Апрель в Белграде

— У тебя же комп лагает.

— Я доделаю, — как заевшая, старая пластинка говорит Алена, торопливо слезая с кровати.

Две тетрадки, оставленные в разных углах комнаты, Ларина торопливо забирает и бросает в рюкзак, игнорируя обеспокоенный взгляд подруги.

— Ален.

Алена готова уйти, не попрощавшись.

— Да, что? Я же говорю, я доделаю презентацию.

— Что случилось на репетиции? — а Настя знает.

Ничего не случилось, в этом и дело. Когда ничего не происходит, а у тебя начинает сводить живот, органы — поднимаются и опускаются, дыхание — спотыкается об мусор в мыслях, тогда стоит задуматься: может, что-то все-таки происходит? Может, Ален, надо успокоиться? Уроки поделать для разнообразия?

Но получается писать какие-то стихи сопливые. Алена как обычно. Пишет свои строчки без музыки. Строчки приходят в голову, Алена их записывает и бегом показывает Насте. Так было всегда, но Сейчас хочется написать эти стихи и драматично порвать, сжечь. А еще Алене хочется долбануть ладонью себя по лбу.

Оставить ее там, поцарапать кожу. Будет причина вырастить новую: ту, которую не трогал Травкин. Будет причина выйти из дома.

— Ничего, говорю же, — слишком рассеянный взгляд. — Я-я распевалась, он играл, что-то говорил, а потом его позвал этот информатик. Что-то насчет дня школы, — слова тоже спотыкаются об мысли. Весь день сейчас катится по наклонной, потому что кто-то где-то успел споткнуться. Лишь бы понять — где. У Насти лицо не меняется: она терпеливо слушает, сидя на кровати. — И потом я ушла. Все. Как сейчас я вот ухожу. Ладно?

Настя молчит, думая, что с пониманием кивнула. Но она не кивнула. Погружение в размышление глубокое.

— Ладно. Пока, — отвечает вместо нее Алена и исчезает из комнаты.

По состоянию школы видно, что именно не так. И дело не в одной репетиции, которая якобы меняет ее жизнь. За одну секунду или один день жизни не меняются, это миф; жизни рушатся кирпич за кирпичом, начиная с основ, с самого дна. Так, что ты не замечаешь, пока стоишь и смотришь в небо. А дно проваливается, и ты проваливаешься. Зыбучие пески проглатывают тебя, как мелкого таракана

А когда вдруг начнет тошнить — будет поздно. Ты не вспомнишь, какую дрянь ты съел утром. И вообще, тошнит ли от еды, или тошнота от еды это следствие?

У Алены тот случай, когда поздно. Когда взгляды Камиллы и Ленки не сбросить со своей спины; когда любопытство не заглушить при походе к стоматологу; когда мысли закручиваются в водовороте, набирают скорость, попадая в одну точку невозврата — в Травкина. Мысли выстреливают только в него и рикошетят, попадая в Ларину. Плохо-то ей. Сопливые стихи пишет она. Даже не знает, о чем.

О тебе, но о чем?

Она никогда не знала значение того, что пишет.

И ее сейчас это не интересует.

Ее интересуют ноты и текст, которые ей надо выучить. Это буквально все, что ей нужно сейчас.

Заходя в зал после уроков, она понимает, что это не единственная проблема. Нормально петь научат, и тексты тоже можно выучить, но Камилла

Репетиция еще не началась: все только собираются и сидят в ожидании главного на красных бархатных стульях. В том числе и Камилла Крылова. Вместе с Леной пялятся в телефон, тихо шепчутся и улыбаются. Парни начищают инструменты. Кто-то стукает по клавишам рояля, издавая ужасные звуки. Другие девочки сидят у открытого деревянного окна и делают, скорее всего, хорошие селфи при таком натуральном освещении. А Алена — как обычно. Ее судьба — стоять неподвижно в дверях и осознавать вещи.

Осознавать, что Камилла и Ленка понятия не имеют, что она поет с ними в группе. Что Травкин позволил. Что ему хоть и лень позволять, но Алена захотела. И он пошел навстречу. И теперь они молча смотрят на нее, как на постороннюю ученицу, которая ошиблась кабинетом. Они уверены, что она ошиблась, и они готовы начать кривить губы в язвительной ухмылке

Но ее пальцы сжимают бумажку с заголовком «In Flanders Fields»

Песня, которую готовит четвертый год. Она не ошиблась.

