В шаге от тебя

До дома оставалось совсем немного. Если ехать очень медленно, то минут десять, а если по короткой дороге для местных, то максимум три. Нужно было тянуть время. Я предложил остановиться перекусить, но девочки были не голодны. Пришлось снова соврать. Я сказал, что у меня нет ключей от дома, они у Стефа. У того Стефа, что уже час как отключил телефон. Но мы конечно в один голос решили, что он у него сел.

И чтобы все-таки не стоять под дверью, сели ужинать. Стеф жил у меня и, я так понял, что девочки тоже остановятся в моей квартире. «Хорошо, что у меня две спальни», – подумал я и внутренне напрягся, глянув на Эли, продолжавшую мечтательно смотреть по сторонам. Собеседница из нее никакая, это я сразу понял. Но, по крайней мере, она не проявляла ко мне явного интереса, за что я был ей благодарен.

– Микеле, ау! – тормошила меня Ирэна, читая меню. – Я не говорю по-испански. Закажи мне пиццу, только попроси без соли и перца, я сейчас на диете. Эли, а ты что будешь?

Эли выбрала сэндвич и кофе. Зная местную пиццу, я решил, что она сделала правильный выбор. Я старался не думать, где будет спать Эли. Но в одном я был уверен: точно не со мной. Я готов был поклясться, что этого никогда не произойдет.

Прошло четыре дня, и сегодня мы опять едем в аэропорт. На этот раз за рулем Стеф. Липовая повязка на кисти совсем не мешает ему вести машину, больше того, он даже иногда постанывает, показывая на «ушибленную» руку. Ирэна с обгоревшим носом и растрепанными волосами, как обычно, не умолкает. Она в восторге от Тенерифе и даже хотела бы провести здесь медовый месяц. Но папа уже присмотрел им отель на Сардинии с отдельными виллами, личным консьержем и джакузи. Я в который раз поражаюсь, как Стеф умудряется испытывать искренний восторг и от виллы на Сардинии, и от пива с косяком на грязных ступеньках какого-нибудь кубинского бара. Хотя в этот раз я заметил, что рядом с Ирэной он как-то становится тише и меньше. Мне все-таки кажется, как бы он ни хорохорился, но ферма, джакузи и квартира в центре Флоренции медленно делают свое дело. Особенно учитывая его детство в однокомнатной квартире на окраине Гроссето и маму, моющую подъезды для всего квартала.

Я вспомнил, как Лючия, мать Стефа, всегда, когда мы заходили к ним домой, рассказывала мне, что ее сын самый умный на курсе. Рассказывала так уверенно, будто это она с ним училась там, а не я. Услышав это в первый раз, я решил, что она шутит. Но глянув на абсолютно серьезную Лючию, в накрахмаленной черной косыночке, я понял, что она и не думала шутить на такие серьезные темы. Ни капли не смутившись, Стеф тогда нежно обнял ее и сказал, что Микеле и сам это знает.

На улице я, смеясь, спросил, к чему было это вранье. На что он абсолютно серьезно ответил, что его мать закончила три класса школы, и все, о чем она мечтала, – это чтобы он закончил десять. Когда же он поступил в университет, она решила, что он просто гений. Поэтому он продолжает ей говорить, что самый умный на курсе.

Меня тогда поразили две вещи: во-первых, то, какой контраст был между таким светским Стефом и его молчаливой, по-деревенски простой матерью. И во-вторых, то, как безоговорочно она в него верила. Я даже задумался тогда, верит ли моя мама в меня так же сильно. В любом случае мне не на что было жаловаться. Ванду, конечно, не проведешь, что я лучший ученик, учитывая, что она сама работает учительницей в школе. Но я знаю, что роднее меня у нее никого нет, и что ради меня она сделает все. Да и все мои друзья ее обожают. Еще с детства все привыкли, что к нам домой можно приходить в любое время и болтать с ней обо всем на свете. Для всех она самая современная и общительная мама.

