Иван Макарович Яцук
Петр Алексеевич и Алексей Петрович. Исторический роман. Книга вторая

Петр Алексеевич и Алексей Петрович. Исторический роман. Книга вторая
Иван Макарович Яцук

Роман посвящен сложным отношениям Петра Первого со своим сыном Алексеем Петровичем. Они – антиподы. Для Петра Алексеевича государство – превыше всего. Он считает, что все можно решить силой и жестокостью. Для Алексея Петровича главное – был бы доволен «черный люд». При всей своей устремленности на Запад, Петр остается восточным деспотом. Эта мысль лежит в основе всего романа. Несмотря на то, что героев книги отделяют от нас 300 лет, роман очень актуален, имеет массу аналогий с настоящей политической ситуацией в России. В нем анализируются корни тех проблем, что сейчас встают перед ней. Содержит нецензурную брань.

Аннотация

Роман посвящен сложным отношениям Петра Первого со своим сыном Алексеем Петровичем. Они – антиподы.

Для Петра Алексеевича государство – превыше всего. Он считает, что все можно решить силой и жестокостью. Для Алексея Петровича главное –был бы доволен «черный люд».

При всей своей устремленности на Запад, Петр остается восточным деспотом. Эта мысль лежит в основе всего романа. Несмотря на то, что героев книги отделяют от нас 300 лет, роман очень актуален, имеет массу аналогий с настоящей политической ситуацией в России В нем анализируются корни тех проблем, что сейчас встают перед ней..

Роман написан в увлекательной художественной форме. В нем присутствует драматичекая любовь, детективная интрига, погони, розыски, допросы с пристрастием, элементы политической сатиры, даже юмора в той мере, в какой юмор мог присутствовать в мрачной атмосфере той эпохи.

Иван Яцук

Книга вторая

Последствия

Глава сорок пятая. Попытка третья и последняя.

Итак, правительница Софья решает, что надобно идти за славой на Крым. Верховным воеводою назначен князь Голицын – первый министр и первая горячая любовь царевны.

Умница, эстет, эпикуреец, Василий Васильевич по характеру был одним из тех, кто всегда остается на вторых ролях. Был он и тверд, но не той твердостью, когда глянет человек на другого, и у того невольно никнут глаза и заходится сердце. Именно такая твердость нужна воеводе, вожу, первому лицу.

Чтобы тебя слушались, уважали, побаивались, нужна видимая всем решительность умереть тут же, на месте, за что-то крайне важное, а такой решительностью Василий Васильевич никогда не мог похвастаться, понеже сильно любил себя, любил жизнь во всех ее проявлениях, любил удобства, изящество во всем.

Князь трудился каждодневно, плодотворно, однако не любил и не мог работать до изнеможения, до тяжелого поту, до последней усталости, когда человек падает чуть ли ни замертво и спит беспробудно. Ничего чрезмерного Василий Васильевич не переносил, а потому всегда оставался при ком-то, кто сими качествами владел. Князь мог дать дельный совет, но никогда не исполнял его сам, ежели то было сопряжено с крайней опасностью или с тяжелым трудом и лишениями. Такие люди в разбойничьей шайке всегда стоят на атасе, а потом при дележе добычи терпеливо ждут, когда атаман кинет им что-то.

Может ли подобный человек возглавлять многотысячное войско, идущее на решительный приступ? Может ли войско рассчитывать на победу при таком воже? Сомнительно. Любовь, однако, не терпит доводов и доказательств. Царевна хотела поднять, возвеличить своего избранника в глазах народа да и в собственных глазах, тем самым укрепив свою власть. Для того требовалось немного: сделать князя воеводою в маленькой победоносной войне.

Ох уж та маленькая победоносная война! Хищная, злобная, хитрая ведьма, умеющая создать манящий мираж, увлекающий человека в бездну. Сколько великих и не очень великих людей и государств погубил в прошлом и погубит в будущем сей неуловимый, безжалостный призрак маленькой победоносной войны?!

