Война на весах Фемиды. Война 1941—1945 гг. в материалах следственно-судебных дел. Книга 1

Вопрос: Изменнические действия были со стороны ваших подчиненных?

Ответ: Нет, не было. У некоторых работников была некоторая растерянность при быстро меняющейся обстановке.

Вопрос: А в чем ваша персональная вина в прорыве фронта?

Ответ: Я предпринял все меры для того, чтобы предотвратить прорыв немецких войск. Виновным себя в создавшемся на фронте положении не считаю…

Вопрос: Если основные части округа к военным действиям были подготовлены, распоряжение о выступлении вы получили вовремя, значит, глубокий прорыв немецких войск на советскую территорию можно отнести лишь на счет ваших преступных действий как командующего фронтом.

Ответ: Это обвинение я категорически отрицаю. Измены и предательства я не совершал…»73.

Вину в контрреволюционных действиях Павлов отрицал и в дальнейшем. Тем не менее, из обвинительного заключения следовало, что «в результате предательства интересов Родины, развала управления войсками и сдачи оружия противнику без боя была создана возможность прорыва фронта противником». Отмечалось также, что Павлов, как участник антисоветского заговора 1935—1937 годов «из жажды мести за разгром этого заговора открыл фронт врагу». В-общем, если резюмировать основную мысль следствия, то она сводилась к тому, что обвиняемые умышленно занимались «подготовкой поражения РККА».

Генерал Павлов, конечно, не был ни предателем, ни контрреволюционером. Хотя его войска и потерпели сокрушительное поражение, позволив противнику менее чем за один месяц дойти до Смоленска. Факт этот очевиден. Но связан ли он напрямую с личностью командующего, который, безусловно, нес ответственность за положение дел? Предпринял ли он все от него зависящее для организации достойного отпора врагу? И в состоянии ли он был это сделать профессионально?

Вопросы эти не простые. Историки и авторы многочисленных мемуаров, пытавшиеся ответить на них, дают генералу диаметрально противоположные характеристики. Например, из записанных со слов Н. Хрущева воспоминаний следует, что танком Павлов управлял хорошо, но в ходе состоявшегося разговора «произвел удручающее впечатление, он мне показался малоразвитым человеком»74.

Совсем другого мнения о генерале Павлове маршал К. А. Мерецков. Скажем сразу, что это мнение представляется более объективным. И не только потому, что его высказал не партийный функционер, а профессионал своего дела. Важно подчеркнуть, что Павлов «вынужден» был дать следователям развернутые показания на Мерецкова о его причастности к контрреволюционному заговору. Когда Мерецков писал свои воспоминания, он знал об этом. И тем не менее, дал генералу следующую оценку: «В некоторых современных изданиях встречаются порой замечания, как будто бы те танкисты, которые сражались в Испании, не критически переносили боевой опыт в СССР. В частности, они якобы отрицали самостоятельную роль танковых войск и уверяли, что танки могут лишь сопровождать пехоту. Особенно часто упоминается в этой связи имя Д. Г. Павлова. Мне хочется защитить здесь его имя. Нападки эти напрасны, а их авторы ставят вопрос с ног на голову. В действительности дело обстояло как раз наоборот. Павлов справедливо доказывал, что… роль танковых войск растет с каждым днем; значит, нам необходимо создавать новые танки, более мощные и более подвижные. Фактически этот тезис и был претворен в жизнь, ибо за него ратовала сама же жизнь»75.

Л. М. Сандалов полагал, что генерал Павлов, не имея ни опыта командования крупными группировками войск, ни достаточного образования и широкого оперативного кругозора, растерялся в сложной обстановке начального периода войны и выпустил из рук управление войсками76.

Можно приводить и другие мнения и оценки – от восторженных до крайне отрицательных. Истина, видимо, как всегда, лежит где-то посередине. С одной стороны, командующий Западным фронтом вряд ли успел дорасти во всех отношениях до полноценного военачальника такого уровня. Ведь он только в 1931 году впервые пересел с коня на танк. По возвращении из Испании во внеочередном порядке стал комкором, в мае 40-го – генерал-полковником, а в начале следующего – генералом армии. Причина столь стремительного взлета хорошо известна. Но это уже вина не Павлова.

