Полная версия
Вкус жизни
Во взаимоотношениях в новом коллективе определенно держала курс на смягчение обстановки, старалась избегать таких ситуаций, об участии в которых потом могла бы горько пожалеть, пыталась расположить к себе сотрудников. Да и как могло быть иначе, если я всю жизнь хотела добрых отношений между людьми и стремилась к этому? Я достаточно настрадалась от острых клювов завистников, не прощавших мне моих способностей и трудолюбия, вонзавших свои злобные коготки в самые чувствительные места моей души. Я всячески старалась никоим образом не выставлять напоказ свои заслуги, потому что даже самый мелкий промах в моем обычном поведении обращал на себя внимание и вызывал подозрение и пересуды. Уж мне-то об этом, как никому другому, было известно! Я видела эти проявления как раз там, где, как меня уверяли, не должно быть подобного.
Но самой больной темой для меня всегда оставалось сохранение чувства собственного достоинства. И то, что постоянно приходилось решать эту проблему, причиняло мне даже больше беспокойства, чем денежный вопрос. Как и прежде, от мужчин я продолжала отделываться шутками; позже ироническую дистанцию взяла на вооружение в борьбе с их колкостями. (Ничего не поделаешь – издержки работы в мужском коллективе.) Хороша я была бы, если бы ничего не вынесла из опыта работы на заводе. В довершение всех бед не обходилось без открытых непристойных приставаний. Мужчины и тут исходили из своей первоначальной и основополагающей, примитивной предпосылки: опирались на существующее в народе расхожее мнение о матерях-одиночках.
Не скоро я научилась проявлять характер в этом вопросе. Нетрудно догадаться, что сначала пытаясь найти удовлетворительное объяснение этим фактам, искала веские причины прежде всего в себе. В случае крайней необходимости прибегала к грубости. К тому времени я неплохо усвоила повадки разного типа мужчин. В своих действиях я не всегда пыталась сойти за амазонку, хотя иногда вела себя воинственно, дерзко бросая вызов ничтожествам, чтобы сочли меня, по меньшей мере, опасной, заслуживающей если не уважения, то хотя бы стремления держаться от меня подальше. Многим приходилось принимать угрозы и брать на заметку мои предупреждения.
Некоторые жестоко мстили за отказ; в основном те, что выше чином. Люди несколько другие, чем на заводе, да суть их одна, как это ни горько признавать. Доля уверенности в существовании мужской порядочности во мне осталась, хотя часто приходилось глотать обиды, призывая на помощь всю свою волю и мудрость. И все же эти унижения не шли ни в какое сравнение с теми, которые я выносила в первый год работы. И все же… Такая вот она жестокая проза жизни.
Говорят, страдания обогащают. Может, так оно и есть, но поменьше бы их… Несмотря ни на что, жизнь продолжалась. Уверенность в своей правоте позволяла мне оставлять позади целые пласты неприятных моментов своей жизни, не испытывая при этом угрызения совести, разве только сожаления, что они были, потому что твердо знала – то прошлое уже завершено, выводы сделаны и надо идти вперед и смотреть в будущее. Эта жизненная позиция и ежедневная максимальная загруженность помогали мне не оставлять от невзгод слишком глубоких следов на сердце. Ведь у меня было нечто иное, самое важное, что постоянно держало в напряженном состоянии и в вечном беспокойстве, – мой сынок… Ладно, оставлю эти грустные факты в стороне, отмечу главное: все-таки добилась я своего!
Прошел год. Меня уже не прельщала перспектива просидеть всю жизнь в НИИ. Я предпочитала преподавание, но руководство вуза будто забыло о моем распределении на кафедру. И все-таки судьба иногда посылает нам кое-какие знаки, подсказки. Важно их не просмотреть, не упустить. На этот раз ей опять было угодно за все мои страдания преподнести мне подарок.
Так или иначе, в окружающей нас природе и в человеческом обществе все взаимосвязано и действует одновременно. Мы только пока не знаем, за какие нити должны дергать и какие высшие силы этим командуют. Я, конечно, приверженец материалистической теории, но кто знает, кто знает… Некоторые аспекты идеалистической концепции, как ни странно, с возрастом тоже стали вызывать у меня интерес и симпатию. А когда-то, на заре нашей туманной юности – помнишь нашу любимую присказку? – я была катастрофически категорична в этом вопросе.