По замыслу похода планировалось совершить нечто, подобное татарскому же набегу: придти, разбить крымское войско, разорить все, что можно, награбить и уйти, дабы впредь неповадно было нападать на русские земли безнаказанно. Намеренье похвальное и благородное с точки зрения русских.

Поскребли по сусекам, нашли необходимые деньги, собрали огромное войско: стрельцов, дворянское ополчение, наемных солдат – и вручили все то Василию Васильевичу Голицыну – кому же еще?!

Конечно, был здесь и политический расчет. Софья не хотела доверять огромное войско чужому человеку, помня урок Хованского, который, управляя стрельцами, бесчинствовал на Москве и угрожал сам себя поставить на царство.

Но уму непостижимо, как мог такой опытный политик, как Голицын, согласиться на сей авантюрный шаг? От посольских дел, от разговоров с европейскими дипломатами, от сибаритских дворцовых удобств перейти к тяжкой, потной, опасной ратной службе!

Видно, хмельное зелье любви, да все та же надежда на маленькую победоносную войну сыграли главную роль в его расчетах. Но ведь даже такую войну надобно готовить. Надобно провести в полках подготовительные маневры, надобно снабдить войско необходимыми материалами, надобно знать, в каких условиях ратникам придется действовать, надобно, чтобы воевода хорошо знал свое дело, своих полковников и сотников.

Головной воевода хорошо позаботился лишь о себе, снарядив для своего обслуживания целый обоз. Позаботиться обо всем войске оказалось некому. Великий стратег и знаток древнегреческих и древнеримских войн, Голицын не произвел даже разведки предстоящего пути. Что ждет войско впереди, никто не знал; всем казалось, что сто тысяч ратников должны решить дело без всякой подготовки.

Знающие люди подсказывали, что Дикое поле надобно проходить в апреле– мае. Начиная с июня, в степи ни воды, ни корму не сыскать. Да кто будет слушать подлых людишек, коли войско возглавляет умная голова – сам князь Голицын. К маю 1687 года только собрались, к июню дошли – дотащились до Дикого поля. Защемило сердца, когда глянули вперед: жгучее, душное марево стоит над степью, трава пожухла, глазу не на чем остановиться – даль беспроглядная. Степные орлы да кобчики летают высоко в небе, на земле только высохшие до снежной белизны кости лошадей и волов.

Даже не дошли до Перекопу – возвратились ни с чем. Ума и твердости Голицыну хватило лишь на то, чтобы не идти горелой степью и не погубить все войско. Будь на его месте Хованский, тот непременно бы пошел дальше, невзирая ни на что, и, возможно, с какой-нибудь сотней полумертвых всадников дотянул бы до Бахчисарая, где и сложил бы свою буйну голову.

Теряя людей, лошадей, обозы, возвратились в Москву. Треть войска угробили, но все-таки две трети осталось. Здесь надобно отдать должное Голицыну: будь на его месте менее знатный и авторитетный воевода, он не решился бы возвращаться ни с чем, и погнал бы людей на погибель.

Василий Васильевич, кое чему наученный, задетый за живое, рвался теперь уже сам в бой, чтобы смыть бесславие. Опять кое-как наскребли денег на новый поход. Учтя горький опыт, на сей раз выступили в конце февраля 1689 года, когда в Москве еще стояли лютые морозы и ездили на санях. Опять несколько передали кутье меду, но зато уже в апреле шли Диким полем, изумрудно зеленевшем травой-муравой.

Земля была влажная, жирная, тучная, отливала на срезе тусклым серебром. Ратники, недавние земледельцы, только цокали языками да радостно качали головой: такой земле цены нет, ткни кол – он зацветет. Вот где сеять жито, вот где за сохой идти, вдыхая всей грудью древний запах, кружащий пахарю голову. Проклятые крымцы, не дают использовать такое сокровище. Такая земля всю Русь прокормит, еще и на продажу останется.