Ошиблись они.

Он меня взял

— Что ты тут делаешь? — Камилла будто бы случайно подползает к ней медленными кошачьими шажочками. Ленка остается сидеть на стуле и держать телефон как-то по-пьяному, как со сломанной кистью. Ее внимание разделяется на две части, и новая часть — вошедшая в зал Алена.

Тень, появившаяся на лице Алены — это Камилла, чья спина теперь загорает на солнце. Алена переводит взгляд с окна на помеху.

— Здесь проходит репетиция.

— Но ты не в хоре, — по-доброму осаждает ее Камилла, но фальшиво усмехается, продолжая рассматривать лгунью.

— Я же говорила. Он меня взял.

Двусмысленно, ха-ха, Ален, не время думать о другом смысле фразы «он меня взял».

«Вот же маленькое противное насекомое» читается в застывшем взгляде Камиллы.

Алене не нравится находить врагов. Узнавать их в тех, к кому за четыре года в гимназии успела привыкнуть. Не делать их себе дома, не лепить из пластилина, а находить в знакомых. В коридорах гимназии. Алена не привыкла быть вещью, на которую Камилла плюет со смеющимися глазами.

Алена думает, что не заслуживает плевков. Ни тогда, ни сейчас.

— Даже если бы взял, — Камилла занижает голос и говорит как можно расслабленнее, — ты не должна быть в группе четвертого года.

— Я попросила, и он разрешил, — легкость и искренность ее речи как масло в огонь.

Все.

Камилла опять застывает и пытается дышать сквозь сомкнутые губы. Дышит спокойно. Сглатывает громко. Признавать кого-то врагом ей не выгодно, потому что у нее нет пока аргументов. Перед другими ей нечем оправдываться, когда другие узнают, что Камилла «не ладит» с Аленой. Аргументов нет. Обычные свидетели не последуют примеру Камиллы, а пустят слухи о злобе на пустом месте. Слухи быстро потекут по коридорам, и поэтому — слепую ненависть Камилла не хочет разжигать. Ее эмоции сочтут за зависть. Если уж ненавидеть, то за дело.

А пока что их неприязнь на уровне интуиции. Неприязнь Камиллы, конечно. Алена знает о ней некоторые вещи, за которые можно недолюбливать и шептаться за спиной, но там где пахнет дымом, там Алены уже нет. А избегать Камиллу можно как минимум за змеиные, ярко-зеленые глаза.

У Алены глаза тоже зеленые, но тусклые, почти серые.

Как отражение жизни.

Но как Травкин мог разрешить? Он был снисходителен только с ней, с Камиллой! С Ленкой, с Аней из четвертого, с Лизой из второго, и еще другими ее лучшими подружками С ними, с любимками! Любимкам он все позволял, прощал и не уничтожал морально. А теперь Камилле остается всматриваться в лицо Лариной и пытаться отыскать загадку. Чем Травкин заинтересовался? Не разгадку, блять, а хоть что-нибудь интересное, за что она могла бы ухватиться и свалить все на это что-то, на это «ничего особенного, Травкин просчитался».

Но в Алене подозрительно, до бешенства, до нарочного молчания, до настойчивых вопросительных взглядов на Травкина — ничего нет. Ничего. Она последняя маленькая матрешка, которая больше не открывается: посмотри, покрути и засовывай обратно.

Раздражает до покраснения в лице.

— Это классно, — интересно, у нее внутреннее кровотечение не начнется от фальши? Камилла не будет просто так делать из кого-то врага на публику, но обязательно возненавидит внутри.

— Спасибо, — ей не нравится тон Камиллы, но Алена неосознанно делает такой же.

— Будет трудно, — надеется, что она заплачет и убежит сегодня же к маме, — особенно тебе, с программой четвертого года.

— Люблю вызовы, — терпеть не может. Она от них сбегает плакаться к маме.

— Все-е-ем привет. Быстро, поднимайте ноты.

Можно не определять голос.