Так вот, как-то заболел старый преподаватель с кафедры теоретической физики. Я прочитала вместо него пять лекций в присутствии руководства, а через месяц была принята на должность доцента. Но и тут приходилось доказывать свою осведомленность, состоятельность, потому что встретили меня преподаватели с мнительной настороженностью. Поэтому-то для страховки я и оставила себе в НИИ полставки… Как заступила на вахту много лет назад, так и тяну до сих пор обе нагрузки. Ничего, пока справляюсь.
Разными способами приходилось заботиться о подтверждении своего приоритета. Помнится, оснащение лабораторий кафедры было скудным, оформление кабинетов оставляло желать лучшего, так я, прежде всего, занялась детальным анализом финансовых возможностей вуза. Они были не очень большими, но все же удавалось выбить денег для кафедры, для студентов, и это придавало уверенности, твердости, даже авантюрности. На местных заводах «проталкивала» заказы на изготовление эксклюзивных установок, «доставала» в Москве новые приборы, укомплектовывала современным оборудованием и приборами старые изношенные установки, ставила для студентов современные лабораторные работы.
Мне нравилось добиваться того, что другим было не по силам. (А может, они просто не хотели себя обременять). Я руководствовалась стремлением поднять уровень кафедры и испытывала истинное удовольствие от сознания того, что это возможно лишь благодаря моему уму, старанию и осмотрительности, что именно я имею к этому самое непосредственное отношение. Хотя, конечно, я была не против поощрений: одно другому не мешает.
Обрушивали на меня тонны информации – я справлялась, каждый семестр разные спецкурсы поручали читать – успевала готовиться. Мне было комфортно там, где билась живая мысль и где находилось место ее применению. Вот так и укрепляла свое положение на кафедре. Преподаватели, как и артисты, очень зависимы от начальства. Не оправдаешь надежд или «возникнешь» не ко времени – через пять лет не переизберут, несмотря на то, чего ты сто́ишь как педагог и ученый, и тогда прости-прощай вуз. Не у всякого руководителя достанет великодушия не отстранить от работы того, кто когда-то в чем-то выступил против него. А дальше произойдет обычное: будет сделано все, чтобы забыли о таком человеке, и о его пусть даже талантливых открытиях. И останется такому одна дорога – на завод. А там какое творчество? План, план… и, помимо всего прочего, за звание не приплачивают.
И все-таки диплом кандидата наук поднял меня на более высокий уровень общения, придал уверенности, к тому же спасал от мелкой травли, позволял расширять интеллектуальные горизонты и служить науке. И я теперь не упускала возможности выдвигать и отстаивать свою точку зрения на возникающие проблемы. Нашла-таки себе достойное занятие, не ошиблась, выбрав этот путь. Получилось точное попадание – в самое яблочко.
Позже, когда проявилось педагогическое чутье, окончательно убедилась: преподавание – это мое призвание, моя стезя.
«Мои успехи в сотом НИИ тоже значительны и мне не о чем жалеть, сравнивая себя с Еленой», – весело думала я, слушая подругу.
– А как же личная жизнь? – снова не утерпела я.
– Не очень скоро, но появились у меня райские кущи – двухкомнатная квартира, где ночи напролет пустая, холодная постель, лежа в которой, сканирую свою жизнь по годам, месяцам. Есть место, где постигать науку одиночества, рыдать в подушку, слушать голос безысходности и отверженности, мною же самой созданной, воскрешать в памяти прошлое, не обесцененное настоящим. Да, случаются в моей жизни редкие минуты, когда я нахожу утоление тщательно таимых чувств в мечтах. Они уводят меня в мир тонких, глубоких отношений, где Андрей все тот же любимый, единственный. И давнее прозрение по-прежнему терзает слишком гордое, одинокое, любящее сердце невыразимой болью и теперешней горькой мудростью. Тоскую, как может тосковать человек, зацикленный на чем-нибудь одном, когда это одно-единственное отняла у него судьба. Такую тоску не заглушишь даже самыми большими научными успехами. Андрея мне не хватает. Гони не гони – стоит перед глазами. И тогда я всем сердцем там, в юности. Но эта история в моей жизни стоит особняком. Она – статья неприкасаемая…
Мама утверждала, что я натура слишком гордая, страстная, скрытная, что из-за своего характера я обедняю свою жизнь, не имея телесных удовольствий. А я при этих ее словах чувствовала себя тем ребенком, что беспомощно взирал на полную беззащитность своей мамы в семье. Память об этом до сих пор жжет меня изнутри. Думаешь, слабая я, потому и не имею друга жизни? Не могу пересилить отвращение к нелюбимому человеку. Не уверена, что ощущения в таком случае будут достойной компенсацией униженному самолюбию. Я, как в детстве, очертила вокруг себя границу и поместила себя в стеклянный зеркальный шар.
