Страдания мотыльков

Ощущение могильной эпитафии всего сущего и чувство больной немой эпилепсии души неизбежно настигли Мирослава. В это мгновение он с невоздержанной грустью в глазах, смотрел на балкончик своей возлюбленной Марии, но муза не показывалась в окошке, может быть, она не услышала те звуки рвущегося трагизма струн его скрипки и его души. Теперь, по-видимому, она никогда не услышит ту несбывшуюся серенаду и никогда не полюбит этого неуклюжего музыканта. То уничтожающее всё живое уныние, подобно адскому огню, вырвавшись на свободу, сжигало его плачущее кровавыми слезами сердце. Однако, Мирослав, обремененный оными великими страданиями, венценосным лавром осенился гениальной немыслимой никем ранее мыслью. То была идея любящего безумца, ибо для любви нет ничего невозможного, и то безумие должно было обернуться чудом, настолько реальным, что поверить в него было весьма просто, непринужденно легко.

Отбросив нападения злостного отчаяния, Мирослав снял пропитанный стеснительными выделениями кожи сюртук и швырнул его подальше от себя, дабы ничто не стесняло его созревший черным тюльпаном замысел. Расстегнув пуговицу рукава, он обнажил левую руку до локтя. Затем, взглянув ослепленным взором гения на свои пульсирующие вены цвета морской волны, он, ничтожный слуга небесных муз, божественными очами своими чудесным образом увидел их самыми настоящими струнами, такими натянутыми и животворящими. Выпрямив руку, он натянул те голубоватые с зеленцой струны, бесхитростно приложил смычок к лучистой мышце руки и начал медленно исполнять начало величественного Реквиема.

Мирослав ощущал легкое жжение на покрасневшей коже руки, поступающую мелкими коликами боль, и воодушевление сравнимое лишь с актом душевного творения. И тут он услышал, как из недр его телесного инструмента зазвучала дивная ангельская мелодия, гармония нот начала переливаться яркими красками чистого непревзойденного эфирного звучания. Обрадованный, он искренно в тот миг исполнял гениальную композицию, посвящая свою музыку любимой Марии. Ведь девушка, должно быть, сейчас слышит его оркестровую игру по силе звучания, и восполняется его чистой любовью до предельных краев. Ибо его кровная музыка облекалась в силуэтные слова, его сферическая музыка изображала невообразимые картины и воображаемые образы, музыка его была флорентийской платонической поэзией. И вся та совокупность наивысшего творения проникала в атомы жизненно необходимого воздуха, которым дышит каждый живой человек, способный любить безвыгодно, безысходно, имеющий в груди своей любящее отравленное и израненное безответной любовью сердце.

Божественная композиция постепенно убыстрялась, звуча органично, задушевно. Вибрато поражало извлеканием сложнейшего аккорда, подобно штурмовой волне снося всё на своем миссионерском пути. И когда его собственный телесный альт заиграл заглавную крестную компиляцию – “никогда не умирай”, подобно призыву бессмертной души человека, о несокрушимой вере и путеводной надежде. Внезапно инсценировка совершенной стези добродетели сталась нарушена.

Ужасная боль пронзила руку Мирослава, сокрушив парящее мечтою безвоздушное тело юноши. Его телесные струны внезапно порвались, но по-прежнему лихорадочно звучали, сохраняя умирающие ноты на концах обнаженных разрывов. Так произошло оттого, что с каждым очередным волнением карающего смычка, древко вонзалось в разгоряченную плоть юноши всё глубже и глубже. После чего кровь потекла из тех ран струйками солоновато слезными, а несломленный смычок окропленный багровой влагою мук титанического творчества, был безжалостным как само искусство, которое не щадит живых творцов, но чтит мертвых. И нераздельно влюбленный Мирослав, преодолевая невыносимую пульсирующую боль в руке, завороженный трагедийной музой игры, плакал, робел, и в то же время испытывал на себе великую силу музыки, создаваемой ради сотворения плода любви. И ради той крупицы любви он готов был пролить свою кровь, даже испустить дух под балконом любимой, лишь бы доказать ей свое сердечное благоговение.

