
Полная версия
В объятиях бабочки
Когда Болат вышел за ворота своего двора и не услышал вездесущий звонкий голос сестренки Айгерим, которой по обыкновению были присущи споры с девочками и командные распоряжения, у него появилось желание вернуться в дом, застать в укромном уголке Ботагоз с карандашом в руках, а за зеркальной дверью шифоньера Айгерим, примеряющую мамины платья и представляющую себя артисткой на сцене в длинном, красивом платье. Он повернул налево, покосился на свежевыкрашенные ворота родственников, подумал: «Хоть бы они игрались с Динарой» и зашел в соседний двор.
– Ляззат апа, день добрый. Как ваши дела? А Динара дома?
– Ой, Болатик, как ты дорогой? У нас всё хорошо. А Динара с Максатом ещё в городе. Они должны на следующей неделе приехать. Ты проходи.
– Я Айкон с Ботой вышел искать, подумал, может у вас с Динарой играют, – разочарованно и досадливо сказал Болат.
– Ну, пойдем вместе, я иду в магазин, может, где там ходят, поспрашиваю у знакомых, – уже с сочувствием и с некоторым беспокойством отвечала Ляззат.
Часть пути они шли вместе, то и дело, спрашивая всех встречных о девочках. С каждым отрицательным ответом прохожих, у Болата усиливалось желание бежать домой. Видя отчаянье своего родственника, Ляззат сказала:
– Я пойду дальше, поспрашиваю, поищу, а вы с Ерболом найдите пастуха Базарбая с выпасом, может статься, что девочки с ним ушли в помощники. Айкон и не такое выдумает.
Болат повернул назад и, свернув на другую дорогу, чтобы расширить географию поиска, пошел домой. Весь свой путь он выкрикивал имена своих сестер, но ему в ответ так никто и не ответил…
Не обращая внимания на устремленные на него встревоженные взгляды родных, которые собрались за обеденным столом, Болат зачерпнул ковш воды из бидона, и стал жадно глотать, утоляя жажду и смачивая пересохшее от криков горло. Отдышавшись несколько секунд, посмотрел на мать, которая пришла с работы на обеденный перерыв и тихо сказал:
– Их нигде нет, Ляззат апа пошла в универмаг, сказала, что там поспрашивает. Может нам с Ерболом пойти к пастуху Базарбаю?
Карлыгаш, молча, вскочила с места и побежала к Ляззат. Бабушка тихонько пошла вслед ей. Карлыгаш никого не застав, в растерянности стояла посреди двора, когда скрипнула дверь, и во двор входил Дулат в сопровождении старушки, его тещи, которая обеспокоенно говорила ему об отсутствии внучек. Карлыгаш метнулась к ним:
– Дулат, ты же милиция, что нам делать? – громко вопила Карлыгаш. Тут пришла Ляззат и, не имея возможности внести ясность в создавшуюся ситуацию, присоединилась к объяснениям. Дулат – муж Ляззат стоял в окружении трех женщин и, потирая лысую голову грязноватым носовым платком, сожалел о том, что не остался в отделе, а пришел домой, намереваясь поесть и поспать. Его уставший вид выдавал полное безразличие к визгливым объяснениям женщин, а виноватая улыбка – желание поскорее скрыться от вездесущих требований окружающих.
5
Обрастая домыслами, история пропавших девочек передавалась из уст в уста, все мысли людей были заняты только этим происшествием. Слова повисали в воздухе и материализовались во всеобщий страх и панику. Люди боялись выпускать детей из дома и сами боялись выходить.С наступлением темноты над всем селом, словно сгусток повис немой страх, который распространялся как вирус и поражал воображение людей. Кабжана, который в течение дня обдумывал вариант, как вывезти девочек и схоронить где-нибудь в степи, к вечеру вирус страха вовсе «парализовал», его всюду сопровождали глаза, неустанно следившие за ним.
Придя домой, он сел перед телевизором и ничего не видя, не слыша, не думая, сидел. Игривая Гаухар прибежала с радостным вскриком, усевшись на колени отца, начала теребить его усы:
– Ой! Какие у тебя «пушистики». Папа, а покажи бобра, как он грызет дерево.
Кабжан нервно и грубо одернул и оттолкнул дочь.
– Мама, спой мне песенку. Не хочу с папой играть, – с обидным плачем побежала малышка к матери.