Говорят, стыдно быть несчастливой. А я всю жизнь люблю Андрея, и это, наверное, тоже счастье. В юности мне казалось, что мы проросли друг в друга корнями за четыре года дружбы, думала, не надышусь им за всю жизнь, да вот, не случилось… Не смогла бы я смириться с изменами. Всегда кто-нибудь любит сильнее, чем любят его. Я не могла поступить иначе, ведь все равно наступил бы тот миг, когда захотела бы отторгнуть того, кого любила, возненавидеть, чтобы он больше не мучил никогда, никогда… А я не хотела ненавидеть.
В жизни без унижений не обходится, но я не смогла бы быть ежедневно унижаемой самым дорогим мне человеком. Это благодарность быстро проходит и забывается, а страх потерять любимого – никогда. Как оказалось, мы с Андреем слишком по-разному воспринимали понятия «вкус жизни и ее ценность». Андрей – плод моей изысканной фантазии. В этом мире, оказывается, нельзя слишком сильно любить. Такая любовь чревата жестокими разочарованиями… Андрей перевернул мою жизнь, но не сгубил. Я не из тех, кто умирает, словно надломленный росток. Я сильная и самодостаточная… Только до сих пор душа к нему рвется… Каждому хочется, чтобы кто-то, нежно любимый, осторожно коснулся руки, тепло и сочувственно посмотрел в глаза, ласково обнял. Говорят, сердце мудрого всегда в доме печали… Мужчины обычно о своих печалях говорят с юмором или иронией, а у меня не получается… Кстати, Андрей тоже преуспел в своих амбициях, даже купался некоторое время в лучах славы, но за его победами стоят жена и мама. В моих глазах это их обесценивает.
Для души
Глядя из окна на одинокую фигуру девушки в глубине двора, терпеливо кого-то ожидающую, Кира припомнила откровения Лены.
…Когда я училась на первом курсе, на моем горизонте появился дальний родственник знаменитой артистки Быстрицкой. Бизон: жесткий, самоуверенный, самолюбивый. Странная с ним вышла у меня история. Он был поражен, шокирован моей юной чистотой и наивностью и не смог вести себя со мной нагло и развязно, как с женщинами своего круга. Я чувствовала, что у него в голове шевелятся непонятные мне мысли, видела, как, раздираемый внутренними противоречиями и пороками, он бесится, борется с собой, не понимая себя, раздражаясь. Он не хотел себя ломать, но не видел другого выхода завоевать девчонку, почему-то не «клюнувшую» ни на его обаяние и неординарную внешность героя, ни на завидную родословную, ни на уже уверенно выкристаллизовывающееся приличное положение в обществе. Он не понимал, чем меня зацепить и привлечь. Я была слишком «не такая». «Неужели моя скромность, мое простосердечие так глубоко тронули его, что пробудили в нем самые возвышенные чувства? – удивлялась я. – А почему я не чувствую себя на седьмом небе? Мне же приятна его растерянность, его несогласие с самим собой. Это должно льстить моему хрупкому самолюбию, а во мне говорит только любопытство. Что охраняет меня от вознесения на порочную высоту самолюбования?»