От этих мыслей меня отвлекло прикосновение Эли, она сидит рядом со мной на заднем сиденье, гладит меня по руке и улыбается. У нее красивая улыбка, от которой на щеках появляются ямочки и идеально ровные белоснежные зубы. А еще она смотрит на меня с восхищением и почти все время молчит, только иногда кивает и улыбается. Вчера у нас был первый секс. В первую ночь я так переживал, кто где будет спать, так психовал, что меня с моими двумя спальнями фактически поставили перед фактом, что быстро напился, быстро занял свою кровать, на всякий случай устроившись по диагонали, и уснул раньше всех. Так что я до сих пор не знаю, где она спала в ту ночь.

Когда я встал, был уже полдень. Все куда-то разъехались, и я в одиночестве, с головной болью и бутылкой пива почти до вечера смотрел по евроспорту «Формулу-1». Стеф позвонил после обеда и как ни в чем не бывало позвал к ним на пляж в Фанабе. Я отказался, напомнив ему о клиентах, которых он сам вчера мне нашел. Стеф был очень весел, расхваливая (как я понял, специально для Ирэны) грязный пляж Фанабе. Он же не мог повезти их на Лас-Америкас, где они точно встретились бы с Лореной.

Взяв себя в руки и выпив кучу аспирина от головной боли, к вечеру я все-таки заставил себя поехать на серф. На Лос-Гигантос действительно были волны. Чутье меня не подвело. Причем такие волны, что я забыл обо всем и после занятий катался сам до темноты. Головную боль и раздражительность как рукой сняло. Под вечер ко мне на волнах присоединился Хуан. Когда мы уже переодевались возле машин, я напросился к нему переночевать. Хуан – нормальный парень, он мне посочувствовал:

– Если невеста Стефа говорит хотя бы вполовину столько, сколько он, я бы сразу чокнулся. Кстати, а как подруга ее оказалась, ничего?

– Не мой типаж.

– Ясно, тогда за пивом и да здравствует Классико сегодня.

О лучшем вечере я не мог и мечтать.

На следующий день, когда я вернулся домой, то застал там Эли одну. Она стояла на кухне в том же платье, в котором прилетела, и мыла посуду. Оказалось, Ирэна со Стефом уехали еще с утра в Лоро-парк. Я хотел спросить, неужели она не любит животных, но, глянув на гору идеально вымытой посуды, решил промолчать. Эли тоже молчала. Чтобы сгладить неловкую паузу, я зачем-то рассказал ей, как вчера катался до ночи, как встретил Хуана. Вспомнив, что она не знает, кто такой Хуан, рассказал еще и о нем. Эли продолжала молча вытирать столешницу на моей кухне. Мне стало некомфортно и я зачем-то сказал, что у меня сейчас опять занятие. И тогда она попросилась со мной на серфинг. Я испытал облегчение от того, что она все-таки заговорила, поэтому сразу согласился. Мне было немного стыдно, что я бегаю от нее как дурак. Может, я все себе нафантазировал, может, она и не планировала, что-то иметь со мной.

По дороге я разошелся и без перерыва рассказывал о пляжах на Тенерифе, о вулкане, о том, как красиво на севере острова. Эли больше молчала, только иногда улыбаясь, а я чувствовал, что должен заполнить чем-то эти неуютные паузы. Я сделал крюк, чтобы показать ей мой любимый пляж Бенихо. Мы вышли из машины у высокого обрыва, внизу приютилась маленькая безлюдная бухта, скрытая от туристов, абсолютно незаметная с кольцевой дороги. Нужно было или точно знать, где она находится, и, бросив машину, спускаться по полуразрушенной лестнице по склону горы через лабиринты старых улиц или подняться по заброшенной горной дороге, как это сделал я, и любоваться ею сверху.