Серенада Мирослава родилась на свет Божий чудесной, великолепной, мгновенно вечной как всякий любящий деву взор, настолько искренно пытливой, что перед оными влекущими чарами не устоит ни одна дева, лишь раз услышав столь лиричную мелодию, в молчании не останется ни одно девичье сердце. И в том живом произведении, словно не было уничтожающей смерти, не было заунывной печали, а утверждалось лишь первозданное начало всех начал, или же нечто новое вскоре должно было заменить изжившее себя старое. Только надежда на воссоединение с любимой душой является корнем Реквиема, то надежда на истинность вечной любви.

Однако всякое сочинение должно когда-нибудь окончиться, рано или поздно приняв спасительный исход.

Изнеможенный Мирослав, обезвоженный от щедрого выплеска любовных чувств, склонившись на колени, издал последний душераздирающий крик своего окровавленного телесно-душевного альта. Затем смычок устало выпал из его правой руки. Однако его дивная музыка не затихла, она, словно туман повисла плодовитым эхом над растревоженными небесами. А левая измученная десница юноши уже не так обильно кровоточила, потому что уже вдоволь излила некогда умиротворенной жидкости. Сейчас она повисла повешенным невиновным каторжником, временами немея и вздрагивая фантомными судорогами.

Склоненный удовлетворенной усталостью плоти, поверженный фееричным высвобождением души, юноша смотрел на затемненное окно любимой девушки, а оно в ответ чернело тьмою безграничной, или таковым ему виделся влекущий свет потустороннего мира ночных сновидений, ибо и гениям рано или поздно суждено будет покинуть замкнутые, но прекрасные пределы этого мира. Неужели и гении умирают? Или смерть это всего лишь еще одна фантазия безначального вечного Гения.

Далее, прибывая в некотором гипнотическом трансе сомнамбулы, он уже не помнил, как добрался до своего родного дома, как перевязал размытую подтеками рану и улегся спать. То были нечеткие фрагменты реальности, фантастические обрывки фантазии, которые невозможно было собрать помутневшим сознанием в долговечное единое воспоминание.

Утром, бесчувственно покоренный слабостью Мирослав не торопясь встал с проваленной кровати. Переодеться из-за палящей боли в руке оказалось делом невозможным, так как, некогда бывши телесными струнами, вены сильно вздулись, а сама его покалеченная длань сильно онемела. Снимать бинты он не пожелал, ведь зрелище определенно представится болезненно удручающим. Отчего музицировать долгое время он явно не сможет. Но отношение Марии ко вчерашнему музыкальному таинству он пожелал узнать. Интересно же, насколько душевна, вышла его сумеречная серенада?

Придя в музыкальный класс, он не строил ряды всевозможных догадок насчет своего вчерашнего успешного выступления, будучи, несомненно, уверенным в предстоящем необузданном девичьем трепете перед его гением. Даже к поклонению перед его жертвой был готов, к восхищению несравненному таланту вчерашнего исполнителя.

Но как полагается в школьном уставе, для начала он показал учительнице свою забинтованную травмированную руку, сулящую безвременный отдых от творческих занятий, весьма заслуженный отпуск, как он в тот момент помышлял. Затем чуть меланхолично улыбаясь, Мирослав подошел к своей любимой девушке Марии. Но стоит заметить, что та не отличалась любовным воодушевлением, кокетливой трогательностью, скорее как всегда, казалась сдержанно холодной и воспитанно игривой.

Мирослав робко вопросил у неё.

– Вы слышали моё вчерашнее неподражаемое исполнение Реквиема? В тот вечер я играл только для вас одной, пытаясь всеми невозможными творческими силами удивить вас. Тем самым я желал доказать свою бесконечную любовь к вам.

Мария удивилась.

– Играли для меня? Неужели прямо под моим балконом? – гений в ответ молчаливо кивнул, а девушка, улыбаясь, пояснила свое недоверие. – По-видимому, я вчера крепко спала и потому не услышала вашу серенаду. Но не расстраивайтесь по пустякам, ведь музыку так легко повторить. К примеру, сегодня, придите и сыграйте для меня. И если мне понравится ваше исполнение, то я, может быть, однажды полюблю вас. – чуть прикусывая нижнюю губку договорила девушка.

А ведь Мария, говоря всё это, даже не заметила его перебинтованную болящую руку, не посочувствовала его усталости и не приметила бледность его погрустневшего лица. Её безразличие к нему было подобно мутному стеклу, сквозь которое она видит лишь размытую тень человека, бесформенную невзрачность, угасающую в лучах её красоты. Вчера она уснула, даже не вспомнив о нём, отчего его творческая жертва сталась напрасна.