…Я видела, как он в немой ярости сжимал граненый столовский стакан с кофе, в обеденный перерыв подсаживаясь за мой столик, как наливались кровью его черные, мрачно пылающие глаза, как от напряжения деревенело его лицо. Я спокойно изредка бросала взгляды будто бы поверх его головы. Он тоже незаметно изучал меня, как непонятное реликтовое создание. А как-то, думаю, через полгода после нашего знакомства на кафедре ядерной физики, случилось непонятное. Сидел он в столовой странный, несколько обмякший и, казалось, что-то хотел мне сказать, но не решался. (Это он-то?! Это при его наглой презрительности ко всему человечеству!) Я продолжала сохранять выжидательное, внешне безразличное спокойствие. А его напряжение нарастало на моих глазах. Помню, он взглянул на меня каким-то растерянным, словно загипнотизированным взглядом. Я тоже незаметно коснулась его своим, осторожным. Он взял в руку привычный стакан кофе, приблизил к губам… и вдруг уронил его на край стола, залив себе колени. Я даже не вздрогнула (нервы еще были молодые, крепкие) и как смотрела в сторону двери, так и продолжала удерживать свой взгляд на уровне лиц людей, входящих и выходящих из университетской столовой. Конечно, боковым зрением я видела, как вздрогнуло его лицо, как исказила его гримаса неловкости, как гневно сверкнули его глаза, когда он одним быстрым взглядом оценивал обстановку в зале (люди вокруг были воспитанные, тактичные). Уже в следующее мгновение его лицо забронзовело. Он несколькими неуверенными движениями отер салфеткой свои кожаные брюки (такие я увидела на рынке только лет двадцать спустя), на секунду задержал на мне взгляд и твердым, уверенным, но быстрым шагом покинул столовую. По его отяжелевшей походке я успела понять, что эта уверенность стоила ему огромных усилий. Больше я его никогда не видела. (Поговаривали, будто он неожиданно сорвался, бросил лабораторию, диссертацию и уехал). Но в памяти остался… не знаю даже чем… Это еще до Андрея было.
– А ты пыталась создать семью? – спросила я. – Делала попытки наладить личную жизнь или безмерная преданность Андрею категорично тормозила женские инстинкты?
– Конечно, пыталась. Искала, но не находила достойного неженатого. Случалось мимолетно или серьезно влюбляться, обожать. Душа жаждала тепла. Но чужого не хотела… Одного случая до сих пор стыжусь. Краской заливаюсь, вспоминая мужчину, так некстати появившегося на моем пути. В командировку к нам в институт его прислали как узкого специалиста. Утрясти надо было какие-то несоответствия в договоре.
Смотрю, у него оторвана пуговица у воротника на рубашке. Хотела предложить пришить, но моя подруга Лида опередила меня. Сама пришила, не снимая с него рубашки, и, не найдя у себя под рукой ножниц, стала перекусывать нитку зубами. Лидина щека касалась его шеи, а он из-за ее головы на меня таращил глаза. Пикантная сцена! Я почувствовала ревнивое раздражение, торопливо взяла ножницы и осторожно срезала торчащую нитку. Он весь напрягся. Все тело его излучало пылкое мужское желание. Меня это не смутило. Мне понравилось. Я только подумала: «Лида так же чувствует его или она просто кокетничает по привычке красивой женщины привлекать внимание мужчин?»
Весь день прошел в нервном возбуждении, в быстрых взглядах, которые всегда совпадали, будто он только тем и занимался, что ловил их. Я все время чувствовала дрожь в кончиках пальцев, видела нервную жилку, трепещущую на его напряженной крепкой шее, и его грустные, зовущие глаза. Лида в обед рассказала, что он женат, имеет маленького сына. «Для кого рассказывает?» – думала я, внимательно вслушиваясь в каждое ее слово. Я нашла в себе силы не искать повода для встречи с женатым мужчиной. Есть же общепринятые нормы порядочности. Да и красавицей себя никогда не считала. Не верила, чтобы так сразу он мог в меня влюбиться. Шустрая, спортивная, внешне веселая, простая в общении и только. Таких много.
А вечером была свадьба у нашей лаборантки Любы. Я тоже была приглашена, но отказалась. Адрес запомнила машинально. Было уже девять часов вечера, когда ноги сами понесли меня к тому дому. Я знала, он обязательно там будет, но искала себе оправдания, мол, просто зайду на минуту отдать долг вежливости – поздравлю девушку, – хотя прекрасно понимала, что иду только для того, чтобы увидеть его. Что и злило. Громко звякнувшая входная дверь не отрезвила меня, и, как это ни смешно звучит, даже возбудила, внесла таинственную детективную нотку. Сердце колотилось немыслимо громко, заглушая в голове противоречивые мысли, выдвигая на первый план одну: «Легкая влюбленность – это нормально. Она даже необходима при моем одиночестве».
