задерживаю дыхание, подавляя приступ тошноты, и раскрываю окна.

Хочется сделать вид, что я ослепла, и равнодушно пройти мимо, в сотый раз проигнорировав мерзкий беспорядок, оставленный мамой с Филиппом, но вместо этого ступаю на кухню и принимаюсь за уборку, чтобы в квартире появилась возможность дышать.

После очередной бессонной ночи я толком не помню, как привожу в порядок дом, скидываю с себя одежду, под мощным напором воды с остервенением смываю с тела всевозможную грязь и, даже не успев как следует насладиться мягкостью подушки, засыпаю.

Мне кажется, что прикрываю глаза буквально на минуту, когда в сон врывается оглушительный грохот.

Резко вскакиваю, пытаясь сориентироваться в темном пространстве и сообразить, что вообще происходит. Судя по тому, что солнце за окном уже успело скрыться, понимаю, что проспала далеко не один час. Мой слух разрывает громкая музыка, а мощные звуковые вибрации сотрясают вслед за мебелью в комнате.

Напрочь забыв о сне, я запрыгиваю в первую попавшуюся под руку одежду и влетаю в гостиную, где встречаю Филиппа.

Нагло раскинувшись в кресле с бутылкой пива в руке, этот ублюдок на полной громкости наслаждается тяжелым роком. Его голова в удовольствии запрокинута назад, глаза закрыты, а небритая рожа расплывается в блаженной улыбке.

Я подбегаю к стереосистеме, которой еще с утра у нас точно не было, и, не теряя ни секунды, вырываю провода.

– Что за… – рычит Филипп, но затыкается, стоит ему раскрыть заплывшие веки. – А-а-а, это ты. Я тебя разбудил? Прости, не хотел.

Ирония в его голосе вовсе не удивляет, а лишь до краев наполняет презрением и злобой.

– Ты в конец обалдел? Что это такое?! – указываю на музыкальный центр.

– Мой подарок, – смотрит на меня как ни в чем не бывало и делает новый глоток пива.

– Что ты несешь? Какой к черту подарок?

– Зачем так кричать? – наигранно вжимает голову в плечи и разводит руками. – Нам с Юной уже давно не хватало музыки для настроения. Сегодня мне невероятно повезло в картах, вот и решил нас побаловать. Нравится?

Ничтожество протягивает мне бутылку, словно ожидает, что я порадуюсь новой дорогостоящей покупке вместе с ним.

– Откуда у тебя деньги? – спрашиваю и из последних сил сдерживаюсь, чтобы не раздробить его тупоголовый череп этой самой бутылкой.

– Сказал же — выиграл.

– Откуда у тебя деньги на игры? Ты что, почку продал или, наконец, соизволил найти новую работу?

– Ни то, ни другое, – коротко отвечает он, продолжая испытывать мое терпение и явно наслаждаясь процессом.

– Откуда деньги?

Присосавшись к горлышку бутылки, он неотрывно самодовольно смотрит на меня, пока остатки моего самообладания буквально трещат по швам.

Никогда прежде в своей жизни я ни к кому не испытывала ненависти. Неприязнь — да. Презрение — тоже. Злоба — ее в моей жизни было хоть отбавляй. Но чувство ненависти было неведомо. До встречи с Филиппом Гиралдо.

Если вначале я просто мечтала о его исчезновении из нашей с мамой жизни, то с каждым прожитым годом под одной крышей с этим жалким паразитом искренне желаю ему сгинуть в преисподнюю, где день за днем с него будут сдирать шкуру и поджаривать на медленном огне. Хочу, чтобы он не просто перестал отравлять другим людям жизни, но нестерпимо страдал сам, испробовав горький вкус адских мучений.

Кажется, что я слишком жестокая? Вовсе нет. Просто меньшего он не заслуживает.

– Ты долго еще молчать будешь? Откуда, мать твою, деньги?! – все-таки срываюсь на крик.

– Ну, как откуда? Ты сама дала, доченька. Неужели забыла? – его тонкие губы, испачканные пеной, кривятся в лукавой улыбке, а меня передергивает от его обращения ко мне.