Айгуль даже беглый взгляд боялась бросить в сторону мужа и, сжав маленькую дочь в своих объятьях, унеслась прочь – подальше от него и его мыслей. У нее было ощущение, что они поселились в склепе, и она боялась своих чувств, боялась передать их своим девочкам, боялась потревожить их сознание чем-то подозрительным.
Утром следующего дня по заявлению родителей, пропавших девочек, начался поиск детей. С каждой организации запросили людей в помощь полицейским, прочесывали весь поселок, проводили по дворовые обходы, расспрашивали всех жителей.
Панический страх повел Кабжана в кабинет начальника РОВД.
– А-а, Кабеке, проходи, гостем будешь! Какими судьбами? Ах, Волчара, проигрался, пришел реванш просить? Ну, говори, слушаю тебя.
Кабжан мямлил слова приветствия и Жолбарыс Байкенович уже с нетерпением его подгонял:
– Ну, давай, какие у тебя дела? Мне некогда беседы вести. Еще эти дети пропали, где их носит? Совсем родители не смотрят за своими детьми.
– Они у меня.
– Кто?
– Ну, эти пропавшие дети у меня.
Жолбарыс Байкенович смотрел на Кабжана сначала пустотой ничего непонимающих глаз, затем в их отражении появился немой вопрос. Кабжан, чтобы не потерять связующей нити, решил, не останавливаясь все выложить.
– После вчерашнего проигрыша, я еще остался, чтобы отыграться. Ну, выпили еще, пошумели. Домой возвращался на рассвете. Я спешил, ехал на скорости, ничего не понял, как от моей машины что-то отлетело.
– Что отлетело? – вязко растягивая слова, произносил начальник, при этом лицо Жолбарыса Байкеновича стало багроветь от смутного предчувствия.
– Я наехал на детей на своей машине и отвез к себе домой.
– Они у тебя дома? Так сразу бы и сказал. Все в порядке?
– Они в сарае, под стогом сена. Я их спрятал.
– Ты сейчас вообще, что несешь, мудила?
– Я их мертвых спрятал в сарае под сеном, – произносил признания Кабжан вперемешку с рыданиями.
Байкенов посыпал отборной бранью, не имеющей ни смысла, ни значения. На его лице проступила густая сетка капилляров, что придавало ему зловещий вид.
– Да, ты сгниешь у меня в тюрьме, – шипел он. Кабжан кинулся в ноги главному полицейскому района.
– Я буду вашим рабом, только помогите, вы же можете, нас столько связывает.
– Ничего нас с тобой не связывает. Что ты мелишь?
– А как же наша дружба, наши общие дела? Я много знаю о ваших делах.
– Ты что мелишь, убогий. Какие дела? – Байкенов с горечью сожаления вздохнул. Ладонью правой руки он прикрывал глаза и потирал лицо, словно этот жест поможет ему найти выход из положения. «Да, за этим мудаком столько дерьма польется, ввек не отмоешься». Пока Кабжан скулил в ногах, пребывая в стенаниях и рыданиях, Байкенов молча, сидел в раздумьях. Потом резко встав с места, повел Кабжана в соседний пустой кабинет:
– Будешь здесь сидеть тихо, словно тебя уже не существует на этом свете. Понял? – угрожая, произнес Байкенов. Замкнул дверь снаружи. Через закрытую дверь Кабжан некоторое время слышал голос Байкенова щедро раздающего распоряжения своим подчиненным, затем взвыл мотор служебной машины, рычание сцеплений, вой отъезжающей машины. После чего все стихло. Кабжан сидел в пустом запертом кабинете, как дикое затравленное животное, в нервном лихорадочном взгляде которого не было ни чувства сожаления, сопереживания, сочувствия, только один смердящий страх!
Байкенов, не найдя в своей голове решения сложившегося ребуса, поехал в область к своему высокопоставленному начальству и тестю за советом. Он был уверен, что его уважаемый родственник, всегда примет решение, которое не нарушит покой любимой дочери.
Водитель Байкенова ехал молча, хотя слыл на всю округу шутником –анекдотчиком. По выражению лица начальника, он понял, что все нужно делать быстро, четко, без вопросов и, особенно без шуточек – прибауточек. Через шесть часов после того, как его машина подняла пыль перед зданием райотдела, он нажал на педаль тормоза перед зданием областного управления, машина заскрежетала протекторами колес, оставляя черный промасленный след на асфальте. Байкенов, не оставляя никаких распоряжений, пулей помчался к входу внушительного и грозного здания областного управления внутренних дел. «А, видать горячим запахло. Ишь, как побежал к папке та», – размышлял водитель, припарковывая машину в тени, чтобы не дожидаться на солнцепеке.