В то же время нельзя сбрасывать со счетов, что, командуя в течение года самым большим военным округом, он многое успел сделать для повышения его боеготовности. Известно, что еще в феврале 1941 года Павлов обращался к вышестоящему командованию с просьбой о выделении средств на приведение западного театра военных действий «в действительно оборонительное состояние путем создания ряда оборонительных полос на глубину 200—300 километров», а за несколько дней до начала войны – просил разрешения занять полевые укрепления вдоль границы. Надо также заметить, что западное направление не расценивалось верховным командованием как направление главного удара Вермахта. Таковым считалось юго-западное направление. Между тем, наиболее мощные, массированные удары немецкие войска нанесли по войскам Западного особого военного округа.

Кроме того, еще раз повторимся – негативную роль могло сыграть ожидание многими командирами внезапных, необоснованных арестов. Страх перед репрессиями сковывал их инициативу, препятствовал объективности докладов о сложившейся обстановке, развивал боязнь прослыть трусами и паникерами, спровоцировавшими вооруженный конфликт с Германией. А Павлов, к тому же, высказывал свое возмущение в связи с массовыми репрессиями 1937—38 годов, о чем Сталин знал77…

Так что же это было – справедливый суд или расправа и акт устрашения для других полководцев?

Ответ однозначен. Сталин относил к наиболее эффективным средствам управления жесткие репрессии, вселявшие в других чувство страха. А в этом случае он к тому же снимал с себя ответственность за неподготовленность страны и армии к войне. Сегодня является очевидным, что значительная доля вины за трагедию первых дней войны лежит не на Павлове и других расстрелянных генералах, а на высшем руководстве страны…

Суд над генералами Павловым, Климовских, Григорьевым и Коробковым состоялся ровно через месяц после начала войны. Процесс проходил ночью в Лефортовском следственном изоляторе.

Председатель Военной коллегии В. Ульрих открыл заседание в 00.20 минут 22 июля 1941 года. И это вряд ли было случайное совпадение. Начало процесса могли специально приурочить к этой трагической для страны дате. А вот начавшийся в это время налет немецкой авиации оказался для судей неожиданным. По воспоминаниям секретаря судебного заседания А. Мазура, перетрусивший армвоенюрист, тыча пальцем в подсудимых, закричал: «Вот видите, до чего вы довели?»…

На вопрос Ульриха, признает ли Павлов обвинение по статьям 58—1 п. «б» и 58—11 УК РСФСР, подсудимый ответил:

– Виновным себя в антисоветском заговоре не признаю. Участником антисоветской заговорщической организации никогда не был.

Ни один из обвиняемых также не признал себя виновным ни в преднамеренном бездействии, ни в других преступлениях. Между тем, Павлов довольно точно назвал судьям причину своего и их ареста:

– Мы в данное время сидим на скамье подсудимых не потому, что совершили преступление в период военных действий, а потому, что недостаточно готовились к войне в мирное время.

Отрицая обвинение в том, что фронт был открыт противнику преднамеренно, Павлов подробно говорил о допущенных ошибках. И не только своих. Не будем их все перечислять. Об этом тоже написано достаточно много. И о неукомплектованности частей, и о нехватке топлива для танков, и о запоздалом занятии рубежей укрепрайонов…

История со временем все расставила по своим местам. Генерал Павлов и его сослуживцы не были изменниками Родины. Обвинения в этом тяжком преступлении даже судьи Военной коллегии в своем приговоре по этому делу, оглашенном на рассвете, переквалифицировали на воинские противоправные действия. Правда, вовсе не потому, что, исходя из своего судейского усмотрения, они сочли их несостоятельными. Просто Сталин, прочитав доставленный в Кремль проект приговора, передал Ульриху через Поскребышева свое указание убрать всякую чепуху вроде «заговорщицкой деятельности»78.

В приговоре указывалось, что «обвиняемые Павлов, Климовских, Григорьев, Коробков вследствие своей трусости, бездействия и паникерства нанесли серьезный ущерб РККА, создали возможность прорыва фронта противником на одном из главных направлений и тем самым совершили преступления, предусмотренные статьями 193—17 п. „б“ (бездействие власти… при особо отягчающих обстоятельствах) и 197—20 п. „б“ (сдача неприятелю начальником вверенных ему военных сил…) УК РСФСР».