– Не смей называть меня так! Ты мне никто! И я точно еще не лишилась ума, чтобы дать хотя бы доллар на твои карточные игры!

– Ох, я бы не был так в этом уверен, – хитро прищуривается. – В следующий раз советую записывать в блокнот, кому и когда ты вручаешь деньги.

Что за бред он опять несет? Какой к черту блокнот? Какой еще следующий раз?

Похоже, Филипп поставил себе цель на сегодня вывести меня из себя и получить по пьяной роже. Я бы никогда не дала денег этой подлой мрази.

– Этот звериный рев, что ты называешь музыкой, убил последние крупицы твоего пропитого мозга? – сжимаю кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони.

Спокойствие, Николь, только спокойствие. Он не стоит новой вспышки агрессии, которая вновь выжмет из тебя все соки.

– Эх, деточка, с моими мозгами все в полном в порядке, а вот тебе не помешало бы принять что-нибудь для улучшения памяти.

Филипп поднимается с кресла, и меня обдает едким запахом пота, дешевого пива и сигарет.

– Разве ты не помнишь, как пришла с утра домой, и сама предложила мне деньги? Можно сказать — это ты сделала нам подарок. Теперь наши вечера будут проходить веселее.

– Ты что, ко всему прочему, еще и обкурился сегодня? С утра я пришла домой и отмывала всю квартиру, чтобы не погрязнуть в бардаке, который вы устроили, а потом пошла спать!

– Ну-у-у, это лишь твоя версия, – лениво протягивает он, плюхаясь обратно в кресло.

Что это еще значит?

Прекрасно знаю, что Филипп врет, но начинаю прокручивать в голове туманное утро, досконально выстраивая порядок своих действий. И пусть все казалось мутным от усталости, я однозначно была в здравом уме, что лишь укрепляет мою уверенность в том, что Филипп выдумывает небылицы.

Даже если мир перевернется, я не положу и цента лично в грязные руки Филиппа! Только если…

Меня словно камнем к земле придавливает от внезапного прозрения. По широкой ухмылке отчима понимаю, что он со злорадством считывает по моему лицу поток ужасающих мыслей, что меткими стрелами одна за другой нещадно пронзают сознание.

Я срываюсь с места и несусь по узкому коридору в прихожую, где по своей неосторожности с утра оставила сумку.

Не знаю, на что еще надеюсь. Мне и так предельно ясно, что увижу, но все же продолжаю судорожно рыться в поисках кошелька, чтобы до конца убедиться в правоте своих догадок.

Этот мерзавец украл мои деньги! Не оставил и цента!

Швыряю пустой кошелек в сторону, все еще наивно полагая, что он не додумался обыскать и маленькие отделения.

Но там тоже пусто. Везде! Ничего нет!

Ни заработанных чаевых за последние смены, ни денег, что дал мне Остин.

НИЧЕГО!

Беспросветное отчаяние поглощает меня целиком и полностью, безжалостно перекрывает кислород, лишает возможности здраво мыслить. Мне кажется, на долю секунды я даже теряю сознание. Ноги отказываются удерживать вес тела, и я бессильно сползаю вниз по стене.

В сумке были все мои деньги. Все!

Я хотела их отдать владельцу дома за несколько месяцев аренды, которые мы ему задолжали.

Черт! Черт! Черт!

Когда же это все кончится?

Как я могла забыть сумку в коридоре? Я же всегда беру ее с собой и запираю комнату на ключ, прекрасно зная, что даже в собственной квартире меня могут ограбить.

Сжимаю колени, притягивая их к груди, и крепко обхватываю руками. Сижу, грузно покачиваясь, пытаюсь найти в себе силы не сдаваться и не унывать. Но где их найти? Где? А другой вопрос — для чего? Для кого? Зачем я все это терплю?

Остин прав. Мне здесь не место. Я должна уехать. Давно уже должна была это сделать. Но не могу, черт подери, не могу!

Вспоминаю родное лицо мамы, и сердце рвется на ошметки. Как мне ее оставить с ним? Как? Эта мысль просто невыносима.

Сидя на холодном полу темного коридора, я рассыпаюсь на мелкие песчинки от невозможности сделать правильный выбор. Правильный именно для себя, а не для кого-то.