Дошли до Перекопу, погоняли татар, но с настоящей ордой так и не встретились, змея уползла в укрытие, шипя и угрожая смертельным ядом будущих набегов. Голицын хоть и возвращался с большим почетом, но настоящей славы так и не добыл. Конечно, нельзя полностью отрицать успех похода. Татары после этого потеряли вкус к набегам на Москву, татарский хан Гирей слезно просил о мире, посылал богатые поминки Москве через своих послов, обещал больше не разорять русских городов, быть надежным союзником против общих врагов.

И все же то была не та виктория, на которую рассчитывала царевна. Князь и ближние бояре тем не менее были отменно награждены. Темный народ поверил в славную победу, но бояре, иностранные послы, москвичи, связанные родственными узами со стрельцами, прекрасно понимали, что стотысячное войско не собирается только для того, чтобы попугать татар. Стрельцам снова задолжали жалованье, народ глухо шумел, что Голицына и бояр наградили не по чести. Двумя походами, задуманными укрепить свою власть, Софья ту власть только ослабила, что подняло шансы противоборствующего лагеря, который на то время возглавил другой Голицын – двоюродный брат Василия Васильевича.

Борис Алексеевич был иного складу и нраву, нежели родственник. Богатырского сложения, силач, умеющий быть крутым и решительным, когда надобно, он от рождения был предназначен для воеводства. Веселого характеру, дружелюбный, общительный, любитель покутить, Борис Алексеевич всегда находился в центре внимания, был окружен толпой друзей, поклонников и просто людей, желавших быть поблизости к популярному человеку.

Он никому не отказывал в общении, исключая чернь и откровенную голытьбу. К нему тянулись люди, как тянутся всегда к чему-то надежному и сильному. Ему быть бы настоящим воеводою, но в Кремле не желали замечать того, и то страшно злило и обижало Бориса Алексеевича, заставляя его торчать в Преображенском, дожидаясь своего часу и занимая унизительную должность воспитателя бесправного царя. Софья купно с Василием Васильевичем собственными руками растили себе недруга. Борису Алексеевичу не оставалось ничего другого, как ставить на будущего царя Петра Алексеевича, надеясь, что тот оценит его по достоинству.

Таких руководителей имели противоборствующие стороны к лету 1689 года. В Москве царские грамоты славили князя Василия Голицына: «Мы, великие государи, тебя, ближнего боярина и оберегателя, багодарствуем за твою к нам многую и радетельную службу, за то, что такие свирепые, и исконные враги наши и креста святого и всего христианства неприятели твоею службою в жилищах их поганых поражены, и побеждены, и прогнаны».

А в это время другой Голицын – Борис Алексеевич, зело хмельной и обиженный неправедной славой брата и своим умалением, кричал в Успенском соборе: «Осрамил нас перед Европой Васька Голицын. Не полки ему водить–сидеть в беседке, записывать в тетрадке счастливые мысли. Русь ныне голыми руками ленивый разве что не возьмет. Доколе бесчестье такое будем терпеть? Пора новому царю давать дорогу».

Софья обращалась к первому министру: уйми брата, а тот разводил руками, мол, что я могу сделать – он сам по себе, а я сам по себе. Он только успокаивал правительницу: бог с ним, собака лает– ветер носит. Наедине с собой Василий Васильевич лишь скрипел зубами, когда ему доносили о таких речах. Он понимал, почему брат злится, но что он, Василий, мог ему предложить? – поменяться местами? Сие было выше его сил. Оставалось надеяться, что в самую трудную минуту они друг другу все-таки помогут.

У Софьи оставалось одно испытанное средство – стрельцы. Противная сторона не решалась привлекать их на свою сторону, затаив злобу и ненависть за смерть родственников и союзников. Это развязывало Софье руки. Но и ей не так-то просто было обращаться к полкам. Теперь она сама была властью, и теперь в ее сторону летели стрелы недовольства за недоплату жалованья, за рост цен, за поборы, за походы, не приведшие ни к чему.