Можно услышать скрип двери и моментальный взгляд Крыловой в точку над головой Лариной. В зал много кто входит, но только при его появлении она удостаивается посмотреть в дверной проем.

Травкин проходит мимо нее холодным ветром и по инерции дотрагивается до плеча. Идет боком, со стороны стульев. Иначе сквозь толпу не пройдешь. Ему все равно, кто мешает пройти и кого он слегка отодвигает. Даже не взглянет, чтобы поздороваться.

А она.

А она опять думает, слишком сильно думает о плече и об ощущении его пальцев.

Она наблюдает за ним, неизменно чувствуя себя заблудшей душой. Не может быть, чтобы он вел эти репетиции три года, а она оказалась здесь только сейчас. Какие три года он здесь был всегда, лет десять точно, если заглянуть в трудовую книжку.

— Показывайте-показывайте. Выше руки, — недовольный, медлительный, громкий голос, — че какие слабенькие, — тише, себе под нос, — не завтракали?

Ларина дожидается, когда остальные начнут неловко поднимать бумажки выше, и тоже поднимает свою выше.

— А вы? — он взглядом вырывает из толпы двух девочек и одного парня. Не вырывает, а тыкает. Отталкивает. Всех отталкивает.

— Я не успела распечатать, правда, сегодня вообще день тяж

— На выход, — кивает он, и наконец-то кладет свою черную сумку на крышку рояля. Никак не мог дойти и расслабиться. Он не слышит поспешных шагов за спиной, застывает и оборачивается. Троица стоит, дышит, надеется. Алена тоже надеется. — На выход. Я не шучу. Все трое. А дома подумайте, почему вы сюда ходите и на каком это у вас месте. Если вам хор не нужен, мне вы не нужны тем более, — спорить никто не будет, поэтому трое пингвинов уходят друг за другом, но в надежде оборачиваются. — Договорились?

Только парень находит силы кивнуть, сожрав губы, а две девки решают быстро и обиженно испариться, пряча взгляды в паркете. Алена оглядывается, когда выходит каждый. Хочет попросить остаться, но кого? Их или Травкина? В любом случае, придется обращаться к Травкину. Они втроем такие грустные, а Алена такая добрая, что за заботливый взгляд тоже получит пинок под зад.

— Значит, договорились, — бубнит он сам для себя, пока достает папки из сумки.

Он заводит порядок в хоре не часто. Но в эти нечастые разы он играет в строгого дядю, когда в голове что-то щелкнет, и он решает выкинуть за шкирку всех, кого можно. В зале умирают перешептывания и шелест нот. Теперь страшно даже дышать, вдруг ему не понравится Только Травкин позволяет себе громко кидать бумаги, топать и прочищать горло.

Он внимательно двигает синтезатор бедром и ногой к центру зала, сверля взглядом ту точку, к которой движется. Все молчат. Он, видимо, всегда его двигает от окна к центру, чтобы играть напротив хорового станка. Он делает еще пару мелочей в тишине и разворачивается случайно к детям. Случайно застывает. Две секунды — и он небрежно разводит руками.

— И что стоим?

Не дождавшись окончания предложения, все летят на свои места на хоровом станке. Ларина стоит некоторое время на месте, поджимая к себе плечи, которые все равно задевают, и думая: вообще-то, я понятия не имею, где мне стоять.

А еще, она слышит отрывки диалогов.

Опять не в настроении

Жена не дала

Как же заебал

Как обычно, придурок высокомерный усмехается где-то Камилла, его любимица. Алена даже оборачивается и вспоминает, что ей тоже надо куда-нибудь встать. И она встает на последнюю, самую высокую ступеньку. Подальше от всего этого.

Это как зайти в выручай-комнату в Гарри Поттере, где место только избранным. Зал для мероприятий становится именно той комнатой, которая превращается в тайную, когда начинаются репетиции. Огромные, длинные, деревянные двери закрываются, и все, что происходит внутри — дело только тех, кто там находится. Рассказывать о происходящем репетициях никто не горит желанием. Это как рассказать другим о том, как ты вчера вечером сходил купить хлеба. Никому не интересно.

Пойте свои песенки и пойте.

А Алене интересно примерно все. Анализировать вещи и оставлять их у себя в голове проанализированными, таская всю жизнь с собой тяжелый мусорный пакет вместо головы — ее хобби.