А еще здесь можно было слушать ветер. Обычно я приезжал сюда, садился на парапет, свесив над пропастью ноги и прикрыв глаза, оставляя лишь маленькую щелочку для золотистого солнечного света, слушал, как порывы ветра шумят в унисон с волнами. Я показал, как это делается, и, кажется, у нее получилось. Похоже, ей даже немного понравилось. Хотя по ее виду было сложно понять, хорошо ей или нет. Я совсем не мог почувствовать ее настроение.

Но в целом я немного отошел, почти не думал о своей богине. Точнее, я, конечно, думал в те моменты, когда все еще злился на Стефа, что он испортил мои планы, когда засыпал пьяный в первый вечер, когда лежал ночью на диване в гостиной у Хуана и дрочил. С другой стороны, я ее больше нигде не видел, что не удивительно, учитывая мой образ жизни в последние дни. В Тако мы, конечно, не ходили из-за Лорены, которой Стеф тоже что-то наврал. Так что сейчас спокойнее всего было играть сидеть у меня на балконе, играть в карты и пить или курить.

Наконец-то мы доехали до Лос-Гигантес. Сегодня волна была еще больше, особенно на глубине. Весь горизонт был в разноцветных досках, казалось, здесь собрались все, кого я только знаю. Захваченный свежестью океана, мощью его огромных волн и соленого ветра, я забыл, что приехал не один.

Про Эли я вспомнил, когда занимался с Дани. Я терпеливо ждал, пока он рассмотрит рисунки на доске и соберется с духом для первого заплыва. Отвернувшись от него, я скользнул взглядом по берегу и увидел ее. Она сидела на парапете у машины, я был уверен, что именно на том же месте, где я ее оставил час назад и в той же позе. Волна злости чуть было снова не захлестнула меня, но я тут же начал опять чувствовать себя виноватым и быстро успокоился. Попросив Криса минут пять присмотреть за Дани, я поплыл к берегу.

– Раздевайся! – крикнул я, подплывая к берегу.

Эли послушно вскочила и одним движением сбросила сарафан. Я тут же отметил, что у нее хорошая фигура, хотя совсем не в моем вкусе.

«Где же ее бедра?» – подумал я, рассматривая ее, пока она медленно заходила в холодную воду.

Но тут меня ждал сюрприз. Эли буквально сразу поняла, что надо делать с доской. И когда я минут через двадцать, вернувшись к Дани, оглянулся на нее, Эли очень неплохо скользила по волнам. После моих занятий мы с ней прокатались на волнах до самой темноты.

– Готов поклясться, что ты не первый раз на серфе, – сказал я, когда мы, дрожа от холода, шли к машине переодеваться.

– Первый, – ответила она. – Просто я всегда занималась спортом.

– Каким?

– Волейболом, еще со школы. Потом в университете играла за сборную. Отвернись, пожалуйста, – Эли стояла передо мной, прикрывшись сарафаном и не решаясь переодеться.

– Здесь же темно. Я ничего не увижу, – засмеялся я.

Мне вдруг захотелось подурачиться, чтобы развеселить ее. Она конечно хорошо стала на доску и волну почувствовала, но я готов был поклясться, что она этим не загорелась, в ней совсем не было огня. Я так и не смог ее почувствовать, совсем. В итоге Эли конечно переодевалась за машиной и я перестал пытаться ее развеселить. Вместо этого я представил на ее месте Лалу: с ней мы занялись бы сексом прямо на заднем сиденье здесь на парковке, я был в этом уверен на сто процентов. Вспомнив ее бархатное горячее тело, я почувствовал эрекцию. Нет, только не сейчас. Я посмотрел на серьезную Эли, вытирающую мокрые волосы у машины, и мое возбуждение плавно сошло на нет. Но дома за ужином я подвинулся к Эли поближе. То ли приехавшие домой Стеф и Ирэна, веселые, постоянно обнимающиеся, заразили нас своей игривостью. То ли, как это всегда бывает после серфинга, мое тело, напитанное адреналином, хотело секса, и я расслабился. Я больше не вспоминал, что меня с ней специально знакомили. Просто смотрел на ямочки на ее щеках, когда она улыбалась, на идеально ровные ноги, когда она вставала из-за стола, и думал, что сегодня я, пожалуй, останусь спать дома. Как только за Стефом с Ирэной закрылась дверь спальни, я молча взял ее за руку и повел в свою комнату.

