Записки анестезиста. #моимыслинатему

Попав туда как пациент спустя почти девять лет — уже второй раз в жизни (первый был тогда, когда я там работала), — я поняла, что там не изменилось ничего. Практически ничего. В приёмном покое точно. Всё та же сумасшедшая суета, люди с бешеными глазами — и медики, и пациенты. Ни единой свободной секунды. Каждая единица времени стоит кому-то очень многого. Кому-то нервов, кому-то здоровья.

Медики работают с бешеной скоростью. Прибывающие пациенты считают свою ситуацию самой экстренной и пытаются торопить медрегистраторов, клавиатуры которых дымятся от скорости печатанья различного набора букв. Принтер выплёвывает бумаги, давясь ими в скоростном потоке запросов. Врачи не успевают складывать новые истории болезни в порядке поступления. Сёстры не успевают раскладывать направления на всевозможные анализы. А пациенты не успевают терпеть и ждать, срываясь в нервных порывах на любого проходящего мимо человека, одетого в медицинскую форму. Аппарат с кофе не успевает загружать новую порцию зёрен. Машины скорой помощи становятся в очередь, принимая очередной вызов, не успев закончить предыдущий. Во всём этом сумасшедшем муравейнике я заметила, что ни одного раза ни один из медиков, несмотря на огромную загруженность, не перепутал фамилию, не нарушил очередность, не вышел из себя. Они просто делали свою работу.

Несмотря ни на что, попав в кабинет врача, я ожидала беглого опроса и формального осмотра. Оказавшись наедине с врачом, время замедлилось. Детальный сбор анамнеза — без истерик и торопливости. Детальный осмотр и аккуратные манипуляции. Разговор по состоянию, описание ситуации, прогнозы и перспективы. Всё чётко, индивидуально, понятно и по делу.

Оказавшись в кабинете по забору крови, я ожидала молчаливого, быстрого и рутинного забора. Меня бы это не обидело. Ведь я видела, как девочка работает, как вечно звонит её мобильный телефон и она не отвечает — потому что просто нет времени. Как мгновенно заполняется её тумбочка направлениями от разных пациентов. И как она, во всём этом хаосе, не нарушает очередности и приоритетности. Но она улыбнулась мне, задавала вопросы, успела поговорить и подбодрить.

Это безумная работа — работа в приёмном отделении большой городской больницы. Но ни один человек за время моего там пребывания (три часа) ни разу не нахамил, не накричал, не отказал в помощи, не ответил на вопрос страждущих в коридорах. А вот приходящие пациенты… не все, единицы, но они были непростые. Их можно в чём-то оправдать — ведь они не просто так в отделении приёмного покоя больницы. Но они не отдавали себе отчёт в том, что они тут не одни, что кому-то помощь нужного им врача сейчас более необходима. И я заметила одну тенденцию не только вчера, а в целом: больше всех возмущения мы получаем именно от тех, кому помощь нужна менее всего. Парадоксально, но факт. Чем здоровее выглядит и общается пациент, тем менее ему необходима экстренная помощь. Это даже логично.

А о чём это я? Я ведь хотела совсем о другом. Я хотела о воспоминаниях о данном месте. Уходила я оттуда не с самым лёгким сердцем. Но, вернувшись туда, я поняла, как сильно его любила. Как сильно мне не хватает этой жизни, этого вечного движения, этих беспокойных минут в ожидании затишья. Когда минуты спокойствия кажутся блаженством и ценятся на вес золота. Когда впитываешь кофе всем своим нутром, когда его ароматом пропитывается даже кожа. Когда поговорить с коллегой о жизни — бесценная возможность. Когда ставишь свои приоритеты ниже приоритетов только что поступившего пациента.

Это место научило меня очень многому. Все свои азы я взяла именно там. Все свои начала я положила там, все свои учебные годы прожила там. И каким бы это место ни было, я всегда буду помнить его, любить, ценить и уважать каждого, кто там остаётся. И я благодарна настоящим трудностям за то, что ненадолго окунулась в прошлое.

Ошибка?

«Врач имеет право на ошибку. Пациент — на неё не имеет.» — народная мудрость

Уже работала около года в отделении нейрохирургии. Непростое отделение, особенно ПИТ — палата интенсивной терапии. Много лиц прошло у меня за время работы. А этого человека, дедушку, назовём его С., я думала, также благополучно долечим и отпустим.