Она теперь даже поет в хоре, чувствуя себя на чужой территории. Камилла, Ленка, Травкин заставляют ее чувствовать себя так. Травкин и ее неумение справляться с ним, неумение отвечать на его вопросы, выполнять то, что ему нужно. Пение, как таковое, нравится. И голоса, поющие хором, звучат по-ангельски. Особенно первый сопрано, а Алену он поставил в группу первого сопрано, вместе с Камиллой и Леной. Травкин, видимо, ошибся, ну ничего Ее это поражает. Она невольно дергает головой, пока поет и пока поют все, чтобы посмотреть и увидеть, откуда доносятся звуки. Как круто они все звучат, запевая ее отсутствие таланта.

Красиво запевая ее голос так, что она сама себя больше не слышит. И это хорошо.

К пению она точно не талантлива, можете не спорить. Она вообще думает, что не достаточно хороша ни в чем, но когда дело доходит до хора, она может с уверенностью признаться себе, что она не Селин Дион и не Тони Брекстон, а здесь есть такие.

И они отвратительные подлизы, которые Травкину нравятся. Он любит желание и талант. А они любят его внимание и подмигивания, пока хор поет, а он бьет по клавишам. Здесь все очень запутанно, если подумать. И распутывая этот клубок, можно и самой в нем запутаться.

Алена никогда не думает, к чему приведут анализы, и продолжает изучать обстановку.

Как Травкин относится к Камилле и Ленке? По-моему, она это знает с прошлых лет, когда музыка еще была вторым уроком по расписанию в понедельник. Как бы, блин, Алену это не бесит, как бы не вводило в состояние ступора и не приводило к желанию еще больше сопротивляться — они ему нравятся. Знаете, прям нравятся. Ленка умеет улыбками отвечать на все его шуточки, а Камилла предпочитает молчать, но подлизываться в любое другое время от хора. Помогать ему с бумагами, инструментами, бегать за журналом, да что угодно а потом плеваться на него с подружками. Змеи, змеи, повсюду змеи.

И Алена не должна удивляться, ведь Камилла всегда такая всемогущая. Просто тут же Травкин Травкин. Что Травкин? Чем он ее задел?

Алена ловит себя на мысли о Травкине в тридцатый раз. За неделю. За день. И это становится проблемой, почему-то. Этот Дмитрий Травкин, этот мудила, как его все называют. Придурок, психованный придурок, что Алена только не слышала — она медленно кивает, понимая, что они правы. Теперь она понимает. Она не будет бросаться такими оскорблениями, конечно, но было в нем немного необоснованной мудачности, бесспорно.

В нем концентрация цветов и говна на одном уровне.

Он культурный. Знаете, такой консервативный джентльмен, который придерживает учительницам двери и дарит букеты на дни рождения не особо знакомых людей.

Он талантливый, но относится он к этому таланту, как к красивой и наскучившей ему вазе в гостиной. Все гости ахают, восхищаются, а он смотрит и говорит: «Ну, и?», потому что смотрит на эту вазу каждый день.

Однажды его спросили на уроке о других навыках, и он ответил, что играет на гитаре, на пианино, чуть-чуть на скрипке, на сербских инструментах, таких как гайда (бесполезный инструмент, если честно. Сербам лишь бы что-нибудь изобрести и потом помахать всему миру, мол, эй, мы что-то могем). И вообще, он мог и может много чего, но решил остановиться на пианино и дирижировании, ведь дирижирование укладывает в себе все возможные умения. Ему хотелось всего сразу, и он нашел себе это всё. И теперь он посвятил жизнь хору и его победам.

Ну, и?

Как бы он себя ни вел — его можно оправдать. Он имеет право.

Имел право выбирать только лучших, потому что с певцами «неплохими» занимают вторые и третьи места. А зачем, если хор этой гимназии всегда первый?

— In flanders field — очень тихо тянутся в конце последние высокие ноты сопрано. Уже шестой раз они это поют. Ларина даже опускает бумажку и начинает устало пялиться куда-то далеко, петь на автомате. В конце синтезатор затихает, и Травкин предпочитает просто упереть руки в бока и смотреть на всех. В этот шестой раз он психованно встает.

Психованно!