А этот кто-то — моя мама.

Наверное, мне никогда не объяснить, как я могу любить ту, которой глубоко наплевать на меня? И почему не прекращаю надеяться, что рано или поздно чудо непременно свершится и моя мама вернется?

В мире же случаются чудеса? Не так ли?

Непостижимые случаи спасения людей от неминуемой гибели, необъясняемые природные явления, удивительные исцеления смертельно больных пациентов, истории о неслыханной удаче, которую поймал за хвост бездомный, случайно нашедший у своих ног лотерейный билет, или самая обычная встреча со случайным незнакомцем, который магическим образом меняет всю вашу дальнейшую жизнь.

Чудеса происходят ежедневно. На каждом углу, за каждым поворотом.

Я это знаю. Верю. Но также прекрасно понимаю, что ждать их можно долго — днями, месяцами, годами, десятками лет, и в конце концов ожидание вполне может оказаться безрезультатным.

Потратив лучшие годы своей жизни впустую, не узнаю ли я, что ждала чудо напрасно? Ничто не пугает меня так сильно, как этот вопрос, но маленькая семилетняя девочка, плачущая на лестничной клетке возле чердака, все еще живет во мне и день за днем не прекращает умолять подождать еще немножко. Совсем чуть-чуть. И, может быть, именно завтра нам все-таки удастся достучаться до мамы.

Наверное, я бы еще долго сидела, с головой погруженная в душевные терзания, если бы не ударный взрыв дьявольской «музыки», которую вновь врубил Филипп.

Сделав над собой усилие, я приподнимаюсь на ноги и глубоко, медленно дышу.

Все нормально. Это происходит уже не в первый раз. Я справлюсь. Обязательно справлюсь. Всегда может быть хуже. Уж я-то знаю.

Чтобы сдержать себя в руках и не свернуть Филиппу шею, раз за разом безмолвно повторяю в голове одни и те же слова, точно успокоительное заклинание.

Я же понимаю, чего он добивается. Он хочет вывести меня из равновесия, вызвать демона, которого я с таким трудом научилась контролировать. Для Филиппа это что-то вроде развлечения, но у него ничего не выйдет. Не сегодня. Я не доставлю ему такой радости.

Сохраняя молчание, я возвращаюсь в гостиную и, даже не бросив на сволочь мимолетного взгляда, подхожу к музыкальному центру.

– Эй, ты чего это задумала? – недоуменно возмущается Филипп, глядя, как я выключаю музыку и приподнимаю стереосистему от пола.

Тяжелая махина, но подъемная.

– А ну быстро поставила обратно!

Продолжая игнорировать, заставляю его вспыхнуть от негодования.

Выкуси, Филипп, теперь твоя очередь злиться.

– Поставь обратно! Куда потащила? – Он торопливо подбегает ко мне.

– Я верну это обратно в магазин! Сам сказал — я дала деньги, так что мне решать, что с этим делать.

– Еще чего! – Филипп грубо отталкивает меня, возвращая центр на прежнее место, но я не собираюсь сдаваться, пока не выполню задуманное.

– Отойди в сторону и не мешай мне, либо я заявлю на тебя в полицию за кражу! – угрожаю я, но вместо страха вызываю в нем приступ смеха.

– В полицию? Да что ты говоришь? Ну давай! Вперед! У тебя нет никаких доказательств. Твое слово против моего, – пренебрежительно выдает он прямо возле моего лица, пробуждая желание плюнуть в его нахальную физиономию. – И ты прекрасно знаешь, на чьей стороне будет Юна. Видела бы ты, с какой легкостью она поверила моим словам о том, что ее неугомонная дочка сама изъявила желание дать мне денег. Ни капли сомнения. Полное доверие своему мужчине. О такой жене можно только мечтать. Она покорная, заботливая, преданная, готовая есть с моих рук.

Слова о маме, сказанные издевательским тоном, вызывают внутреннюю дрожь. Я до крови прикусываю язык и благоразумно игнорирую его очередную провокацию. Вновь совершаю попытку подойти к музыкальному центру, но не успеваю сделать и шаг, как шершавая ладонь хватает меня за шею и с силой припечатывает к деревянному стеллажу.

