
Полная версия
Два сфинкса
На пьедестале из красного агата лежал сфинкс, высеченный, по–видимому, из черного базальта. Эмалированный полосатый клафт, синий с золотом, покрывал его голову. Чело украшал миниатюрный цветок лотоса, так артистически сделанный, что он казался живым.
– Великий Боже! Что за чудное произведение искусства! – с энтузиазмом вскричал Ричард.
Но вдруг он вздрогнул и, подняв древнюю вещь, прибавил:
– Посмотри, Альмерис! Этот сфинкс до такой степени похож на тебя, что просто глазам не веришь. Только черты лица сфинкса более зрелы и строги. Это просто чудо! Каким образом это сокровище попало в твои руки?
– Я его нашла. Случилось это вот как, – ответила Альмерис. – Около двух лет тому назад сюда приехал один англичанин и остановился у нас. Ежедневно он с двумя лакеями отправлялся в развалины, где англичанин якобы копировал иероглифические надписи, а в действительности производил раскопки древних гробниц и прятал найденные там вещи.
В этих поисках ему помогали два феллаха, конечно, за хорошие деньги и под условием сохранения тайны. Так как я всегда бродила по развалинам, то скоро открыла место их тайной раскопки. Но так как это меня занимало, то я и молчала. Когда они узнали, что мне все известно, они сначала очень испугались и рассердились, но, убедившись в моей скромности, успокоились и не мешали мне сопровождать их.
Однажды они нашли в старом некрополе гробницу, которая должна была принадлежать какому–нибудь богатому семейству, так как состояла из двух комнат, из которых одна была замурована. Вход тоже был заделан.
Англичанин был в восторге. Он вообразил, что напал на какой–нибудь тайник, полный сокровищ. Когда же гробницу вскрыли, в ней ничего не нашли, кроме скамейки и деревянного, изъеденного червями стола. В глубине лежал скелет. Англичанин был страшно взбешен и объяснил, что без сомнения, здесь жил и умер какой–нибудь бродяга, а его товарищи замуровали труп.
Мне же этот скелет, брошенный в угол, внушал невыразимую радость. Через несколько дней я снова вернулась в эту гробницу. И вот, на этот раз, в том самом углу, где лежали кости, я заметила фосфорический свет. Как я тогда не испугалась – это до сих пор и для меня самой тайна, так как теперь при одном только воспоминании об этом меня пробирает дрожь. Тогда же я чувствовала только страшное любопытство и такую решимость, что без малейшего колебания подошла ближе и убедилась, что свет пробивается сквозь щели между камнями. Один большой камень подался под давлением моей руки и, повернувшись на невидимых шарнирах, открыл глубокий тайник. Там, окруженный фосфорическим туманом, стоял этот ящик.
Тайно, чтобы никто не видел, я не без труда перенесла этот ящик сюда и нашла в нем сфинкса.
От него–то и исходит этот странный свет, и я знаю, что эта вещь заключает в себе какую–то тайну. Этот сфинкс говорит в ночной тиши. Он поведал мне удивительные вещи и показал страшные видения. В этих видениях я видела тебя, Рамери! Но я устала так много говорить; в другой раз я расскажу тебе больше.
Видя бледность и утомление Альмерис, Ричард поспешил поцеловать ее и поблагодарить за несравненный подарок. Тайнам и видениям он придавал очень мало значения, приписывая их галлюцинациям; но сама вещь была чудным произведением искусства.
На следующий день в большой комнате был устроен временный алтарь. Из Каира приехал старый пастор, друг Майделя. Он же крестил Альмерис и теперь с глубокой грустью смотрел на печальное состояние ее здоровья.
Глотая слезы, Дора с Туснельдой облекли невесту в простое белое газовое платье и длинную фату, убрав ее черные, как вороново крыло, волосы гирляндами померанцевых цветов, Альмерис была сказочно прекрасна, но бледна и прозрачна, как бесплотное видение.
Когда молодая девушка была готова, она обняла своих покровительниц и поблагодарила их за любовь, привязанность и заботы, которыми они окружали ее со дня рождения. Затем, обвив руками шею Доры, она прибавила:
– Если я умру, надень на меня это самое платье, в котором я была так счастлива.
– Ах! Как можешь ты говорить подобные глупости в такой день? – с досадой возразила добрая женщина.
– В последнее время тебе гораздо лучше! Ты сделалась свежей и окрепла. Счастье довершит остальное и через несколько месяцев ты совсем забудешь про эту гадкую болезнь, – прибавила Туснельда, силясь улыбнуться.