Но там что-то случилось, у меня не встал… Со мной такое случилось впервые, ну может, пару раз по пьяни и было раньше, но когда я уже совсем нечего не помнил. Но я практически не пил в этот вечер, два пива и все. Как только мы оказались в спальне одни, мой настрой исчез. И у меня просто ничего не получилось. Я понял, что Эли совсем неопытная и не знает, что нужно делать, и меня не чувствует совсем. Она растерялась, сдавливая мой член сначала руками, а потом ртом, но в итоге в какой-то момент отвернулась молча к стене. Я закурил, но не мог расслабиться, мне мешала ее напряженная спина рядом на кровати. Я посмотрел на еле заметный в темноте след от купальника, провел по нему пальцем и ничего, совсем ничего не почувствовал. Я закрыл глаза, на меня опять накатило чувство какой-то безысходности. Нет, даже не так. Какой-то неправильности, что ли. Чувство, которое надо срочно чем-то заглушить. Я хотел было встать за пивом, но вдруг накатившая слабость остановила меня. И вместо этого я повернулся к худенькой напряженной спине Эли и резко прижал ее к себе. Так мы и уснули.

Вчера у нас все получилось. Получилось… Я недовольно поморщился: первый раз в жизни я думаю о сексе, не как о радости, а как о каком-то достижении. Эли продолжала гладить меня по руке, а я мучиться от мысли, что вчерашний секс был каким-то неправильным. Не уверен, кто из нас больше переживал, я, потерпевший позорное фиаско, или Эли, которую не захотели. Поэтому старались мы оба, только Эли, кажется, не кончила. Точнее, зачем я себя обманываю, точно не кончила. Может она вообще не кончает, я украдкой посмотрел на ее руку, которая не останавливаясь гладила мою, на ее тонкие пальцы с маленькими ногтями без лака и не почувствовал ничего. На мгновение я даже перестал чувствовать собственную руку. Я вздрогнул, чтобы прогнать это оцепенение. Эли резко отняла руку.

– Я покурить, – тут же засуетился я, – вдруг захотелось. – Зачем-то опять начал оправдываться я, пытаясь достать сигарету из мятой пачки.

Наконец мне это удалось, и я затянулся как можно сильнее. Выпуская дым в окно, я вспоминал Лалу, колумбианку, аниматоршу из отеля на Лас-Америкас, с которой мы иногда проводим вместе время. Когда я хочу Лалу, я еду в Лос-Кристианос, в это латиноамериканское гетто, где они до утра танцуют сальсу в маленьких порочных забегаловках, на темных винтовых лестницах которых ямайцы торгуют кокаином, а в туалет надо выстоять очередь, пока оттуда не выйдет очередная, только что удовлетворенная прямо там парочка. Так вот и мы с Лалой трахаемся везде: на пляже, в машине, в том же туалете, и у меня дома, понятное дело. И она кончает, это я знаю всегда и наверняка. Она так сжимает мой член своими тугими стенками, что мне приходится в эти моменты вспоминать все известные молитвы, чтобы не слиться в нее сразу. Я выбросил окурок в окно, возвращаясь в действительность. Значит, со мной все в порядке. Я опять покосился на Эли.