По тому, что я встретила его в коридоре, нервно ходившим туда-сюда, с обжигающей радостью поняла: ждет. Это польстило самолюбию и придало уверенности. Не я, он ждет. Игра в прятки с самой собой продолжалась. Сошлись в конце полутемного коридора. В кратких возгласах выразили удивление от неожиданной встречи. Он судорожно сжал мои руки в своих больших, плотных, горячих, бурно и напористо зашептал яркие красивые слова. Мне было приятно их слышать. Они ласкали слух и сердце. Мелькнула грустная мысль: «Не любовь и даже не влюбленность, плоть говорит во мне. Тело соскучилось по ласке, природа требует свое». Его пальцы коснулись моих губ, заскользили по волосам, плечам. Он резко прижал меня к стене. И это решительное, напористое, неласковое движение вызвало во мне противодействие, я вырвалась. Он схватил мои руки, стал целовать их и вдруг снова, теперь уже нежнее, притянул к себе и коснулся моих губ. Я не оттолкнула. Во мне говорило любопытство. Он целовал страстно и продолжительно. Его поведение мне было интересно. Я прислушивалась к своим ощущениям и чувствовала, что завожусь все больше и больше. Колени слабели, ноги подкашивались. Я уже начинала бояться, что не выдержу, уступлю его ласкам, горячему, настойчивому шепоту, его сильному, молодому, упругому телу. Наши ломкие тени метались по стене…
«Что я делаю? – пронеслось в голове. – Истинная страсть не может уместиться в рамках приличия. Любовная страсть или физическое влечение?..» Разум во мне всегда преобладал над страстью. Контроль, контроль… Вдруг мысль о его семье смутила мой начинавший туманиться разум. Я пробормотала заплетающимся, будто пьяным языком: «Нельзя, у вас жена, сын». В тот момент я на самом деле воспринимала себя как серьезную угрозу его семье. И тут он быстро-быстро зашептал, что давно не любит жену, что она такая вот и такая… Его нелестные слова о матери своего ребенка отрезвили меня, как обухом по голове стукнули. Я неожиданно представила себя на месте его жены и мгновенно обрела способность здраво мыслить. И вот тут-то я окончательно убедилась, что не зарождающаяся влюбленность бросила меня в объятья женатого незнакомца, а нечто совсем иное, постыдное.
Бежала домой и думала: «Почему я чуть не сорвалась? Безнаказанность ощутила: чужой, из другого города, никто не узнает. Интуитивно почувствовала слабака, которого можно увести? Нет. От семьи, от ребенка – никогда!.. Все же физиология виновата». Успокоилась. «С нею-то можно бороться, она контролируема. Я не впустила его в свою жизнь, но хоть кратковременно, да впустила в свои мечты. А он не стоил того». Бабушка когда-то говорила: «Измена в мыслях, тоже измена». Строга была. На меня накатила волна раскаяния: глупость сделала.
Возвращалась по пустынному ночному городу, переполненная отрицательными эмоциями: недовольством собой, раздражением, презрением к себе и к нему, брезгливостью. Ломило в затылке, стискивало виски. Хотелось как можно скорее перевести случившееся в разряд прошлого. Чтобы унять монотонную, саднящую боль в сердце, попыталась отвлечься, вспоминая слова своих старших подруг о мужьях. «Многие мужчины лет до сорока-пятидесяти незрелые. Им надо, чтобы что-то их крепко стукнуло по голове, только тогда просыпаются от себялюбия». Правы ли подружки? Ой ли! «…И опять-таки они просыпаются из страха за себя. Забаловали, залюбили мы мужчин, вот и забывают они обо всех, кроме себя. Как капризные дети. Мы, матери, в первую очередь виноваты. А может, эмансипация отучила мужчин от ответственности? Привыкли на женщин надеяться. Видно всё вкупе». Зарылась лицом в подушку и сон увел меня в царство покоя, прихватив с собой мои грустные мысли. До сегодняшнего дня не вспоминала об этом неприятном случае…
А вскоре – видно я не могла жить без состояния влюбленности – на моем пути встретился еще один человек, достойный моего внимания – милый такой, молоденький, скромный. Но в работе, когда нужно, он мог быть сильным и требовательным. Почти десять лет я представляла его своим рыцарем, героем. Я вспоминала о нем и в минуты редких радостей, и в дни и недели трудностей. Он был ангелом-хранителем моей души, сторожем моей нравственности. Мне казалось, что его внимательные, ласковые глаза неотступно следили за мной, смягчали, тормозили отрицательные эмоции. Его постоянное присутствие в моем сердце не позволяло пробраться в него непорядочным, хитрым и коварным мужчинам. И такие встречались.