Но Альмерис задумчиво покачала головой.
– Нет, мой сон возвестил мне, что я скоро вернусь в невидимый мир! Мои сны сбываются. Но это все равно! Умру счастливая, что принадлежу Ричарду, как ни тяжело будет уходить из этого мира, когда жизнь так прекрасна.
Брачная церемония была проста и совершилась быстро, чтобы не утомлять бледную невесту, взгляд которой хотя и светился счастьем, но которая, казалось, не принадлежала больше земле. Ричард тоже был бледен и сосредоточен. Он уже чувствовал, что смерть становится между ним и любимой женщиной. Кроме того, его мучило воспоминание о Tea. Он ничего не написал ей. Первое время после свадьбы Альмерис, казалось, возродилась, так что минутами, несмотря на науку, несмотря на очевидность, Ричард начинал надеяться, что природа своими неизведанными путями совершит чудо и вернет жизнь этому угасающему организму. Но мечта эта была непродолжительна. Через две недели после свадьбы в состоянии здоровья молодой женщины произошла быстрая и роковая реакция. У нее снова хлынула горлом кровь, и Ричард понял, что скоро настанет конец его дивному сновидению.
Перепуганный молодой доктор ни на минуту не оставлял жену, которая, несмотря на свою слабость, была весела и спокойна.
– Она не понимает своего положения, – думал Ричард.
Но Альмерис скоро вывела его из заблуждения.
Однажды утром Ричард вынес Альмерис на террасу и усадил в кресло. После продолжительного молчания она схватила руку мужа и, крепко пожав ее, сказала:
– Мой добрый Ричард! Я чувствую, что мой конец приближается и хотела бы еще раз перед нашей разлукой поговорить с тобой серьезно.
Леербах только покачал головой. У него сдавило горло; говорить он не мог.
– Не говори мне про разлуку: ты будешь жить для меня, – пробормотал он наконец, с тоской прижимая к себе молодую жену.
Альмерис склонилась головой к нему на грудь. Счастливая, но грустная улыбка блуждала на ее губах.
– Рамери! Возлюбленный мой! Не огорчайся так! – прошептала она. – Умирает ведь одно только тело, а разлука бывает только временная. Невидимая цепь, связующая нас из века в век, из жизни в жизнь, – неразрушима. Мы снова возродимся в новой форме, узнаем друг друга и снова полюбим. За мою настоящую жизнь я благодарю Господа от глубины души. Счастье, которое он даровал мне, было кратко, но зато было и полно. Я принадлежу тебе, ты любишь меня и предпочел меня Эриксо. Я умру в твоих объятиях и твой поцелуй сомкнет мне уста. Никакая тень не смутила моего блаженства. Что же лучшее может дать мне продолжительная жизнь? Скажу больше, это большая милость Господа, что он призывает меня к себе в расцвете молодости и красоты. Ты, мой Рамери – ты состаришься. Года и заботы сгорбят твой стан, посеребрят твои черные кудри и проведут морщины на твоем челе.
Альмерис ласково провела своей маленькой и прозрачной ручкой по склоненной голове мужа.
– Я же буду жить в твоем воспоминании вечно молодой, такой, какой ты любил меня! Так как всякая человеческая жизнь должна иметь свой конец, то не лучше ли умереть так, как умираю я?
– Ты забываешь одно: если твоя участь завидна, то ведь я–то остаюсь один, – нерешительным голосом заметил Ричард.
– Отчего один? – с живостью возразила Альмерис – Ты забыл, что прежде чем ты узнал меня, ты любил другую, и эта другая тоже любит тебя! Именно об этом–то я и хотела поговорить с тобой и просить тебя, чтобы ты сделал все возможное, чтобы получить прощение Tea и женился бы… Не перебивай меня! Тебе предстоит только исполнить свой долг. Я не хочу, чтобы бедная Эриксо страдала всю свою жизнь, как я страдала в эти отвратительные дни, когда считала, что ты для меня потерян. Она поймет, что человек не виноват, когда им овладеет та таинственная и могучая сила, которую зовут любовью. Она простит, что ты украсил и облегчил последние дни умирающей. Я надеюсь, что вы соединитесь на долгую и счастливую жизнь, так как я буду уже одним только воспоминанием. Мертвая – не опасная соперница!