«Просто она другая – скованная, закрытая», – подумал я, вспоминая, как вчера, пройдясь языком по ее плоскому животу, опустился ниже к ее губам и встретил там закрытую, скованную женщину. Пока я лизал ее, она не издала ни звука, и я на секунду опять усомнился в себе. Чтобы сбросить это наваждение, я вошел в нее и, наверное, слишком резко. Ее молчание или холодная на ощупь кожа разбудили во мне какое-то садистское желание сделать ей больно. Я входил в нее глубоко, резко, все ускоряя темп. Мой мозг при этом никак не хотел отключаться: я видел ее темную челку, прилипшую ко лбу, редкие волосы на моей подушке. Я хотел спросить, куда мне кончать, но не успел. От такого темпа или от разгоревшейся во мне первый раз в жизни какой-то почти животной ярости я кончил в нее и глухо застонал. По всей видимости, когда Эли пришла из душа, я уже спал, так как следующее, что я помню после своего стона, это лучи солнца, льющиеся из окна, и худую, опять холодную руку Эли на моей.

И вот мы везем их в аэропорт, а я смотрю в окно, курю третью сигарету подряд и думаю о том, что я совсем не люблю секс без чувств или без страсти. Я попытался представить, каким должен быть секс, когда сильно любишь женщину, но у меня ничего не получилось.

«А ведь раньше получалось», – промелькнуло где-то на краю моего сознания. Но мой мозг был будто в тумане, и я мог только рассеяно наблюдать за быстро меняющимся пейзажем за окном, за желтыми, поросшими жесткой, высохшей травой холмами, которые местами сменялись черными вулканическими пиками. И только мой океан, виднеющийся вдалеке, был постоянен, такой же холодно-синий, с золотыми бликами. Я засмотрелся на него и вспомнил девушку в белом купальнике в ореоле золотых лучей и вдруг понял, что уже почти забыл ее образ, а ведь прошло только четыре дня… Сегодня я бы даже не узнал ее, наверное. А может, прав был Стеф, говоря, что она не для меня. Хотя какая теперь разница? Вздохнув, я почувствовав руку Эли на своей и окончательно осознал, что золотая богиня была лишь иллюзией… красивой сказкой, утопающей в лучах заходящего солнца.

Глава 4

На базилике Святого Стефана прозвонили колокола. Я сосчитала удары. Уже десять утра. Неохотно открыв глаза, я посмотрела на огромный старый каштан за окном, который закрыл солнечный свет своими зелеными листьями и гроздьями белых цветов. Как хорошо, что солнце не светит в мою комнату: меньше всего мне сейчас хотелось чего-то солнечного и радостного. Я отметила, что сегодня проснулась позже обычного.

«Замечательно, значит, день пройдет еще быстрее», – подумала я, с ужасом отгоняя от себя мысли, что пора вставать, умываться и одеваться.

Я прислушалась, в квартире было тихо. Значит, все уже уехали. И это самое лучшее на сегодня, потому что целых две недели я буду сама.

«Но еще лучше было бы сейчас опять уснуть и проснуться только в обед, – подумала я, закрывая глаза. – Нет, Ника, так нельзя, вставай! Ты же собиралась с сегодняшнего дня начать новую жизнь!»

Мысленно я постаралась напомнить себе все те обещания, которые давала вчера, засыпая. Перестать заедать все конфетами, начать ходить в спортзал, позвонить кому-то из друзей…

– Хорошо, я попробую сегодня, – неохотно проговорила я, обращаясь к себе, и медленно встала с кровати. Кутаясь в длинный папин махровый халат, я прошла в ванную, быстро отвернувшись от большого зеркала в коридоре. Единственное, о чем я сейчас мечтала, чтобы в доме не было зеркал.

Почистив зубы, я пошла на кухню, поставила чайник, открыла холодильник и застыла возле него. Рука потянулась к коробке конфет.

«Не хочу я никакой новой жизни! Точно не сегодня! Мне все равно, как я выгляжу, я хочу конфет и все».

Я быстро съела два марципана, и напряжение этого утра стало постепенно спадать. Я вздохнула свободнее, понимая, что новой жизни сегодня не будет, а значит, можно целый день есть, ничего не делать и жалеть себя.