По этим статьям всех четверых приговорили к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение немедленно, а приказом НКО СССР №0250 от 28 июля 1941 года – объявлен в войсках.

В 1956 году Генеральный штаб вынес заключение по этому делу. Из него следовало, что генералы Павлов, Климовских, Григорьев, Коробков, Клич не виновны «в проявлении трусости, бездействия, нераспорядительности, в сознательном развале управления войсками и сдаче оружия противнику без боя».

Еще через год военная коллегия отменила приговор в отношении расстрелянных генералов за отсутствием в их действиях состава преступления. В определении указывалось, что «прорыв гитлеровских войск на фронте обороны Западного особого военного округа произошел в силу неблагоприятно сложившейся для наших войск оперативно-тактической обстановки и не может быть инкриминирован Павлову и другим осужденным по настоящему делу как воинское преступление, поскольку это произошло по независящим от них причинам»79.

2. Выполняя «разверстку»

В исторической литературе генерал-майор Н. А. Клич нередко упоминается, как осужденный вместе с Павловым, Климовских, Григорьевым и Коробковым. На самом деле это не так. Реабилитировали их действительно в один день. Но судила Клича Военная коллегия значительно позже. Как и некоторых других генералов, упомянутых в телеграмме Л. Мехлиса во время его инспектирования Западного фронта. В частности, командира 14-го мехкорпуса генерал-майора С. И. Оборина, командира 9-й сводной авиадивизии Героя Советского Союза генерал-майора авиации С. А. Черных, командира 42-й стрелковой дивизии генерал-майора И. С. Лазаренко, заместителя командующего ВВС Западного фронта генерал-майора авиации А. И. Таюрского. А также не попавших в список Мехлиса И. И. Семенова и Б. А. Фомина.

Вот уж действительно «разверстка» – 1 артиллерист, 1 – танкист, 1 – топограф80…

О предании суду военного трибунала военнослужащих из частей Западного фронта, и не только тех, которые упомянуты в телеграмме Л. Мехлиса, было объявлено в приказах войскам Западного фронта №1-№5 от 6, 7 и 8 июля 1941 года81. Так, в приказе №2 от 7 июня 1941 года отмечалось, что инспектор инженерных войск Красной Армии майор Ф. Н. Уманец «преступно организовал подрывные работы, не обеспечив безотказности взрыва» моста через Березину, в результате чего противник осуществил переправу и занял г. Борисов. На следующий день Л. Мехлис сочинил сразу три приказа о предании суду:

– командира 188-го зенитного артполка 7-й бригады ПВО полковника Галинского и его заместителя по политчасти батальонного комиссара Церковникова – «за преступные действия, выразившиеся в сдаче врагу материальной части и боеприпасов» (приказ №3);

– генералов Коробкова, Черных, Лазаренко и Оборина – «за нарушение присяги, проявление трусости и бездеятельность» (приказ №4);

– подполковника М. А. Белай и майора Р. Д. Бугаренко из 16-й армии – «за распространение пораженческих настроений» (приказ №5)82…

И. Сталин в ответной телеграмме приветствовал предание военнослужащих суду, назвав предпринятые Л. Мехлисом меры одним из верных способов оздоровления фронта.

Чем же был «болен» Западный фронт и как проводилось его оздоровление?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо хотя бы вкратце дать общую панораму драматических событий 22 июня 1941 года, развернувшихся на центральном участке советско-германской границы.

Западный особый военный округ прикрывал ее на протяжении 470 километров – от Гродно до Бреста. На правом фланге были сосредоточены войска 3-й армии, возглавляемой генерал-лейтенантом В. Кузнецовым. В центре – 10-я армия под командованием генерал-майора К. Голубева. На левом фланге дислоцировалась 4-я армия генерала А. Коробкова83. В ее состав входили 14-й мехкорпус генерала С. Оборина со штабом в г. Кобрине и 42-я дивизия И. Лазаренко, находившаяся в Бресте.