Не отвечая ни слова, Ричард прижал к себе жену. Горе и волнение сдавили ему горло. Наконец, ему удалось с большим трудом победить себя, и он попытался шуткой рассеять впечатление этого разговора.
Прошло несколько дней, без всякой заметной перемены в состоянии больной.
Но однажды утром она проснулась в каком–то чересчур возбужденном состоянии. Она не страдала, но не могла найти себе места и ни на минуту не отпускала от себя мужа.
Ричард со смертельной тоской наблюдал за ней. Он понимал, что приближается час разлуки.
Вечером у Альмерис сделалось удушье и сердцебиение.
– Воздуху!.. Воздуху!.. Я задыхаюсь! – кричала она, откидываясь на подушки.
Ричард взял ее на руки и вынес на террасу.
Свежий ночной воздух, казалось, принес ей облегчение, и она через несколько минут открыла глаза. Встретив полный отчаяния взгляд мужа, Альмерис внезапно обвила его шею руками и пробормотала прерывающимся от слез голосом:
– О! Как тяжело умирать, когда жизнь так хороша!
Но тотчас же овладев собой, она прибавила:
– Нет, то, что я сказала, – последняя слабость. Не плачь, мой возлюбленный Рамери! Позволь мне назвать тебя этим именем, столь дорогим для меня, дай мне также поблагодарить тебя за всю твою любовь ко мне.
Она умолкла и дыхание ее сделалось тяжелым, а глаза затуманились.
– Альмерис! Не умирай! – вскричал Ричард, в безумной тоске прижимая к себе жену. При этом призыве Альмерис быстро выпрямилась, глаза ее сверкнули, а щеки окрасились розовым румянцем. Никогда еще, может быть, Альмерис не была так прекрасна, как в эту минуту! С совершенно неожиданной силой привлекла она к себе голову мужа и поцеловала его в губы. В этом усилии оборвались последние узы, связывающие душу с телом. Руки ее разжались, глаза закрылись, а тело бессильно опустилось. Альмерис была мертва.
Машинально, как в чаду, Ричард перенес ее на диван, поправил подушки и скрестил на груди похолодевшие и неподвижные руки.
Тут только, как бы внезапно поняв, что все кончено, он упал на колени и с глухим стоном зарылся лицом в складки ее платья. Сколько времени он пробыл так, наедине с усопшей? он сам не мог бы сказать. Когда он, наконец, встал, все было тихо вокруг. Луна, которую так любила Альмерис, взошла, словно приветствуя и в последний раз заливая ее своим кротким светом.
Ричард чувствовал себя совершенно разбитым. Он машинально вынул носовой платок и провел им по своим распухшим глазам, влажному лбу и растрепанным волосам. Но тут вдруг взгляд его неожиданно упал на умершую и он испуганно отступил назад, не доверяя своим собственным чувствам.
Из глубины террасы исходила широкая полоса фосфорического света, который окутывал тело Альмерис голубоватой дымкой. Над головой покойной витал золотой, точно осыпанный бриллиантами обруч. У изголовья кровати, склонившись над усопшей, стояли какие–то существа в белом одеянии, со спокойными лицами. И в руках их были пальмовые ветви.
Вдруг легкое прикосновение заставило его вздрогнуть и обернуться. Перед ним стояла Альмерис, прекрасная, радостная и улыбающаяся. Венок из белых цветов украшал ее голову. В руках она тоже держала победную пальмовую ветвь.
– Умерло одно лишь тело, – сказала она нежным и слегка глухим голосом. – Дух же мой живет, чувствует и любит еще больше, чем когда он был отягчен плотью.
Альмерис сделала приветственный знак рукой и улыбнулась, а затем начала медленно подниматься на воздух. С минуту ее серебристая туника еще сверкала в лучах луны, а затем видение стало блекнуть, и, наконец, окончательно расстаяло в воздухе.
Ричард стоял неподвижно, точно окаменел. Голова у него кружилась, земля колебалась под ногами, кругом все словно ходуном ходило. Затем он потерял сознание.
Когда он открыл глаза, был уже день. Он лежал на диване в маленькой гостиной, смежной с террасой. Вокруг него стояли Майдель, его сестра и Дора. Все были бледны и расстроены; у всех были красные от слез глаза.
– Альмерис умерла! – вскричал Ричард, вскакивая с дивана.
Майдель выронил из рук намоченное холодной водой полотенце, которым обтирал лицо Леербаху, и опустившись в кресло, разразился рыданиями.
– Да, мы уже знаем об этом несчастье, – в один голос сказали Дора и Туснельда, заливаясь слезами.