Взяв коробку марципанами и чашку горячего чая, я залезла с ногами на подоконник и стала наблюдать за прохожими внизу. Святой Стефан пробил одиннадцать часов.

«Как быстро прошел час», – подумала я, мысленно радуясь, что день тоже пролетит незаметно.

Не отрывая взгляд от окна, я потянулась за следующей конфетой, но ничего не нащупала. Коробка оказалась пустой. Я опять съела целую коробку конфет с утра. Я вздохнула, понимая, что наверняка не смогу застегнуть новые джинсы, которые купила себе всего неделю назад, когда купленные месяц назад, стали малы.

«Ничего, – подумала я, – просто никуда не пойду сегодня. Да мне и идти-то некуда».

Горько ухмыльнувшись, я посмотрела на банку янтарно-желтого абрикосового варенья на полке в кухне. Спрыгнув за ней с подоконника, я остановилась как вкопанная. С комода на меня смотрела моя фотография, сделанная четыре года назад во время отдыха на Тенерифе. Я быстро отвернулась. Как она туда попала, кто ее туда поставил?

Во мене начинала закипать злость. Я точно знаю, что еще вчера ее там не было. Этот подоконник – мое любимое место в квартире, я бы увидела ее отсюда. Я застыла на полпути к янтарной банке, которая еще минуту назад казалась пределом моих мечтаний. Я знала, что стоит мне повернуться, и я снова увижу эту фотографию, встречусь глазами с другой Никой, с той, какой я была раньше, – уверенной в себе, счастливой, красивой, стройной. А я не хочу ее видеть. Не хочу. Зачем мне об этом напоминают? К горлу подступил ком. Злость сменилась страхом. Я смотрела на банку с вареньем и чувствовала, что она меня больше не защитит от всех моих проблем, что мне в ней уже не спрятаться от окружающего мира. Меня будто магнитом тянуло обернуться. Я медленно повернула голову, оставаясь в метре от фото, и подняла на него глаза.

Длинноволосая стройная девушка выходила из океана, кокетливо посылая воздушный поцелуй в объектив. В ее глазах было столько жизни, столько уверенности, что завтра будет лучше, чем сегодня, и что она и только она достойна всех радостей жизни. Я подошла ближе. Ком в горле душил меня. Я вспомнила, когда было сделано это фото.

Дня за три до нашего отъезда, Кэти поймала момент, когда солнце было в самом зените, а вокруг ни души. Поэтому фотография получилась, будто с обложки глянцевого журнала. Я провела пальцем по тонкой талии, по идеальным стройным ногам. Потом вытерла рукавом капли, падающие из моих глаз на фото. Это мама ее сюда поставила, специально, наверное, утром перед отъездом, понимая, что я ее замечу. Слезы продолжали капать, заливая счастливую Нику на фото.

– Привет, я по тебе скучала, – прошептала я, гладя ее по лицу и сжимая зубы, чтобы как-то удержать волну рыданий, надвигающуюся как цунами.

Я прижала к груди свою фотографию, опустилась на пол и наконец-то расплакалась. Первый раз за последние четыре месяца, первый раз с того момента, как я вернулась домой к родителям.

Мне двадцать четыре года, и вот уже четыре месяца, как я вернулась в Будапешт. Всякий раз, когда я думаю об этом, то вспоминаю, что обещала себе, что этого никогда не произойдет. Я была твердо убеждена, что никогда не буду опять жить в Будапеште, а тем более с родителями. Этими мыслями, я каждый день все сильнее и сильнее добиваю себя, как настоящая мазохистка.