– Как же ты меня достала! Никогда не можешь остановиться вовремя. – Сильная хватка сдавливает горло, лишая возможности вдохнуть. – Смирись, деточка, я здесь хозяин, и ты никак не сможешь это изменить, поэтому прекрати портить мне жизнь.

– Никогда, – ядовито улыбаюсь.

– Ты думаешь, я тебя боюсь? Не смеши меня! Ты жалкая, недолюбленная девочка, которая тщетными попытками избавиться от меня лишь сильнее отталкивает от себя Юну.

– Мне плевать, что… что ты думаешь, – с трудом хриплю я. – А ты силь… сильней сжимай. И уда… рить еще можешь, чтобы у меня был… были доказательства.

– Какие еще на хрен доказательства?

– Засажу тебя, скотина! – шиплю и хватаюсь за его руку. – Не за кражу… так за нападение…

Его ладонь мгновенно расслабляется, но уж лучше бы он задушил меня, чем произнес следующие слова:

– Дорогая моя доченька, у меня и в мыслях не было нападать на тебя. Зачем мне вредить «золотой жилке», что приносит доход в этот дом? – Он освобождает мою шею и спускает руку ниже. – Но я давно уже умираю от любопытства посмотреть, что ты там скрываешь под своим тряпьем.

Из-за дефицита кислорода до меня не сразу доходит смысл его слов, но, когда я чувствую потную ладонь под своей толстовкой, грубо сжимающую обнаженную грудь, тело мгновенно каменеет.

– Ого! Ничего себе, какие формы! Знал бы — давно испробовал, – шепчет он возле уха, проводя колючей щетиной по моей щеке.

От мощного выброса адреналина звенит в ушах и сдавливает горло, мне не сразу удается закричать. Жалобно скулю и брыкаюсь, отрывая от себя руки Филиппа, но по его потемневшим зрачкам понимаю, что все мои попытки освободиться только сильнее его возбуждают.

– Отвали от меня, сволочь! Не трогай! Не смей! – наконец голос прорывается, и я истошно кричу.

– Тише, деточка, тише, успокойся. Я хочу сделать нам обоим приятно.

– Отпусти меня! Отпусти!

– Да заткнись ты! – рявкает Филипп, хватая меня за ворот толстовки, и небрежно отшвыривает к противоположной стене.

Я сильно ударяюсь затылком, но, кроме головокружения, ничего не испытываю. Никакой боли. Только леденящий страх подстегивает реакцию — бороться и бежать!

Пытаюсь вылететь из комнаты, но Филипп резко тянет меня за волосы и опрокидывает на диван.

– Веди себя спокойно и обещаю — я буду нежным. Тебе понравится.

С этими словами он наваливается на меня, и своим бедром я ощущаю выпирающий бугор из его штанов.

– Не трогай меня, Филипп! Я убью тебя! Нет! Слезь с меня! – кричу, разрывая горло до крови, но мне плевать.

Я не смирюсь с происходящим. Ни за что! Бьюсь руками и ногами, даже не разбирая, попадаю хоть раз по мужчине или нет. И лишь когда слышу сдавленный стон, невероятно радуюсь, что так удачно получилось залепить по его вздыбленному месту.

Пользуясь возможностью, сталкиваю урода с себя, вскакиваю с дивана и от всей души загадываю, чтобы у него больше никогда не поднимались паруса.

– Сука… Тварь! – болезненно мычит он, сжимая руки на члене.

Только сейчас замечаю, что Филипп, оказывается, успел приспустить штаны. Если бы мой желудок не был пуст, меня бы непременно вывернуло наизнанку.

Порываюсь ударить насильника с ноги, но он неожиданно быстро справляется с приступом боли и хватает за щиколотку, заваливая меня на пол.

– Думаешь, так просто сбежишь от меня, деточка?

Слышу сиплый голос Филиппа позади, продолжая отталкиваться от него ногами. Следующий удар он получает по носу, и это дает мне возможность быстро подняться и побежать прочь.