Немного спустя, все перешли в спальню, куда уже отнесли покойную. Альмерис казалась спящей, но огненного круга над ее головой уже не было.
Глава III
После погребения Альмерис глубокая тоска овладела Леербахом. Он не мог ни читать, ни работать и апатично проводил время; единственным развлечением ему служило украшение могилы жены. Мрачная, зловещая тишина воцарилась и во всем доме, душа которого отлетела.
И вот Майдель однажды сообщил Ричарду, что он продает свое заведение.
– Мне больше не для кого работать. Для нас, стариков, с избытком хватит и того, что есть, – с грустью сказал он. – А вам, Ричард, следовало бы уехать и поразвлечься, а то как бы не захворали! – прибавил он, дружески пожимая доктору руку.
Этот разговор вывел Леербаха из его оцепенения. Майдель был прав: он должен стряхнуть с себя апатию. После некоторого размышления, он решил провести несколько недель в Александрии и уже там решить, что ему делать дальше. Он быстро уложился, желая воспользоваться пароходом, который на следующий день отходил из Фив с туристами.
Накануне своего отъезда, под вечер, он отправился на могилу Альмерис, в последний раз украсил ее венком из лотосов, который сам сплел, и долго молился. Потом, с тяжелым сердцем, он прислонился к ограде, не будучи в состоянии покинуть место, дорогое ему по воспоминаниям. Как живое вставало в его воображении очаровательное создание, которое покоилось теперь здесь, под этим камнем, и он невольно задумался над страшным видением в ночь ее смерти.
– Не грусти, мой возлюбленный! Я последую за тобой всюду, где бы ты ни был, – отчетливо, словно на ухо, прошептал ему голос Альмерис.
Ричард вздрогнул и обернулся, но кругом было пусто.
– Да! Мне действительно пора уезжать! А то в этой болезненно–нервной атмосфере я начинаю галлюцинировать, – пробормотал он, направляясь домой.
Путешествие и устройство дел в Александрии несколько рассеяли Леербаха и вернули ему обычную гибкость ума. Только иногда, когда он смотрел на портрет Альмерис, тоска снова овладевала им. Недель через шесть он настолько успокоился, что уже мог подумать о будущем и о Tea, отношения с которой ему предстояло выяснить.
– Через два месяца кончается восьмимесячный срок, назначенный старым графом для моего возвращения. Итак, я поеду, признаюсь Tea во всем, что здесь произошло – и пусть она сама решает, желает ли она еще видеть меня своим мужем или нет?
Таково было решение барона.
Траур, который Ричард носил в своем сердце, не позволил ему пользоваться шумными городскими удовольствиями, но зато он с новым жаром отдался изучению древностей всех эпох, которыми полна Александрия.
И вот, во время осмотра одного из мест, полных воспоминаний о прошлом, Ричард познакомился с одним страстным археологом, доктором Эммануилом Бэром, бывшим профессором этнологии в одном из германских университетов. Человек богатый и независимый, Бэр вышел в отставку и уже несколько лет жил в Египте, занимаясь для собственного удовольствия различными раскопками.
Несмотря на свои шестьдесят лет, профессор был еще бодр и крепок. Веселый и жизнерадостный характер делал его хорошим товарищем, так что, несмотря на разницу лет, он и Ричард скоро сделались добрыми друзьями.
Однажды Леербах сидел дома, рассчитывая заняться деловыми письмами. Чтобы освободить свой рабочий стол, он стал прибирать в шкафу различные редкости, купленные утром, как вдруг ему попался на глаза ящик, в котором хранился сфинкс, подаренный ему Альмерис.
Как мог он забыть про эту чудную и драгоценную вещь? Как не показал он ее своему другу профессору? Ричард осторожно достал ящик, поставил его на стол и стал тщательно рассматривать.
Только теперь он убедился, что сфинкс был сделан не из базальта, а из какого–то другого неизвестного ему вещества. Со все возрастающим восхищением рассматривал он совершенство работы и удивительную тонкость орнаментов. Его интерес возрос еще больше, когда он открыл, что вокруг агатового цоколя, в три четверти метра длины и почти в полметра ширины, шла иероглифическая надпись.
– Надо, чтобы Бэр прочел эту надпись. Какая досада, что он вернется из своей экскурсии только послезавтра! – пробормотал Ричард, любуясь чудной головой сфинкса.