Это значит быстро сорваться со своего места с таким выражением лица, будто не терпится сходить в туалет.

В конце надо долго и высоко тянуть «fields», вот эту проклятую «s» в конце. Если не сосредоточить на ней внимание, то можно проглотить эту букву и получить леща от Дмитрия Владимировича.

— Ц-ц-ц-ц, — пищит он вместе со всеми, встав напротив и сомкнув два пальца в воздухе. Некоторые начинают улыбаться из-за его утрированного «ц», но, конечно, Алена начинает первой. Она пока не научилась сдерживаться и не смеяться над его приколами.

«Ц» спето четко и ровно. Остается надеяться, что он доволен. А если и нет — пошел вон, репетиция окончена.

Алену нужно постоянно толкать, серьезно. В плечо, в бок, по голове — куда угодно, потому что она часто залипает или вообще не понимает, что ей делать. К хору надо привыкнуть. Когда приходить, когда уходить, как правильно говорить, каким тоном, где стоять кто бы мог подумать, что пение тут не самое важное в списке важности.

Ее кто-то толкает случайно, когда спускается со станка. Тогда она лихорадочно осматривается, никого не замечает и спускается на землю вместе со всеми. Кто-то уходит, кто-то остается перетереть что-то с учителем.

Наверно, приятно иметь хорошие отношения с Травкиным.

Что значит «приятно», Ален?

Алена смотрит в последний раз, как он быстро бьет ручкой по роялю то одной стороной, то другой. Нечего тут стоять. Алена сливается с уходящей толпой. А играет он с ручкой на автомате, потому что разговаривает с длинноволосой девчонкой. Девчонка может быть кем угодно: очередной подлизой, которая поможет разнести и принести вещи в зал; может быть наглой дивой, которая просит соло на еще не скорое EverGreen; может быть той, которая просит прощения за то, что не придет на следующую репетицию. Он уважает таких. Но это не она. Она просто в том классе, где Травкин классный руководитель.

И такое бывает.

А девчонка объясняет, почему не была в школе позавчера. В самый критичный день, засранный тестами в их классе. Он кивает головой, отпускает пару шуток насчет градусника, возможно, подогретого батареей, позволяет ученице рассмеяться, покраснеть и уйти.

Ему даже как-то плевать, почему она не была в школе. Он чей-то классный руководитель, потому что все учителя чьи-то. Разбираться с их оценками, справками, оправданиями и плохим поведением — ему нахер не сдалось. Но надо. Надо разобраться до конца, сделать вид, что ты строгий и тебе очень как важно узнать, где она была, и пригрозить больше так не делать. Фух. Честно, ему плевать.

Хотя градусник она точно подогрела.

Он сгибается над журналом своего класса и проверяет оценки. Записывает оценки каждого для завтрашнего собрания. Позы Травкин постоянно меняет: то встанет буквой Г и ляжет на крышу рояла, то выпрямится и одну ногу вытянет в сторону.

Зал давно пуст. Ему надо закончить школьные дела с максимально уставшим лицом и поджатыми губами, чтобы вернуть журнал в учительскую.

В учительской он дает пять учителю философии, который обожает давать пять.

Он спрашивает его про головные боли вчера. Травкин отвечает, что вроде бы больше не болит.

Учитель философии хлопает его по спине и уходит со своим журналом на урок.

Надежда Павловна пьет кофе, учитывая, что у нее большая пауза между уроками. Предлагает кофе Травкину, но тот быстро говорит спасибо, не надо, потому что уходит. Она улыбается, наблюдая за тем, как он надевает черную ветровку.

— Как новая квартира?

— Да нормально, — он поднимает воротник куртки.

— Все уже обустроили?

— Ну, не вот прям все, но спальню сделали, — не задумываясь, отвечает Травкин, уже стоя к коллеге спиной.

— Самое важное в первую очередь, Дим, — сидит на диване, закинув ногу на ногу.

— Конечно, — с легкостью пожимает он плечами, обернувшись напоследок, — я не планирую спать сидя на унитазе.

— Так вы и туалет уже построили? — учительницу явно интересует личная жизнь Травкина, и вообще — ей видимо очень скучно ждать уроки.

— Да. Сами. По кирпичикам, — подходит к двери, выдавливая на прощание рабочую улыбку. — До свидания.