– Сука-а-а! Ну все, блядь! Ты доигралась! Хочешь жестко — значит, получишь! – Несмотря на подбитые нос и яйца, Филипп резво бросается за мной.

– Тебе некуда бежать, деточка, и кричать тоже нет смысла. Мамы дома нет! Так что нам никто не помешает, – ехидно сообщает Филипп, с каждой секундой все ближе подбираясь к кухне, где я беспомощно мечусь по нескольким квадратным метрам в попытках найти спасение, но тщетно. Раздраженный отчим уже стоит в паре шагов от меня, норовя вновь напасть, чтобы свершить свое гадкое дело.

– Попалась, сладкая?

И все. Я больше не думаю. В один-единственный момент просто переключаюсь — выдвигаю ящик стола, не глядя выхватываю первый попавшийся нож и резко выставляю его вперед к мерзкой роже Филиппа.

– Стоять! На месте! Еще хоть шаг…

– И что ты сделаешь? Заколешь? Поцарапаешь? Не смеши меня, детка. У тебя для этого кишка тонка. Завязывай ломаться и приступим к делу, это все равно случится, хочешь ты того или нет, – криво усмехнувшись, Филипп продолжает надвигаться на меня.

– Как же ты ошибаешься, мразь! – не узнаю свой голос. Глухой, бесцветный, словно всю жизнь высосали. Меня лихорадочно трясет, но нож держу уверенно, крепко, сжимая до побелевших костяшек.

– Сделаешь еще хоть шаг, и клянусь — я зарежу тебя. Не сомневайся! Знал бы ты, как давно я мечтаю об этом.

Я несколько раз полоснула ножом, разрезая тесное пространство между нами, тем самым заставив Филиппа отпрыгнуть назад, и стерла с его лица тошнотворную улыбку.

– Осторожнее, детка, ты так можешь пораниться.

– Я тебе не детка, гниль ты паршивая! – с шепота мой голос срывается на леденящий крик.

– Тихо… Хорошо, хорошо, – он поднимает руки, словно сдаваясь, а в глазах зарождаются первые искорки страха. – Ты лучше нож убери.

И не подумаю!

– Только попробуй еще хоть раз прикоснуться ко мне или даже приблизиться, я клянусь жизнью матери — моя рука не дрогнет! Убью тебя на хрен!

Даже не замечаю, как из защиты перехожу в нападение. Сама сокращаю расстояние до отчима и провожу острием ножа возле его лица, заставляя вновь отступить назад.

– Николь… успокойся.

Но я пропускаю мимо ушей его слова, на сей раз сказанные испуганным голосом. Он сделал все, чтобы довести меня до невменяемого состояния, а теперь просит спокойствия?

– А может, мне не ждать и избавиться от тебя прямо сейчас? – продолжаю вилять кончиком ножа возле побелевшего лица мудака, получая неизгладимое удовольствие от всех оттенков ужаса, что мелькают в его мутных глазах.

– Николь… Что ты делаешь? Николь!

Вижу прямо перед собой гадкую рожу Филиппа, но голос его звучит где-то далеко, точно за толстым слоем стекла. Приглушенно. Невнятно. Расплывчато.

– Всего одно движение, и у меня не будет больше проблем, – мои губы движутся, но говорю словно не я.

– Николь, мне больно. Остановись! Что с тобой?

Всего одна капля крови, торопливо стекающая по шее Филиппа, и я будто ото сна пробуждаюсь.

Боже, что со мной? Что я делаю?

Как лезвие оказалось прижатым к его горлу? Неужели я в самом деле собиралась это сделать? Собиралась его… убить…

Я делаю поспешный шаг назад, но даже несмотря на то, что Филипп застывает в изумлении, руку с ножом вниз не опускаю.

– Ты ненормальная, – хрипло стонет он, дотрагиваясь до продолговатой царапины на шее.

Он прав. Я не в своем уме. Вновь потеряла контроль над собой. Но это он виноват. Только он! Этот гад собирался меня изнасиловать.

Боже! Он довел меня. Я сорвалась! Только не опять!

Дыши, Николь, дыши! Прошу! Просто дыши! Ты же знаешь, как с этим справиться. Ты же можешь.