Мирослав не нашел достойных слов для продолжения светского диалога с нею, но вскоре изрек верный ответ для этой насмешницы судьбы. Сначала он глубинно проницательно воззрился в глаза этого ангела музыки, затем перевел неспокойный взгляд на свою нетронутую ранами правую руку и не без горечи, выудил из сердца несколько вербальных последних строф.

– Обещаю вам, Мария, сегодня же я сокрушу ваше сердце небесной недосягаемой музыкой. У меня осталась одна рука, которой предостаточно для ещё одной решающей творческой попытки обворожить вас, пленить вас раз и навсегда. – здесь юноша несколько воодушевился. – У меня имеется в запасе второй живой альт. – и тут же он поник челом состаренным нечеловеческим творением. – Но если и здесь меня ждет тотальное катастрофическое поражение, чуждая моей мечте неудача, то тогда, боюсь, с того проклятого дня я вовсе утрачу способность творить, а значит и не смогу более жить будучи отвергнутым творцом, окончательно и бесповоротно отлученным от вашей святой красоты и вашего душевного тепла. Я умру в тот день, когда безразличием вы убьете мое второе дитя, зачатое любовью к вам. Конечно, я потом воскресну, но, то будет уже другой я, разочарованный в любви творец станет моралистом. – затем Мирослав тихо возопил струнами души. – О Муза, вы не услышали меня в первый раз, так услышьте ныне! Молю вас, внемлите гласу сердца моего, любящего столь возвышенно дерзновенно образ благородный ваш нетленный!

Девушка услышала его вопль отчаяния, а может быть осталась глуха к сему извлеченью звука. Но определенно его поэтичные слова её несколько озадачили. После чего Мирослав оставил её томиться ожиданием, а сам быстроходно направился домой за новеньким смычком.

Юноша шел вдоль улицы, названной в честь Чайковского. Он брел тропою гения, безудержно размышляя на романтическую тему своей жизни – “Почему она не услышала меня? Не распознала всю гениальность моих творений?” – спрашивал он у вселенной и тут же отвечал самому себе. – “Должно быть, потому что я плохо играл. Должно быть мне необходимо умереть, утонуть в крови под её глухонемым балконом, погибнуть от невозможной творческой усталости в юных летах, переломиться, как измученная облезлая кисть в дланях Небесного Художника, дабы она заметила меня, и наконец полюбила меня. – затем он горделиво вопрошал у Творца – “Неужели только мертвый гений заслуживает внимания? Неужели для того чтобы вразумить человечество, Богу нужно умереть?”.

Мирослав печально ступал, двигая усталыми ногами, словно старея с каждым пройденным шагом. На пути своём он видел многих встречных миловидных девушек, и, созерцая их красоту, думал о них пространно и драматично: – “Девы, вы определенно ангелы, ибо вам чуждо всё человеческое, либо вы люди и потому вы чуждаетесь всего ангельского”. – всю свою романтическую жизнь Мирослав грезил сей философской мыслью и всё никак не мог разгадать эту божественную непостижимую тайну.

Неужели сей мученическое бремя уготовано для него, для гения, неужели так предопределенно судьбой ради возвышения посредством унижения? Так оно и есть, ибо гениальность есть нищета, пустота, которую творец наполняет праведным светом истины.

2012г.

Новелла ночи

“Божественный поэт в зрелых летах

В темном лесу блуждает.

Бесславнейший поэт в младости цветах,

В светоче ночи плутает”

Образ. Поклоненье. Свет.

В душе неистово волнует

Платонический сонет.

Все чувства бастуют и чаруют

Безмолвия обет.

В сжиганье звезд

Остынет злость и ночь проснется,

Словно винограда гроздь

Дурманит, опьяняюще прольется

В уста младые винный дождь

Стихир любовной прыти,

Подвластные азам сердечных мук.

Шепот – “Спите…”

Но бессонна грусть разлук.

О сердце не корите.

Радуйся мученик поэт!

Портреты пусть твои рисуют,

Растает слава как первый снег.

О величье гения уж боле не ревнуют.

Молчанье – от всякой ссоры оберег.

Вечностью уснет творец,

Душой от тленья оторвется.

Ужель в ночи примет он конец?