Был обычный день. Приняли смену в ПИТе, осмотрели всех больных. Их было пять из положенных четырёх. Всё тихо и спокойно, все стабильны, в состоянии комы или оглушения, никакой отрицательной динамики. Зарядила капельницы, развела антибиотики, померила температуру, давление, пульс, сатурацию — всё в норме. Потом листы назначений, обход врачей, обход реаниматолога-анестезиолога.

Время завтрака. Пошла кормить пациента С. Состояние оглушения, но динамика явно положительная. Семьдесят девять лет, открытая черепно-мозговая травма, ушиб головного мозга, гематома лобной части. Поднимаю изголовье кровати. Он так искренне и с доверием смотрит в глаза.

Спрашиваю:

— Удобно?

На моё удивление, я получила ответ. Я даже переспросила. Он кивнул ещё раз.

Это был сильный прорыв для него. В течение всего дня я пыталась общаться с ним насколько это было возможно. Наступило время посещения. Пришла его дочь.

Приятная женщина в деловом костюме и с аккуратно уложенными волосами. Маникюр, макияж — всё в полной гармонии. Приятный аромат, бархатный голос, но с нервными нотками дрожания. Дрожь от страха и непонимания. Видно, что это сильная женщина, которая привыкла во всём и всегда держать ситуацию под собственным контролем, что её невозможно обмануть или провести вокруг пальца. Всё её существо говорило о присущей ей силе. Она и здесь могла бы быть сильной, могла бы заткнуть любого за пояс, разрешить любой спорный вопрос и решить любую проблему. Но тут её отец. В этом вся её слабость. Это не самое приятное место. Мы с ней поговорили о его состоянии. Ей показалось, что он стал хуже, но я её разубедила.

Было приятно смотреть на её заботу. Как она обтирала его, гладила по руке, целовала, говорила с ним. Много нежности и любви. Он её отец, она его дочь, она его счастье. Он помнит её день рождения, первую улыбку, первые шаги, детский сад, школу, трудный возраст. Первую любовь. Институт. Она совсем взрослая — выпускной, красный диплом, работа. Мужчина, который готов забрать её и взять под свою опеку. Как? Ведь он всю жизнь оберегал её, он был ответственным за её счастье и спокойствие. А теперь её забирают. У него забрали его маленькую принцессу. Вся жизнь перед глазами. Он ухаживал за ней, мыл, кормил, одевал, растил — у него получилась прекрасная женщина. Теперь всё наоборот: она моет его, кормит, одевает. Но он не вырастет. Он уйдёт. Колесо Сансары в действии.

Ночь. Ночь, как известно в мире медицины, — время рождения и смерти. Пик смертности и родов приходится на три-четыре часа.

С двенадцати ночи до двух часов он был активен — чем радовал. Сам крутился в кровати с боку на бок, что-то бормотал. В общем, всё было стабильно хорошо. Хорошо до тех пор, пока он не стал жадно глотать воздух.

Я подошла к его кровати, зажгла свет ярче. Ему явно было сложно дышать, но всё стабилизировалось через минуту. Давление тоже в норме. Я отошла. Через пять минут всё повторилось. Я снова подошла. Дыхание стало пропадать, глаза закатываться, язык западать. При западении языка прерывистое дыхание похоже на громкий и внезапный храп. Страшно.

Я только перешла на третий курс. Я понятия не имею, что происходит с человеком, который то храпит, то замолкает. Ищу пульс на лучевой — не нахожу. Перехожу к сонной — не нахожу. Прикладываю руку к грудной клетке — ничего не ощущаю. Ни сердцебиения, ни дыхания. В судорожных попытках сделать хоть что-то ищу тонометр, пульсоксиметр — в желании измерить давление и пульс. Измеряю. На мониторах — 0/0.

Опустила кровать, приступила к непрямому массажу сердца. Впервые в своей жизни небрежно сложила руки, поместила их куда в голову пришло, пыталась качать. Без результата. Я же одна! Я одна не смогу. Побежала за второй сестрой. Пришли, приступили к активной реанимации вдвоём. Вызвали реаниматолога. Пришёл — реанимировали с ним. Пришёл дежурный врач — реанимировали и с ним. Нет. Всё. Пусто. Без шансов. Остановка сердца, клиническая смерть, биологическая смерть.