Байкенов без особых формальностей добрался до кабинета высокого начальства, смущенно вкатываясь, как колобок, в кабинет с подтянутым и стройным хозяином, он испытывал досаду за то, что придется вынести укор строгого взгляда. С самого порога приветствовал своего тестя с особым почтением, как тот и заслуживал. По обыкновению суровое и сухое лицо Чингиза Джалаловича, посветлело и подобрело при виде зятя:
– Как мой верблюжоночек Куляш поживает? Она здорова? Как ее настроение? Чем она занимается? Она тоже приехала? –сыпал вопросами тесть, не давая вставить слово своему зятю.
– Нет, папа, Куляш осталась дома, занимается детьми, передавала Вам поцелуй и большой привет, – соврал Байкенов.
– Ну, целоваться мы с тобой не будем, – с укором во взгляде отвечал он.
Байкенов не однозначно относился к отцу своей жены. С одной стороны он его искренне уважал и удивлялся, как тому удается, не смотря на занимаемую должность и положение в обществе оставаться принципиальным, честным, прямолинейным – «таким правильным, аж плеваться хочется», – думал про своего тестя зять. «И все у него как положено: должность, молодая, красивая жена на два года старше дочери, четырехкомнатная квартира, два раза в год поездки на отдых, весь всегда подтянутый, ухоженный, выглаженный. Он, наверное, и спит в галстуке», – особая ментальность Байкенова не позволяла ему понять, что вся правильность его родственника, заключается не в принудительных стараниях, а в образе жизни и мышления.
Чингиз Джалалович Исмуратов в послевоенные годы, голодным юнцом, в латаных штанах из грубой ткани, приехал в Алматы из глухого села, в поисках эфемерной родни, которая быть может поможет, посоветует, подскажет. Поиски закончились ничем и как у сотни других, таких же, как он и перед ним стоял выбор: голодать дальше, блуждая по городу или возвращаться назад к таким же голодным бабушке и дедушке. На отца пришла «похоронка» с фронта, мать через некоторое время вышла замуж за председателя колхоза, оставив Чингиза родителям отца, первое время мать приносила то мешочек пшеницы, иногда молоко или мясо, но новый муж был строг и со временем она вовсе прекратила приходить. Так разочарованно, бесцельно, скучая по бабушке с дедушкой, блуждая по большому и шумному городу, Чингиз наткнулся на набор молодых людей на курсы дружинников для наведения порядка на улицах города. С этой случайности начал он учится и трудиться в органах внутренних дел, строить свою трудную и долгую полицейскую карьеру. Его жена Кульдарай, в которую он влюбился с первого взгляда, робко ухаживал за этой худенькой с большими глазами и двумя жиденькими косичками девушкой, затем женился и нежно заботился всю жизнь, отвечала ему взаимностью, во всем поддерживала, помогала и одобряла в делах. К сожалению, судьба не дала им сына, о котором он страстно мечтал, а затем и вовсе забрала его подругу жизни. Но Кульдарай родила ему дочь Куляш, которая стала для них главным профилем и центром всех событий их жизни. Еще в юности Куляш осталась без матери и отец, стараясь восполнить потерю, окружил ее теплотой отцовской любви и заботы. Они стали друг для друга не просто отцом и дочерью, а их отношения обрели настоящую ценность дружбы и доверия. Время, когда Куляш встретила мужчину и вышла замуж, для отца стала полосой мучительной внутренней борьбы и противоречий, он не мог и не хотел омрачить счастье дочери и был глубоко разочарован ее выбором, в конце концов, он списал свои чувства на отцовский эгоизм и смирился с фактом свершившегося. Тем более что у него не было другого выбора, перспектива разрыва взаимоотношений и взаимопонимания с единственным близким и родным человеком его пугала более всего.
И вот этот дочерин выбор сидел перед Чингизом Джалаловичем и бессвязными обрывками фраз излагал факт невероятной человеческой беспринципности, глупости, ничтожности.
– Что же делать? – подытожил свой рассказ вопросом Жолбарыс.
– Делай, как положено по форме. Оформи явку с повинной, – вопросительной дугой подняв высоко бровь, безапелляционно парировал вопрос начальник.