Каждой армии была придана сводная (смешанная) авиадивизия. Причем, 10-й армии придавалась наиболее мощная 9-я САД генерала С. Черных. Штаб армии и штаб этой авиадивизии находились в г. Белостоке.

Наиболее мощные удары были нанесены немцами как раз по указанным частям и соединениям. На войска ЗапОВО обрушила свою мощь группа немецко-фашистских армий «Центр» генерал-фельдмаршала фон Бока. Молниеносность первого удара обеспечили организационно входившие в ее состав танковые группы генерал-полковников Гота и Гудериана, а также осуществлявший поддержку группы армий «Центр» 2-й воздушный флот генерал-фельдмаршала Кессельринга. Эти немецкие генералы и явились главными «виновниками» состоявшихся судебных разбирательств.

Среди множества факторов и причин, приведших к катастрофе лета 1941 года, надо назвать серьезное отставание командования РККА от реалий времени в вопросах организации управления войсками. И в тактическом отношении, и в вопросах оперативного и стратегического планирования генералы Вермахта были подготовлены лучше и имели большой боевой опыт.

Проблему нехватки подготовленных командных кадров РККА обострили предвоенные репрессии на фоне бурного роста численности Красной армии. Многие командиры находились в плену устаревших представлений о ведении войны, продолжали мыслить категориями Первой мировой войны, гражданской войны и локальных конфликтов, в которых они участвовали. Так, высшее командование полагало, что главные силы противника вступят в войну не сразу, а после двухнедельного развертывания и проведения приграничных сражений. Маршал Г. Жуков и другие военачальники в своих мемуарах отмечали, что никто из них не учитывал накануне войны возможность столь внезапного вторжения в нашу страну фашистской Германии, не рассчитывал, что противник сосредоточит громадную массу бронетанковых и моторизованных войск и бросит их в первый же день боев компактными группировками на всех стратегических направлениях.

Между тем, командир 14-го механизированного корпуса генерал-майор С. И. Оборин относился к числу толковых и инициативных командиров. В апреле 1940 года на совещании в Кремле по итогам «зимней» войны он говорил, что «нас избаловал несерьезный противник» и предлагал использовать незаслуженно забытый опыт боевой подготовки в царской армии. В этой связи И. Сталин спросил его мнение о восстановлении генеральских званий. Комбриг Оборин ответил:

– Для поддержания авторитета нашей Красной Армии и великой страны считаю, что нужно ввести генеральское звание. Чем мы хуже других?

Дело генерал-майора С. И. Оборина Военная коллегия рассматривала 13 августа 1941 года. Следствие вменило ему в вину две статьи – 193—17 п. «б» и 193—22 УК РСФСР84. Обвинение сводилось к тому, что генерал, как командир корпуса, преступно-халатно отнесся к исполнению своих служебных обязанностей. Выразилось это, по версии следствия, в том, что войска корпуса к моменту нападения Вермахта на Советский Союз не были приведены в боевую готовность и не полностью были укомплектованы материальной частью, в том числе средствами связи. Далее отмечалось, что Оборин, поддавшись панике, при наличии всех возможностей, не только не организовал сопротивление врагу, но и сам без разрешения вышестоящего командования бросил части корпуса и бежал в штаб фронта. В результате значительная часть личного состава и боевой техники корпуса в течение первых дней войны была уничтожена.

Как на следствии, так и в суде Оборин отрицал свою вину. Он утверждал:

– Должного сопротивления противнику мой корпус не смог оказать по причине своей небоеспособности. Корпус был укомплектован рядовым, средним и старшим командным составом всего лишь на 50%, а младшим командным составом на 25%. Кроме того, корпус не имел положенной ему по штату техники, необходимого количества транспортных машин, а также винтовок, патронов, снарядов для зенитной артиллерии, топографических карт. Вовсе не было у нас средств связи.

Из материалов дела видно, что, несмотря на это, генерал Оборин не растерялся и принимал все возможные в тех условиях меры к организации сопротивления врагу. Однако силы оказались неравными. В течение двух суток корпус был разбит. Уцелели, как указано в материалах дела, всего 16 танков, которые по приказу командующего армией были переданы 55-й стрелковой дивизии. Сам же Оборин 25 июня в ходе боев был ранен. Он прибыл в штаб фронта. А откуда уже по указанию командующего фронтом направлен в госпиталь.