Вначале я чувствовала себя спокойно, делала всё как надо, по инструкции, по просьбам врачей: адреналин, атропин, мешок Амбу, тридцать компрессий на два вдоха.

После, когда надо было одевать бирки, пришло осознание чего-то страшного, чего-то пустого — потери. Я смотрела смерти в глаза. Я смотрела в его глаза. Они были спокойны. В них не было страха, боли, ничего — пусто. Он знал, что уходит. Он принял это. Он был готов. Смерть — она хитрее. И если она приходит, она забирает. Она холодная и беспощадная, безжалостная и расчётливая. Ей не важны чувства и эмоции. Она не знает чувства любви. Она не слышит и не слушает — она просто забирает. Забирает и не спрашивает. Моя первая встреча со смертью в профессии. И она, увы, не последняя.

Констатировали смерть — три часа тридцать минут.

Я долго — и до сих пор — виню себя. Я теряла так много времени на ненужные действия. Я теряла его жизнь в поисках тонометра, когда и так было понятно, что пульса нет. И лишь то, что я была маленькой студенткой, наделённой большой ответственностью, лишь немного способно сгладить мою вину перед этим человеком и его семьёй. Возможно, и не было никаких шансов его спасти, будь там профессионал и человек с опытом работы. Но шанс, что можно было спасти, тоже есть. И этого человека я не забуду никогда. Он навсегда останется в моей памяти. Его фамилия и возраст, запечатлённые на отвратительных оранжевых бирках, точно таких же, как раньше были в роддомах, врезались в мою память и проживут со мной всю мою жизнь.

Пустая кровать

«Привыкаешь не к человеку. Привыкаешь к тому, что он есть.» — из записок неизвестного врача

Пустая кровать аккуратно застелена чистым бельём. Сложенное одеяло лежит на одной стороне кровати, а подушка, заправленная в наволочку небесного цвета, — на другой, в изголовье многофункциональной койки. Монитор смиренно молчит, пряча за собой скрученные в ровный клубок провода.

Пустая и чистая тумбочка хранит в себе исключительно память — память о личных вещах того, кто был временным хозяином этой пары квадратных метров. Кажется, в этих метрах сосредоточены остатки той жизни, которую поддерживала новейшая техника, издававшая различные мелодии: от привычного и монотонного пиканья до разрезающего воздух, время и душевное равновесие писка.

Из дежурства в дежурство мы наблюдаем за нашими пациентами, ухаживаем за ними, следим за своевременным приёмом лекарственных препаратов, назначенных врачом, меняем положение тела каждые два-три часа, занимаемся профилактикой осложнений, которых невероятное множество у лежачих пациентов.

И вот в один из дней, привычно переступая порог реанимационного отделения и заходя на пост, ты видишь её — пустую кровать, которая была занята долгое время одним человеком. Ты знала всё о нём: имя, фамилию, отчество, возраст, его состояние, его болезни. Ты знала все его слабые стороны, риски развития тех или иных проблем, питание, препараты, гемодинамические показатели. Ты знала его семью, часто и много с ней говорила — о нём, о них, о жизни.

Работая с пациентами нейрохирургической реанимации, стоит понимать, что большинство из них в нашем отделении надолго. К ним привыкаешь, привязываешься, изучаешь их.

Смерть может стать привычным явлением в нашей работе, но она не будет восприниматься спокойно и не станет нормой — лично для меня никогда. Ты можешь знать о её неизбежности, понимать, что её приход — лишь дело времени, но всё равно бояться её. Бояться смотреть ей в глаза. Знать, что это ты видишь всю картину полностью, а родственники не желают допустить даже мысли о печальном исходе. Большинство из них не готовы принимать неизбежность. И это абсолютно нормально.

Кто-то готов и хочет говорить на эту тему, кто-то всячески её избегает, рисуя в своём сознании светлое будущее, благоприятный исход вопреки всем прогнозам. Во втором случае после ухода близкого родственникам бывает гораздо больнее. Они настраивали себя на чудо — но оно не произошло. Это неимоверная боль. Их эмоции неподвластны разуму. Чаще всего эта боль рвётся наружу слезами, всхлипываниями и криками. Это может быть и тихая, сжирающая и сжигающая изнутри тоска, боль принятия неизбежного.