– Но, как же, такая шумиха, такой резонанс? – с жалобной ноткой в голосе рассуждал просящий.
– Тебя с этим человеком что-то связывает? –в голосе Чингиза Джалаловича послышалась сталь. Зять высокого начальника сидел за столом, понурив взгляд, всунув голову в плечи, ища ответа на жесткий вопрос. Его жирное лоснящееся лицо ещё больше расплылось в отражение от поверхности полированного стола, отвечая за него тупой гримасой безмолвия. «Лентяй, взяточник, картежник, бабник, кутила, мот и негодяй. Бедная моя девочка Куляш», – не сводя оценивающего взгляда со своего родственника, думал тесть. «Да, если дать ход этому делу и меня не похвалят, наедут журналисты, раскричатся. На совещаниях эти молодые, да прыткие будут журить меня. Хочется спокойно уже дожить свой век. Еще неизвестно, какой оборот все это может принять», – с этими мыслями Чингиз Джалалович поднял телефонную трубку, нажал кнопку вызова и произнес:
– Андрюша, возьми себе в помощники надежного человека, есть дело, – ровным голосом произнес в телефонную трубку начальник.
«Раз Андрюша – значит дело очень деликатное», – на другом конце провода констатировал Клеменко Андрей Павлович. Когда они с молодым Асхатом показались в дверях, хозяин кабинета одобрительно кивнул, взглянув на надежного помощника.
– Андрей Павлович, поедите с Жолбарысом Байкеновичем в район, он введет в курс дела, нужно будет подчистить и устроить наилучшим образом, – коротко инструктировал своих верных подчиненных Исмуратов и дал понять, что аудиенция окончена.
Выходя из кабинета, Байкенов пытался втянуть свой, как глобус живот в себя, собрал «домиком» брови, чтоб прибрать расплывшееся от жира лицо в кучу, словно ему было стыдно, что у его тестя такой зять. Спиной почувствовав как холод брезгливого взгляда тестя выталкивает его из уютного и светлого кабинета, он не унимался в своих мстительных мыслях «Такой весь правильный, аж противно. И Куляш такая же вся правильная, думает, что я работаю днем и ночью ради их блага. Только куда ж ты мне народила пятерых сыновей – целый взвод. Попробуй всех накорми, обуй, одень. Вот и приходится крутиться, как белка в колесе, только колесо-то вязкое, грязное, противное. Конечно, ему легко быть правильным с единственной любимой дочкой».
6
Жолбарыс Байкенович Байкенов чувствовал себя конвоируемым, поэтому он ежился под взглядами этих двоих в штатском, от того, что никто никому никого не представлял, ему было еще более не по себе. Они, молча, дошли и сели в машину. Когда у водителя на лице появился немой вопрос, Клеменко скомандовал: «Едем к вам в район».
Дорога была длинной и, учитывая местами ее отсутствие, она была и утомительной. Дорожная пыль желтой плотной стеной вырастала вслед машине и проникая сквозь щели в салон машины, оседала пудрой на угрюмых лицах попутчиков. До места добрались уже в глубоких сумерках. Водитель оказался добрым малым, знающим свое дело. Главный полицейский района, не мешкая, проводил свой конвой в кабинет.
– Я Клименко Андрей Павлович, а это Жантасов Асхат Болатович, нам выпало счастье в виде доверия – решать возникшие у вас проблемы, поэтому давайте к делу.
– Да-да, конечно проблемы, – суетливо отозвался Байкенов. – Дело в том, что вчера у нас произошло ЧП.
– Мы это уже поняли, иначе нас здесь не было бы, – раздраженно сказал Андрей Павлович, перспектива убирать дерьмо этого индюка ничего хорошего не сулила, а предчувствие чего то совсем уж дерьмового уже подступало.
– Вчера рано утром один врач районной больницы нечаянно наехал на двух детей, родители написали заявление в полицию и мы теперь их разыскиваем.
– Слушайте, мы тут не для того чтобы разгадывать ваши ребусы. Разыскиваете кого – детей, родителей или врачей? – куражился над растерянным районным начальником городской гость.
– Ой, простите, – Байкенова раздражало, что он чувствовал себя школьником перед этими людьми, но превозмогая себя, путаясь и запинаясь, он рассказал подробности события вчерашнего дня.
– Ну и где этот герой наездник, целый заведующий отделением районной больницы, как вы говорите?
– А он здесь в соседнем кабинете сидит, дожидаясь своей участи.