Эта влюбленность была мне необходима. Очень уж тоскливо иногда бывало одной, но заслон, выставленный его положительной личностью, был так крепок и надежен, что об него разбивались попытки недостойных занять мое сердце. А без сердца я не могла идти ни на какой контакт. Я шутила, получала комплименты, и этим всё заканчивалось. Ни одному мужчине больше не позволяла себя ни обнять, ни поцеловать. Гордилась своей стойкостью. Яркого презрения к мужчинам не испытывала, с пониманием относилась к их слабостям, к их попыткам завоевать меня, достаточно еще молодую, свободную, независимую, неглупую. Я знала, им было бы приятно получить внимание такой женщины, лишний раз почувствовать, что они еще что-то значат как мужчины.
Мы не виделись с ним после первой встречи девять лет, хотя в минуты жутчайшей тоски и одиночества, периодически нападавшей на меня по ночам, я несколько раз приезжала к зданию, где он работал, в надежде хоть издали увидеть его слегка сутулую, чуть подавшуюся вперед фигуру. Но случай не представлялся, (так было угодно судьбе), и я, разрядившись и уже недовольная своим «молодежным» поступком, отправлялась домой, коря себя за потерю времени, которое могла бы уделить сыну.
И вдруг случай снова свел нас. Он помог моему сыну, продемонстрировав себя великолепным специалистом. Я на радостях в задушевной беседе поделилась с ним доброй о нем памятью на протяжении всех этих лет. Ему польстило мое откровение. Он стал иногда звонить мне. А как-то пришел ко мне на работу и начал жаловаться на трудности, на желание преклонить на чье-то доброе плечо усталую голову. А я, привыкшая по минутам рассчитывать каждый свой день, не могла найти время поговорить с ним и выслушивала его жалобы на бегу. И только извинялась то за одно, то за другое мое отвлечение на преподавателей и студентов. Он удивился моему напряженному ритму работы и стал доказывать, что так я долго не выдержу. А я слушала его, а сама думала: «У него хорошая семья. Он очень любит свою жену, которая, как он считает, подходит ему во всех смыслах. Она страшно ревнует его, стесняется своей полноты, которая его как раз-то и устраивает. Ему нравится ее уютность. Тогда зачем он звонит, зачем пришел, делает комплименты?».
И вдруг, в какой-то момент разговора, я поняла его корыстный интерес. «Почему взаимоотношения надо обязательно сводить к постели? Почему просто не попросил помочь? Я же с радостью…» Противно стало. Брезгливость у меня к подобного рода людям. Видела-перевидела таких…
Больше не лежала к нему моя душа. Романтичная сказка закончилась. Я одномоментно отрезала. И это не причинило мне боли, потому что я уже не была в него влюблена. Я решила – хотя возможно и не права, – что в принципе ради карьеры, ради своей семьи он не станет считаться со способами ее достижения. И вышестоящего начальника споит, и сможет уволить ему неугодного. Да мало ли чего еще сделает. И все оправдает словами: «Такова жизнь, и не мне ее менять. Жизнь – это борьба». С кем борьба? С собой, со своей врожденной порядочностью? А ведь какой талантливый!.. И таким он остался в моей памяти. Только с некоторым осадком… И ничего тут уже не поделаешь…
Я тогда еще подумала: «Ленины влюбленности – это ее малые радости, дополнительные, тайные источники ее сил, ее оптимизма».
– Еще одно очень милое знакомство вспомнилось. Он из другого вуза нашего города. Мы встретились на научной конференции, а потом было несколько лет «встреч» на расстоянии: каждый вечер, возвращаясь с вечерних занятий, я видела его работающим на подоконнике при ночнике. Не ожидала я от закоренелого педанта способности влюбляться. Это было так искренне, так трогательно…
Порой задумываюсь: почему я часто влюблялась? Незаполненная душа тому виной? Так в ней всегда был Андрей. Тоска по теплу и нежности?.. Редко кому выпадает счастье отыскать в человеческом потоке свою истинную половину, вот и влечет искать в других людях то, чего недополучают в семье… Как иногда хотелось уткнуться лицом в сильные добрые мужские руки…