Люди уходят из жизни, и это нормально: это закон природы. Мы стареем, молодое поколение занимает наше место. Но когда люди уходят неожиданно — уходят из-за отвратительной болезни, погубившей их молодое тело, из-за травмы, полученной только потому, что ты оказался не в то время и не в том месте, из-за осложнений после рядовых манипуляций или непредсказуемых реакций собственного организма… Масса причин для раннего ухода из жизни. И это похоже на несправедливость.

Во многих ситуациях, почти во всех, можно сказать, что всё, что ни делается, — всё к лучшему. Но в случае смерти эти слова лишние, неуместные. Они воспринимаются как грубость и откровенное издевательство.

Как можно привыкнуть к человеку без сознания? Ведь он ничего не говорит, не делает, просто лежит в проводах и требует ухода. Но не всё так просто. Для меня это не просто «пациент в проводах», для меня это человек, у которого есть своя уникальная история в этом мире.

Каждое дежурство ты произносишь его имя, касаешься его, помогаешь ему, говоришь с его родными. Ты видишь в нём жизнь! Пусть иногда она поддерживается высокими технологиями этого мира, но первостепенно это человек. Такой же, как ты.

Просыпаясь рано утром и проводя привычные ритуалы, ты не можешь даже подумать, что с тобой может что-то случиться. Что-то, что всё изменит, разделит твою жизнь на «до» и «после».

Поэтому цените настоящее. Цените то, что имеете здесь и сейчас. Не откладывайте на завтра то, что можно и нужно сделать именно сегодня. Избегайте конфликтов, прощайте, любите, творите, живите. Живите и проживайте каждый свой день полностью, взяв от него только самое лучшее, самое доброе. Ложась спать, простите каждого, кто, как вам показалось (или не показалось), вас обидел. Обнимайте родных и близких, говорите о том, как вы их любите. Звоните им. Не забывайте тех, кто вам дорог. Не ограничивайте себя, не держите эмоции в себе, не тоните в рутине — живите. Изо дня в день просто живите.

Темнота

«Мы не боимся темноты. Мы боимся того, что в ней.» — неизвестный автор

Как-то повелось, что многие боятся темноты с самого детства. Кто-то боялся только в детстве, а кто-то, как я, боится до сих пор. Но, как говорится, мы не боимся темноты — мы боимся того, что в ней. Того, что может быть в ней. А остальное — в возможностях нашей прекрасной фантазии. И мозг обязательно будет подыгрывать в унисон мыслям, создавая иллюзорные образы и звуки. Или галлюцинации?

Знаете, в чём разница?

Иллюзия — ошибочное восприятие человеком предметов реальной действительности.

Галлюцинация — восприятие человеком несуществующего в данное время и в данном месте реального предмета.

Небольшой, отступательный ликбез в психиатрию.

Как бы я ни боялась темноты или того, что в ней, я люблю ночь и ту тишину, которую она создаёт. Это поистине волшебное и загадочное время. Особенно находясь на дежурстве, ты чётко понимаешь, что есть для тебя ночь, сна в которой может не быть.

Ночь — это тёмные или с приглушённым светом коридоры, кабинеты, операционные и процедурные. Это тишина, в которую периодически врезаются звуки современного оборудования, поддерживающего жизни людей. Пшш — вдох, пшш — выдох. Вдох, выдох. Писк — проблема, исправляем. И по новой: вдох, выдох, вдох, выдох. Размеренно, хладнокровно, чётко и безошибочно — машина дышит за человека, поддерживая в нём остатки существования. Шум компрессора действует усыпляюще, но писк монитора, кричащий о проблеме, пробуждает. Вся обстановка, создаваемая ночной аурой, весьма успокоительно влияет практически на каждого. Это некое умиротворение, спокойное сосредоточение на остаточной работе. Это маленькая жизнь.

Ночью ты не слышишь бесконечного топота коллег, спешащих из одного конца больницы в другой, грохота каталок, громкого смеха или разговоров, приходящих различных специалистов. Масса рутинной работы облагораживается внеплановыми назначениями и поручениями. Ночь — время тишины. Своеобразной, шипящей, пищащей, но тишины.

Даже операционный блок спит, сохраняя в себе всю таинственность данного места, где порою творятся великие чудеса посредством золотых рук и совершаются ошибки, никогда не оставляющие без боли и воспоминаний. Где творится искусство, которое никак и никогда не умаляет массы знаний. Хирургия — одна из величественных специальностей, вызывающая во мне восхищение. А нейрохирургия — нечто высшее. Просто берегите ваши руки.