– А чего вы лишаете его участи быть задержанным, осужденным и посаженным? Всё как положено и получите за раскрываемость пряник.
– Ну, что Вы, какой пряник? Это ведь такой резонанс, это ведь бомба. Ну, зачем нам шумиха?
«Да. Тут наверно такой клубок дерьма подвязан, что если эта бомба детонирует, вони будет много» – подумал Клеменко.
Андрей Павлович Клеменко от природы не был лишен иранизма, часто пускал в ход свой сарказм, и, вообще, жизнь старался воспринимать философски – дескать, раз выпало жить – так живи, не хочешь – не живи. Он не сдерживал своих эмоций и не упускал возможности выказывать людям свою критическую оценку. Он часто подтрунивал над Асхатом, в противоположность ему Жантасов был ну совсем правильным чекистом – такой прям «Штирлиц» – немногословный, педантичный. С коллегами Жантасов держался нарочито сдержанно и замкнуто, ему не хотелось обрастать дружескими отношениями. Наверно, потому что хотел отслужить положенный срок и также незаметно уехать на родину – в красавицу южную столицу нашей страны. Асхат Болатович действительно после положенного срока оставит службу, займется бизнесом в своем большом городе, будет преуспевать, его сын будет ходить в лучшую школу города, затем продолжит учебу заграницей, Асхат с женой часто будут проводить отпуск в заморских странах. Это будет совсем другая жизнь, но, а сейчас он был здесь и сейчас – рядом с Андреем Павловичем и проживал ту жизнь, которая потом будет напоминать ему плохое кино, которое не стоит пересматривать.
– Значит, эти несчастные детки в сарае этого целого заведующего?
– Да-да-да, – заискивающе подтвердил главный полицейский района.
– Есть у вас в населенном пункте недостроенный объект или полуразрушенное здание?
– Да, есть разрушенные здания, но они практически все за населенным пунктом, а в районе сейчас ничего не строится. Хотя, есть прямо в центре большая территория, раскопанная под фундамент торгово-развлекательного центра, часть ее заложили железобетонными блоками и бросили.
– Развлечений, я посмотрю, у вас хоть отбавляй. Поедемте, посмотрим ваш торгово-развлекательный центр. Да, надеюсь, вы распустили по домам лишние глаза и уши. За руль садитесь сами.
Они подъехали к самому центру села, там действительно большая территория была раскопана целыми траншеями, часть из них была заложена бетонными блоками. Большая задумка строителей была давно заброшена ими, и длинные рваные рвы зловеще зияли из освещенной серебряным светом луны желтой, как золото, земли. Всё это хозяйство давно перешло в ведение местной детворы, повсюду были следы их фантазий и игр, Андрей Павлович даже позавидовал этой пацанве, он и сам бы с удовольствием поиграл в «войнушку» в этих окопах. Его задумчивый взгляд блуждал по этим черным шрамам исполосованной земли, светлые вьющиеся волосы трепал ночной ветерок, а небо так низко опустилось над ними, подводя яркие звезды ко рвам, словно специально освещая их.
– Место лучше не придумаешь, везде следы детских шалостей, края траншей осыпаются, так как грунт песчаный, сюда и привезем этих несчастных детей. Нужно выбрать траншею поглубже, там их и присыпим. А вы, Жолбарыс Байкенович завтра обеспечьте активный поиск в этом районе, я думаю, какой-нибудь внимательный «глазастик» заметит кусочек одежды, который предусмотрительно будет выглядывать, – Андрей Павлович осмотрелся, определился с местом, посмотрел на молчуна Асхата, который согласился с ним еле заметным кивком.
– Итак, версия такая: девочки здесь играли, перепрыгивали, взявших за руки через траншею, край обвалился, они скатились вниз, и их засыпало песком – удушье и все такое. Остальное – дело патологоанатома. Кстати, он у вас есть? А то в область везти – лишние хлопоты.
– Да, есть местный врач хирург, по совместительству патологоанатом. Да, он Вам все, что скажите, подпишет, – пытался быть полезным Байкенов.
– Ну, поехали к герою наезднику, знаток человеческих слабостей, – такое шутливо ироничное настроение Андрея Павловича не нравилось Байкенову, а самого Клеменко это несколько отвлекало от тех ругательств, которыми ему хотелось сыпать.
Клеменко сам сел за руль автомобиля, так как немного уже ориентировался по местности. Они подъехали к райотделу, высадили Байкенова, посадили в машину Кабжана.