Суд приговорил генерал-майора С. И. Оборина к расстрелу.

11 января 1957 года Пленум Верховного Суда СССР, рассмотрев протест заместителя Генерального прокурора СССР, констатировал, что С. И. Оборин осужден и расстрелян необоснованно. Дело было прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления. В постановлении пленума указывалось, что отсутствуют какие-либо доказательства виновности генерала в совершении вмененных ему тяжких преступлений.

Следующий заход «по оздоровлению фронта» Военная коллегия сделала 17 сентября 1941 года, рассмотрев дела генералов Н. А. Клича и И. С. Лазаренко85.

Начальник артиллерии Западного фронта генерал-майор Н. И. Клич был одним из наиболее опытных и хорошо подготовленных как в теоретическом, так и в практическом отношении командиром. Между тем, его обвинили в преступной бездеятельности (ст. 193—17 п. «б» УК РСФСР), в результате чего артиллерия округа оказалась не подготовленной к ведению боевых действий.

В обвинительном заключении подчеркивалось, что Клич «проявил растерянность и не осуществлял руководства артиллерией войсковых соединений, входивших в состав Западного фронта, и не принял надлежащих мер к эвакуации боеприпасов из тыловых складов, в связи с чем значительная часть артиллерии и боеприпасов была захвачена врагом»86.

Генерал Клич свою вину в инкриминируемом ему воинском преступлении также не признал. Тем не менее, Военная коллегия при отсутствии каких-либо объективных данных, подтверждающих выводы органов следствия, вынесла ему смертный приговор.

В 1957 году, при рассмотрении протеста Генерального прокурора СССР, этот факт подтвержден документально. Отменяя приговор в отношении генерала в связи с отсутствием в его действиях состава преступления, Военная коллегия, как и в деле Павлова, сослалась на заключение Генерального штаба, согласно которому «Клич Н. А. к исполнению своих служебных обязанностей, в том числе и за время военных действий, относился добросовестно»87.

Дело командира 42-й стрелковой дивизии генерал-майора Ивана Сидоровича Лазаренко Военная коллегия тоже рассмотрела 17 сентября. Его обвиняли по тем же воинским статьям 193—17 п. «б» и 193—20 п. «б» УК РСФСР. И тоже приговорили к расстрелу. Об этом деле хотелось бы рассказать подробнее, поскольку книга автора «Война на весах Фемиды» (М. Терра-Книжный клуб. 2006) сыграла свою роль в решении вопроса о его полной реабилитации.

Необычна судьба этого боевого генерала, прошедшего четыре войны и еще в Первую мировую удостоенного четырёх георгиевских крестов.

3. «Дайте в руки оружие – и вы еще услышите обо мне»

И. С. Лазаренко был несправедливо обвинен в том, что «проявил растерянность и бездействие, оставил в Брестской крепости часть войск дивизии, вооружение, продовольственные и вещевые склады»88.

На самом деле это обвинение не соответствовало действительности.

О том, что генерал Лазаренко в первые дни войны вовсе не «проявил растерянности и бездействия», свидетельствуют несколько источников. Можно, например, просмотреть фронтовые дневники К. М. Симонова89, где И. С. Лазаренко упоминается как отважный генерал, с которым писателя свела судьба в июле сорок первого. Или привести отрывок из воспоминаний Л. М. Сандалова, который, к слову, неоднократно ставил перед командованием округа вопрос о выводе 42-й дивизии из Бреста в район Жабинки: «Под утро (25 июня – авт.) в район Синявки вышли с северо-запада часть сил 42-й дивизии во главе с генерал-майором И. С. Лазаренко… Лазаренко привел с собой несколько сотен мобилизованных военкоматами граждан; значительная часть этих людей были на лошадях…»90. Сам И. С. Лазаренко, вступив в командование 42-й дивизией 12 мая 1941 года, трижды обращался к вышестоящему командованию с предложением о выводе дивизии из крепости.