Но она не смогла бы совершать величайшие вмешательства без помощи техники, высококлассных машин, которые тихо стоят в темноте этих стен. Начисто вымытые и вычищенные, обработанные и собранные. Каждому своё место. Каждый аккуратен и красив — насколько машина может быть красива. Но я уже говорила, что разглядеть красоту можно во всём. И я вижу красоту в аккуратно скрученных проводах, выключенных бестеневых лампах, падающих тенью на белоснежную стену, в безжизненной тишине этих машин, которые всегда помогают каждому из нас — стоит лишь включить их в сеть.

Операционная, освещённая светом уличных ламп, погружённая в царство бездействия и теней, намытая и готовая в любой момент заиграть мелодиями спасения жизни, вызывает лишь восторженный наплыв чувств и эмоций. Днём они совсем другие, эти эмоции.

Двери

«Есть двери, которые открываются только изнутри.» — Карлос Кастанеда

Видимые и невидимые. Ощутимые и неощутимые. Между комнатами и между мирами.

Всё кажется простым, но за каждой дверью своя, новая — добрая или злая, но целая история.

Двери реанимации. «Посторонним вход запрещён».

Две разные жизни — за дверью и перед ней. Там люди живут, ходят, говорят, ждут, верят, надеются и любят. Тут люди работают. Кто рутинёр, кто трудоголик, а кто и с душой — проникая в каждую новую историю с головой и сердцем, оставляя всем по кусочку своего тепла. Пусть даже этот кусочек умрёт вместе с кем-то.

Когда обычные люди, которые «посторонние», попадают в этот мир, они пугаются всего — всех резких звуков сверхсовременных аппаратов, инфузоматов, пульсоксиметров, аспираторов и прочего. Им страшно. И это логично, так как кто-то из их близких напрямую зависит от всех этих «мелодий жизни». Особенно это касается родителей, дети которых на грани. Всю боль и страх в их глазах не описать словами. Это целый микс горьких эмоций. И ты ничем не можешь их унять. Не потому, что не хочешь, а потому что нечего сказать. И остаётся только физика. Нет ничего более успокаивающего в безвыходной ситуации, чем чужое плечо. Просто дать человеку плакать, обнимая его. Просто позволить освободить чувства, от которых не уйти. Просто дать понять, что он не один. Просто быть рядом. И пусть вы чужие, никогда не встретитесь больше, сейчас нет ближе, чем вы. Чувствовать, как бьётся чужое сердце, бьётся в страхе и горе, — это тоже страшно и горько. Все чувства в этот момент совместные, одни на двоих. На границе дверей, между входом и выходом, между прошлым и будущим, между добром и злом, между матерью и ребёнком, между жизнью и смертью.

Что для обычного человека кроется под словом «реанимация»? Они боятся этого слова. Для них оно равно смерти. Это некая ассоциация, которая заключается в том, что реанимация практически неразрывно связана с уходом из жизни.

Для меня слово «реанимация» раньше было обычным медицинским словом со стандартным переводом с латинского — оживление. Набором алгоритмов по оказанию первой неотложной и доврачебной помощи, списком лекарств немедленного типа, мешком Амбу, искусственной вентиляцией лёгких, непрямым массажем сердца, дефибриллятором. А сейчас это огромная жизнь и отдельный мир. Тут ты становишься свидетелем разрыва мира. Грани между ещё жизнью и уже смертью. Ты свидетель и помощник человеку, который цепляется за жизнь последними, глубокими, свистящими хрипами, вдохами, выдохами.

И ты можешь держать его жизнь в своих руках. И ты не Бог. Ты медик, ты человек, когда-то надевший белый халат, идейно пообещавший себе служить на благо человеческой жизни и здоровья. А сейчас в твоих руках его жизнь. Жизнь в мешке Амбу, аппарате искусственной вентиляции лёгких. Жизнь в препаратах, которые ты вводишь, судорожно промахиваясь мимо введённого периферического катетера. Боль в пальцах от того, что ты перерезал их, вскрывая ампулы наспех, которая мешает сосредоточиться. Но ты вводишь их, невзирая на боль, кровь внутри перчаток — твою кровь, пристальные взгляды коллег, — и наблюдаешь за признаками жизни на экране монитора.