Четыре последних месяца я живу с родителями, сплю в своей детской, ем марципаны с утра до вечера, ношу свободные брюки и длинные юбки и жду, когда мне станет легче. Точнее, я жду, когда опять смогу что-то чувствовать. Когда я только приехала, мне казалось, что все во мне умерло, а вместо сердца в груди засела огромная ледяная глыба, которая с каждым днем только растет, охлаждая все внутри меня. Я не плакала, не переживала, мне просто было все равно. Я поздно вставала, рано ложилась, практически не общалась с родителями, смотрела телевизор, читала и много ела. Из дома я старалась не выходить, мне было бы стыдно встретить кого-то из моих одноклассников или старых друзей. Если бы они увидели меня такой толстой и некрасивой, я бы не смогла этого пережить.

Все началось четыре года назад с моего знакомства с Марио. Я вернулась в Мадрид после отдыха влюбленная и счастливая, считая дни нашей встречи. Я была уверена, что он позвонит не раньше, чем вернется в Мадрид, но все равно не выпускала телефон из рук ни на минуту. Марио позвонил прямо из аэропорта. Я слушала его голос в трубке, а сама при этом думала только об одном, слышно ли ему, как у меня бешено колотится сердце.

Мы поболтали. Он рассказал, что они почти все время скучали. Даже в Тако были только один раз. Да и то после мадридской «Паши» им там было скучно. «Паша» – самая лучшая дискотека в Мадриде. Туда он и пригласил меня в ближайшие выходные. Я еле дожила до субботы, постоянно представляя себе нашу встречу. Поцелует он меня сразу или нет, или, только взглянув друг на друга, мы сразу бросимся к нему домой, чтобы заняться сексом?.. Но все оказалось немного не так, как я успела нафантазировать. На дискотеку он пришел с друзьями. При встрече он, конечно, поцеловал меня, но потом все время разговаривал только с ними, иногда обнимая меня и подливая вина. Его друзья были намного старше, почти все уже были женаты. Я сразу поняла, что они заядлые тусовщики. Мне было так весело с ними, даже несмотря на то, что они все так много пили. В тот момент они мне казались самыми интересными ребятами, которых я когда-либо встречала. Судя по количеству знакомых, с которыми Марио успел пообщаться за вечер, он знал здесь всех. Главными темами их разговоров были лучше вечеринки этого лета, новые девушки их общих друзей и дорогие машины.

Я была от всего этого в восторге, особенно от того, какими беззаботными они все выглядели. Его друзья смотрели на меня с нескрываемым интересом. И пусть Марио представлял меня всем просто как Нику, с которой он познакомился на Канарах, нас сразу пригласили вместе на столько вечеринок в этом месяце. Я была намного красивее и моложе жен всех его друзей, так что чувствовала себя королевой этого вечера. Но больше всего я по-прежнему хотела поехать к нему домой, потому что от каждого его прикосновения мое сердце буквально выпрыгивало из груди, и я еле сдерживалась, чтобы не касаться его постоянно.

Дождалась я этого уже под утро. Он звал с нами какого-то Андреа и его девушку, чтобы выпить дома, но те, наверное, увидев мой удивленный взгляд, деликатно отказались. Жил Марио действительно в районе Гойи, в огромной современной квартире на последнем этаже с видом на парк Ретиро.

Несмотря на то, что Марио всю ночь пил, у нас был такой бурный секс, что от перевозбуждения я не могла уснуть, даже когда он, обессиленный, отключился часов в девять утра. Убедившись, что он крепко спит, я тихонько встала и начала изучать его квартиру при дневном свете. Дойдя до первой же полки, я узнала, что у Марио есть совсем маленькая дочка. Ей было года два, не больше. На полках стояли ее фотографии: на многих она была с Марио, на некоторых, скорее всего, с его родителями, но я нигде не увидела ее маму. Еще внимательнее я осмотрела шкафчики в ванной и коридоре, заглянула в большой шкаф с одеждой, но, к моему счастью, никаких женских вещей в квартире не оказалось. Даже из детских я встретила только две куклы и кулек с кубиками. Меня поразила почти стерильная чистота, которая была в квартире. Сама-то я больше всего на свете не любила заниматься уборкой и другими домашними делами.