Машинально, сам не зная как, он дотронулся до цветка над головой и пальцем нажал, вероятно, золотой пестик. В ту же минуту послышался легкий треск и на него пахнуло сыростью и таким сильным ароматом, что Ричард почувствовал головокружение и откинулся на спинку кресла. Впрочем, эта слабость скоро исчезла. Ричард выпрямился и с удивлением увидел, что сфинкс сдвинулся со своего пьедестала, открыв продолговатое отверстие, в глубине которого лежал флакон и какой–то предмет, завернутый в пожелтевшее от времени полотно.
Ричард с любопытством осторожно достал сперва хрустальный флакон с какой–то красной жидкостью внутри и заткнутый серебряной пробкой с эмалевым красным крестом.
Удивленный Ричард вынул вторую вещь. Развернув полотно, он вздрогнул и тотчас же положил все обратно на стол. То была женская рука, так сохранившаяся, что казалась живой. Нежные и гибкие пальцы с розовыми ноготками были украшены простым и массивным золотым кольцом. Ричарду показалось, что именно эта рука и издает приятный, но раздражающий аромат, наполнивший комнату и затруднявший дыхание.
Тоненький золотой обруч стягивал кисть руки, а к этому браслету, на цепочке, была подвешена металлическая пластинка с надписью, которую Ричард разобрал с трудом, так как она была сделана на латинском языке. Надпись эта гласила следующее: «Валерия, патрицианка, умершая во Христе». Далее следовали день и год смерти.
Дрожь суевереного ужаса охватила Ричарда, когда он, облокотясь на стол, стал рассматривать лежащую перед ним руку. Как женщина, обладавшая такой идеальной рукой, должна была быть прекрасна! И эта женщина была мученицей, одной из тех удивительных героинь, которых современное, развращенное и скептическое поколение так же мало понимает, как не понимало их и римское общество. Красная жидкость во флаконе была кровь этой Валерии – это было ясно. Но каким чудом эта кровь, сохранившаяся в течение почти двух тысяч лет, осталась свежа и жидка, будто она только что вышла из жил этой нежной и атласной ручки?
Тайна! Такая же тайна, как и то, каким образом эта рука христианки очутилась в египетском сфинксе, очевидно, очень древнем!
Как ему хотелось бы разгадать эту тайну далекого прошлого! В какой жизненной драме играла роль эта чудная ручка? Чьи уста покрывали поцелуями эти тонкие пальцы? На чье пожатие отвечали они? Вдруг он вздрогнул и схватился обеими руками за голову. И вспомнились ему слова, когда–то сказанные Альмерис: «Я была римлянкой Валерией. Мы любили друг друга, но злая Эриксо снова похитила у меня твое сердце. С горя я сделалась христианкой и погибла».
Леербаху казалось, что эти слова словно звучат еще в его ушах; здесь же перед ним лежит рука мученицы по имени Валерия, и рука эта была спрятана в сфинксе, носившем черты лица Альмерис.
– О! Какие мы слепцы и невежды! – пробормотал он, отирая холодный пот, выступивший у него на лбу. – Может быть, в эту минуту я стою перед открытой страницей моего неизвестного прошлого и не могу прочесть ее! Не говорила ли мне моя бедная, дивная Альмерис, что мы уже жили в других телах, знали и любили друг друга? Ввиду подобных фактов, имею ли я право отрицать? Конечно, сердце, бьющееся в моей груди, есть новый орган. Но что доказывает, что дух, оживляющий это сердце, и разум, функционирующий в моем мозгу, не думали и не работали уже раньше? Чем доказать, что моя любовь к Альмерис не была откликом прошлого?
Погруженный в свои думы, Ричард не замечал, как его члены словно свинцом налились и ледяная дрожь пробежала по его телу. Вдруг у него закружилась голова, а вокруг все запрыгало и завертелось. Аромат, наполнявший комнату, показался ему удушливым и невыносимым, и он без сил откинулся в своем кресле. А между тем он ни на минуту не терял сознания, и даже более, зрение и слух его, казалось, приобрели почти болезненную чуткость.
Ричард видел, что все предметы издают фосфорический свет, светящийся туман наполнил комнату, а над флаконом с кровью вспыхнуло пламя. Пламя это сначала расширилось, а затем стало белеть, спустилось и мало–помалу приняло форму женщины необыкновенной красоты. Женщина эта походила на Альмерис, но это была не она. Незнакомка была выше ростом, величественнее и горделивее.