Однако и других средств получить желаемое у правительницы не было, и надобно было, смирив гордыню, идти к стрельцам. Софья тайно призвала самых верных из них на совет. В одной из бесчисленных комнат дворца собралась десятка стрельцов, дежуривших в тот день в Кремле. Шакловитый специально поставил их в одну смену, чтоб скрытней было.

Струился неверный свет от нескольких свечек, придавая обстановке загадочный, таинственный вид. Лица заговорщиков едва угадывались. Из боковой двери в комнату незаметно вошла царевна., вслед за ней шагнул Федор Леонтьевич Шакловитый., прикрыл осторожно створки дверей, постоял, прислушиваясь, затем сел неподалеку от правительницы. Софья была в темном летнике и скуфье, закрывающей лоб, ее трудно было узнать. Темная, усталая, скорбная, она села на специальную лавочку, что возвышалась над всеми.

– Ребятушки мои дорогие,– начала она тихим доверительным голосом, – трудно, тяжко мне в последнее время, да и прежде было не легче, – поправилась она,– управлять нашим государством. Я подняла его совместно с вами из грязи, из смуты, из разорения, не дала врагам нашим земли русские присвоить. Теперь вот надолго татар отвадили, отогнали от себя. Сейчас бы и пожить немного поспокойнее, да царице Наталье неймется, продолжает воду мутить, ей бы Петра одним царем оставить, а нас бы с Иваном и другими сестрами со свету белого сжить.

К ней с братом Львом Нарышкиным присоединился князь Борис Голицын – известный пьяница и драчун. Я думала, он будет наставлять царя Петра благим делам, а он стал с ним ездить на Кукуй, в Немецкую слободу, водку пить да немецким обычаям научаться, про наши русские позабыв. Царю Петру заодно с царицей весьма удобно: им не надобно ни о жалованье войску заботиться, ни об охране границ наших русских, ни о порядке в Москве и в других городах и весях. Знай веселись да трать деньги на потешные игры, а в играх тех кто участник: конюхи да озорники, пьяницы всякие, они семью купца Филатьева ни за что ни про что погубили, забавы ради. А завтра придут и ваш дом грабить.

– От потешных житья не стало, всяк час задираются, – вставил кто -то.

Софья пропустила мимо ушей дерзость и продолжала: – вот и я говорю – порядку нет.– Царевна замолчала, тяжело вздохнув и всем своим видом показывая, как нелегка ноша, что она на себя добровольно взвалила.

– Матушка.– масляным голосом подхватил разговор Шакловитый.– Отчего вам ни устранить князя Бориса и Льва Нарышкина? Чего уж проще? Да и царицу вместе с царенышем можно тож принять. Так я говорю, братцы?

Стрельцы молчали. Зависла неловкая тишина.

– То можна, – наконец, заговорил кто-то.– Пусть матушка розыск назначит. Ежели окажется, что бунт затевают, государству вредят – тогда другое дело, тогда мы все, как один пойдем. По закону надобно.

– Какой тебе еще закон?– грозно привстал Никита Гладкий – верный пес Шакловитого.– Кто розыск будет чинить – бояре? Они тебе ра– зы– щут. Так разыщут, что мы окажемся в первых смутьянах. В 82-ом разыскали? Так и сейчас разыщут. Еще не поздно исправить промашку. Всех Нарышкиных под корень. Так я говорю?

Опять зависло долгое, тягостное молчание.

– Ты не о том, Никита,– возразил Федор Леонтьевич, глянув на молчаливую царевну и поняв, что от стрельцов помощи ждать нечего.– Матушка жалуется на то, что руки ее связаны, что надобно у двух царей разрешения испрашивать, прежде чем что-то полезное сделать. А у царей часто мнения разные, а время не терпит. Надобно, чтоб матушка сама приговаривала указ, а для того венчать ее на царство.

– Воля ваша, матушка – государыня.– отвечали стрельцы уклончиво,– что изволишь, то и делай.

Иван Чермный, тоже из людей Шакловитого, неожиданно взвился:–