И вихрем уходит из этой гимназии.

На улице прохладно для ветровки, но Травкин не замечает и идет расстегнутым. Школьная парковка сегодня оказалась забитой (если школьной парковкой можно считать боковые кармашки улицы, на которой находится школа и за которую надо платить — то да, это школьная парковка), и он оставил свой фиат на параллельной улице. За эту улицу тоже надо платить. Гимназия же в центре, а центр везде платный.

Садится за руль, пристегивается, заводит машину. Внезапно тянется к пассажирскому сидению, опрокидывает соседний козырек и оттягивает нижнюю губу перед зеркалом. Губа потрескалась от холода. Одним грубым движением он убирает козырек обратно и выворачивает из этих маленьких и кривых улочек на нормальные дороги.

Он хочет дом. Однажды у него будет дом, он так думает. Когда ему совсем надоест всё это: дети и школа, он построит домик на ближайшей горе и будет жить там, играть, петь, давать уроки, если будет скучно.

Пока он не готов на пенсию.

Пока что ему нравится новая квартира: нравятся большие коробки, которыми забита гостиная; нравится идеально чистая кухня, которую мастера закончили только вчера; и мягкая белая кровать, на которую он может упасть лицом вниз и отрубиться. В верхней одежде.

Входная дверь пахнет новым.

— Привет, — они целуются в губы, и Елена отходит. — Как в школе?

— Ох, ужасно, — тянет он, вешая куртку и наблюдая за уходящей спиной жены обратно на кухню. — Получил два. Тебя вызывают к директору.

— М, и что же ты не выучил? — слышится женский голос на фоне шипения плиты.

— Музыку. Ненавижу этот предмет.

Где-то там раздается смех, а Травкин валится на диван и запрокидывает голову на спинку. Плита сливается с тишиной, и для него любой звук становится тишиной. Даже дневной свет полностью чернеет при закрытии глаз.

Лена говорит про свою работу, и по запаху Дима понимает, что она жарит кабачки.

Он клянется, что может уснуть прям тут.

Лена все еще говорит про коллегу, которая закрыла свою клинику и которую она со времен института не любила.

— Меньше конкуренции будет, — засыпая, бормочет он.

— И не говори. У меня и так завал каждый день. Столько людей. А, эта Алена ко мне чуть ли не каждый день ходит.

Дыхание спокойное, умеренное. Глаза еле-еле открываются и смотрят в потолок. О, он знал ее настоящее имя? Не только фамилию? И вообще — сколько Ален он знает. Да парочку, уж точно, но всех остальных он забывает. Точнее, вспомнить их лица не может. Интересно. Он не замечает, что плита перестает работать, а резкий запах кабачков разнесся и по этой комнате. Тарелка стоит на журнальном столике перед ним.

Диван проваливается под весом Лены, которая сгибает ноги под себя и подпирает подбородок рукой. Кажется, смотрит. Он поворачивает голову к ней и тем самым ложится на правую щеку.

— Ларина, — совсем незаинтересованно подтверждает. Ему хочется спать, а не говорить о школе, из которой он сбежал час назад. Даже в его собственной квартире его находят, да еще кто находит...

— Она же из твоих?

Он долго и, можно сказать, зачарованно на нее смотрит, словно говоря: «Я и не знал, что ты такая красивая», но на самом деле он думает: «Я и не знал, что ты такая проницательная. Откуда ты знаешь?». Слышала разговор когда-то там, в клинике, со второго этажа. Предположила, что она его ученица. И она права. Они вдвоем всегда правы, поэтому иногда ссорятся. Потому что оба правы и оба слишком все хорошо видят.

— Да. Четвертый год.

— В хоре?

— В хоре, — он поворачивается туловищем вперед и начинает расстегивать пуговицы на рукавах рубашки.

Елена улыбается сама себе, вспоминая что-то.

— Хорошая девочка. Хочет в медицину.

Он молчит несколько секунд, расстрачивая эти секунды на поднятие бровей.

— Правда? — но он по-прежнему не смотрит и проявляет вежливость.

— Ага. В прошлый раз спрашивала меня про инструменты, что да как. Говорит, что не знает, куда точно, но в медицину.