Видение с улыбкой приблизилось к Ричарду, поцеловало его в лоб и глухим голосом пробормотало ему на ухо:
– Эту страницу прошлого, которую твоя душа, подавленная новой телесной оболочкой, тщетно старается вызвать в памяти – я напишу для тебя, и жизнь, погребенная под прахом веков, снова оживет перед тобой.
Женщина возложила одну руку на голову Ричарда, а другую протянула к столу. Тут только доктор заметил, что у видения не хватает кисти правой руки. Но лишь только она коснулась отрезанным местом до лежавшей на столе руки, как кисть соединилась и рука оказалась целой. Как будто все это было в порядке вещей, незнакомка взяла тетрадь, бумагу и карандаш, склонилась над бюро и начала писать с поразительной быстротой.
Фосфоресцирующая лента, как змея, обвила и руку, и карандаш.
Вдруг из руки, лежавшей на лбу Ричарда, брызнул сноп искр и ослепил его.
Доктору показалось, что его словно палкой по лбу ударило и отбросило в пространство; но это потрясение скоро сменилось чувством довольства и неги. Дыхание стало свободнее, и он уже не сидит, а витает около своего кресла; тем не менее, он продолжал ясно видеть женщину в белой одежде, которая, склонившись над его столом, продолжала писать. Зато все изменилось вокруг. Стены кабинета раздвинулись и словно исчезли в отдаленном сумраке. Могучий порыв ветра, казалось, расчистил пространство, которое озарилось ярким светом, и на этом ослепительном фоне, как живые картины, проходили пейзажи и сцены домашней жизни людей знакомых и в то же время незнакомых. Эта удивительная панорама сопровождалась ураганом звуков, мелодий и голосов; картины быстро сменялись одна другою и, что всего странней, казалось, уходили в него, то обвевая ледянящим холодом, то обдавая полуденным зноем.
Ричард напрягал всю свою волю, силясь уловить или разглядеть подробности хоть одной из проходивших перед ним картин, но это ему не давалось. Едва успевал обрисоваться какой–нибудь дом или храм древнеегипетского города, ночной вид Нила, римский трибунал, улица, полная народа, любовная сцена или кровавое поле битвы, как все быстро, как в калейдоскопе, исчезало, давая место новой картине. Мало–помалу им овладело какое–то изнеможение. Весь этот вихрь звуков и образов подавлял и душил его. Вдруг сильный, рядом раздавшийся треск вывел его из этого странного состояния.
Дрожа как в лихорадке, Ричард выпрямился и увидел, что дверь сломана, а на пороге стояли: его камердинер Фридрих, полицейский комиссар, слесарь и прислуга отеля.
– Что это значит? По какому поводу вы, господин комиссар, врываетесь ко мне таким необычным способом? – с гневом спросил Леербах, поднимаясь с кресла.
– По просьбе хозяина отеля и вашего камердинера, который заявил, что вот уже двое суток, как вы заперлись и не подаете признаков жизни. Так как дверь была заперта изнутри на задвижку, а на наши многократные оклики вы не давали ответа, я приказал сломать дверь, – ответил комиссар.
Затем, поклонившись, он вежливо прибавил:
– Так как вы живы и здоровы, барон, то мне остается только удалиться и попросить у вас извинения.
– Ты, кажется, с ума спятил, Фридрих! Без всякого повода взбудоражил весь дом и поднял такой скандал! – в бешенстве вскричал Ричард.
– Поневоле взбудоражишь, когда вот уже третий день вы сидите здесь запершись и не подаете признаков жизни…
– Войди и запри дверь! А вы ступайте вон, – перебил его Ричард.
– Ты смеешь еще лгать, что трое суток ты не мог попасть сюда, когда не далее, как вчера вечером, ты подавал мне холодный ужин, и я запретил тебе беспокоить меня, так как мне нужно было написать важные письма!
– Господи, Боже мой! Да ведь то было в четверг вечером, господин барон, а сегодня у нас воскресенье. Если вы мне не верите, то посмотрите на газеты и сами убедитесь в этом. Боже мой! Какого страха набрался я! Сначала я подумал, что вы занимаетесь спиритизмом, как леди из № 5, у которой бывают бесконечные сеансы и которая дала вам книги с наставлениями, как нужно вызывать духов. Ввиду смерти баронессы и вашего горя, я предположил, что вы хотите вызвать ее душу. Меня уверили, что в этом нет ничего опасного; но когда вы не появлялись несколько дней, я счел вас умершим и пригласил комиссара.