Глубокий вдох и выдох, вдох и выдох.

Но это не помогает! Я слишком заведена, чтобы так просто успокоиться. Все тело сгорает изнутри, плавит органы, кости, нервы. Мне хочется кричать, неистово крушить и разбивать все на своем пути, либо бежать без оглядки на максимальной скорости до полного изнеможения, чтобы, точно проснувшемуся вулкану, выплеснуть наружу все беснующееся пламя и освободиться.

Филипп нервно сглатывает и не отводит взгляд, будто боится, что я вновь могу напасть. Но я больше не в состоянии дышать одним воздухом с этой мразью. Убираю нож в карман кофты и направляюсь к выходу.

– Что это с тобой? Куда так несешься?

Как сквозь сон слышу недоуменный голос мамы, в которую сильно врезаюсь на пороге квартиры. Она вернулась из магазина с полными пакетами бутылок. Конечно, куда же еще она могла ходить? Только за новой порцией алкоголя.

Но сейчас мне плевать. Я себя не контролирую.

Мне нужно сбежать.

Ничего не отвечаю. Не могу больше говорить. Накидываю капюшон, желая спрятаться от всего мира, и вылетаю из квартиры, с грохотом закрывая за собой дверь.

Глава 6

Николина

Свежесть вечернего воздуха и встречные порывы ветра бьют по мне, но не помогают испытать и доли облегчения.

Бегу в неизвестном направлении, на всей скорости пролетая квартал за кварталом, и даже не смотрю по сторонам. Бегу что есть силы, пытаясь потушить костер в душе, но он не гаснет, а лишь раздувается шире, выше и ярче.

Тело сотрясает нервный озноб, кожа нестерпимо зудит, пылает. Я все еще чувствую мерзкие отпечатки пальцев Филиппа, едкий запах немытого тела и зловонное дыхание у своего лица. Как жаль, что грязь смогу стереть только с тела, а не из воспоминаний.

Бегу, не чувствуя ни боли, ни усталости. Лишь сердце в груди скачет на бешенной скорости, вот-вот норовя вырваться наружу. Но я не имею права останавливаться, мне нужно продолжать. Другого выхода нет. Я не хочу сбрасывать злость на кого-то другого, не хочу никому вредить, как делала это раньше. Слишком отчетливо помню, какие муки совести следуют потом. Они еще хуже, чем ярость. Я больше не могу этого допустить. Поэтому бегу, не сбавляя темпа. Бегу и даже пытаюсь заплакать, надеясь, что выпущу злость вместе с потоком слез, но ничего не выходит. Слез больше нет. Их давно уже нет. В этом вся проблема.

Бегу, совершенно не видя дороги, нескончаемую череду жилых домов и безликих, редких прохожих. Бегу до тех пор, пока один единственный звук не вырывает меня из внутреннего пекла.

Звук, который я никогда ни за что не забуду. Просто не смогу.

Этот звук — моя фобия. Мой самый страшный кошмар, который превратил меня в то, кем я сейчас являюсь.

Я слышу протяжный звук скрежета тормозящих колес об асфальт, который много лет назад пронзил мне насквозь сердце. И лишь этот звук, словно холод самой суровой вьюги, вмиг гасит во мне жгучий огонь.

Я выплываю из глубин сознания в реальность за долю секунды до столкновения и чудесным образом успеваю увернуться от капота автомобиля. Свалившись навзничь на каменистую обочину, я до крови раздираю ладони и ощущаю острую боль в правой ноге. Но какая к черту разница? Никакая физическая боль не сравнится с той, что я повторно проживаю в душе. Словно это было только вчера.

Этот звук... Это ужасающий звук. И тело папы…

Не ощущая холода земли, медленно переворачиваюсь на спину и смотрю в ночное звездное небо.

– Выше! Еще выше! Хочу быть выше всех! Хочу быть выше всех звезд, папа!

Он подбрасывал, а я, растягиваясь всем телом, словно струна, расправляла руки в стороны и представляла, что лечу. Я не боялась упасть и разбиться. Я точно знала, что папа всегда сможет поймать меня, уберечь, защитить. Он же самый сильный из всех, кого я знала.