– Показывай дорогу к схрону убиенных тобой детей, – не унимался Андрей Павлович.
Кабжану сказанные этим незнакомым человеком слова были обидны, но страх перевешивал все другие чувства и он, молча, показывал дорогу к своему дому. Решили, что заезд через центральные ворота целесообразней, вроде как в гости кто приехал, чем через задний хозяйственный ход, привлекая случайных любопытных. Хорошо, что улица была крайней, что тоже уменьшало возможность быть замеченными.
Проходя по двору мимо ряда аккуратных хозяйственных построек, Андрей Павлович заглянул в окно дома, дочиста натёртое стекло отбросило их искаженные фигуры, а в глубине дома рассеивался приглушенный мягкий свет, отражая тепло и уют дома. Хозяин подвёл их к сараю, вид которого не сочетался с ухоженностью всего двора. Холодные бетонные стены были глухими, и только покосившаяся скрипучая, как голос горбатой старухи, дверь связывала его нутро с внешним миром. Холодная зловещая темнота втянула их вовнутрь, словно во чрево чудища. Когда глаза привыкли к темноте и стали различать силуэты, Клименко увидел как дрожащими от страха и трусости руками врач откидывал заваленное в углу сырое тяжелое смешанное с навозом сено, а Асхат стоял у входа настороженный и напряженный. Под этим сеном, накрытые старым покрывалом на холодном каменном грязном бетоне и лежали трупы детей.
– Дальше мы сами, жди к машине.
Когда Андрей Павлович откинул покрывало, он какое-то мгновение оцепенев, смотрел на маленьких девочек по какой-то дикой случайности уснувших в этом грязном холодном сарае, подумалось «Мы их разбудим и отведём в дом с рассеивающимся мягким светом и теплом». Но Асхат не стал будить их, а аккуратно расстелил небольшой полог рядом и стал собирать раскинутые в разные стороны руки и ноги девочки побольше, но они не слушались – трупное окоченение, придавало тельцу вид куклы со сломанным механизмом. Он завернул её, словно боясь сделать больно. Затем на землю расстелил второй полог, когда он укладывал на него тело совсем еще маленькой девочки, у него задрожали руки, и похолодело внутри – второе тело в отличие от первого было более податливым и послушным.
– Маленькая девочка какое-то время была жива, во всяком случае, она умерла гораздо позже своей старшей сестры. Она умерла в этом вонючем сарае, заваленная сеном. Возможно, ее можно было спасти, – сказал Асхат шепотом, разрезающим немую тишину, словно острым ножом он перерезал горло этому куску дерьма, сидевшему в машине.
Вдруг Андрей Павлович щедро выблевал на стену сарая, по всей видимости, он не только не сдерживал эмоций, но и не способен сдерживать свои физиологические позывы.
– А что? Пусть убирают и за мной, я ведь убираю за ними, – ответил Клеменко на вопросительный взгляд помощника.
– Хороший материал для экспертизы.
– Ты это серьезно? Кроме нас с тобой экспертов здесь еще тысячу лет не будет.
Асхат с содроганием подумал о предстоящих днях, когда в пустой квартире он будет заливать в себя спиртное и блевать, пытаясь промыть свое сознание, как врачи скорой помощи промывают желудок пациентам с отравлениями и позавидовал Андрею Павловичу.
Они перенесли тела детей в машину, в которой сидел Кабжан. Казалось, что он весь был пропитан густым, липким страхом. Сейчас он боялся этих незнакомых ему людей, боялся маленьких трупиков рядом с собой, боялся следующего мгновения.
– Этот кусок дерьма отвезем в райотдел, сделаем дело без лишних глаз, вернемся и прессонем его. Все равно нам никто спокойной ночи не пожелает и в теплую постельку не уложит, – как бы сам с собой рассуждал Клеменко. – Да, и с этим патологоанатомом нужно до утра поработать.
7
Когда Серика Бейсеновича тормошила жена, с нескрываемым раздражением шипя: «Серик, вставай быстрей, «скорая» своим воем всю улицу перебудит», уже потихоньку угасали звезды, и их сияние на небо становилось стёртым.
Дело было привычным, машина скорой помощи при экстренных операциях подъезжала к воротам дома, освещая глазницы окон яркими прожекторами фар, и сигналила. Серик Бейсенович вскочил с постели, натянул штаны, на ходу рубашку, обулся и через две минуты уже садился в машину.