В ходе допроса генерала армии Д. Г. Павлова, он показал, что им «был дан приказ о выводе частей из Бреста в лагерь еще в начале июня текущего года, и было приказано к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста»91. И далее: «Я этого приказа не проверял, а командующий 4-й армией Коробков не выполнил его, и в результате 22-я танковая дивизия, 6-я и 42-я стрелковые дивизии были застигнуты огнем противника при выходе из города, понесли большие потери и более, по сути дела, как соединения, не существовали».

Коробков же в судебном заседании категорически отрицал, что получил приказ командующего о выводе частей из Бреста. Он прямо заявил судьям: «Я лично такого приказа не видел». Представляется, что не Павлов, а Коробков сказал тогда правду.

Как бы там ни было, но Лазаренко уж точно никакого приказа о выводе из крепости подчиненных ему частей не получал. Ни следствие, ни офицеры Генерального штаба, а также военные историки, позже исследовавшие этот вопрос, не нашли свидетельств того, что бойцы дивизии и ее командир панически бежали со своих позиций. Те, кто уцелел после первых массированных ударов, продолжали сражаться до конца, умирая с оружием в руках. Даже Д. Г. Павлов, чаще подчеркивавший на следствии недостатки своих подчиненных, о действиях комдива Лазаренко отозвался иначе. Приведем еще один фрагмент его показаний: «На брестском направлении против 6-й и 42-й дивизий обрушилось сразу 3 механизированных корпуса; что создало превосходство противника как численностью, так и качеством техники. Командующий 4-й армией Коробков, потеряв управление и, по-видимому, растерявшись, не смог в достаточной мере закрыть основного направления своими силами, хотя бы путем подтягивания на это направление 49-й дивизии. На 6-ю и 42-ю дивизии на этом же брестском направлении противником была брошена огромная масса бомбардировочной авиации… Остатки 42-й дивизии, правда очень слабые, …заняли оборону на левом берегу реки Березина. По взрыву мостов мною была поставлена задача командиру 42-й дивизии Лазаренко – в случае появления танков противника и угрозы захвата переправ, все мосты подорвать, что генералом Лазаренко было сделано при отходе наших частей»92.

Разве из этих показаний командующего следует, что Лазаренко паниковал или проявлял растерянность? Наоборот, факты свидетельствуют о том, что генерал Лазаренко всё же вывел из крепости, хотя и с потерями, часть своей дивизии, а также мобилизованных и военнослужащих других частей. Тем не менее, «разверстка» Л. Мехлиса оказалась важнее реальных фактов. Результаты следствия уже были предопределены. Это просматривается по всем делам, заведенным в те дни в отношении командиров Западного фронта.

Генерал-майора И. С. Лазаренко приговорили к расстрелу. Правда, приговор не привели в исполнение. Для того времени – это уникальный случай. Видимо, сомнения в обоснованности судебного решения появились уже тогда. Более определенно сказать не могу, поскольку следов архивно-следственного дела И. С. Лазаренко в военной коллегии обнаружить не удалось. Сохранилось лишь надзорное производство в Главной военной прокуратуре. Из справки, составленной военным прокурором Ежовым, видно, что 29 сентября 1941 года Президиум Верховного Совета СССР заменил Лазаренко высшую меру наказания 10-ю годами лагерей, в которых он провел более года. А 21 октября 1942 года был досрочно освобожден из заключения, восстановлен в прежнем воинском звании и направлен на фронт.

В то время, учитывая острую нехватку опытных командиров, на основании постановлений Государственного Комитета Обороны и персональных решений Президиума Верховного Совета СССР в действующую армию возвратили многих узников Гулага – более 157 тысяч заключенных. Среди них – несколько генералов, включая И. С. Лазаренко93.

Находясь в заключении И. С. Лазаренко, написал несколько прошений в различные инстанции. В одном из писем есть такие слова: «Освободите меня. Дайте в руки оружие – и вы еще услышите обо мне»94.

И о нем услышали. Он показал себя храбрым воином и талантливым командиром.

И. С. Лазаренко прошел несколько должностей, прежде чем ему вверили 369-ю стрелковую дивизию 2-го Белорусского фронта. Ровно через год после освобождения – 24 октября 1943 года – судимость с генерала была снята военным трибуналом 50-й армии по ходатайству К. К. Рокоссовского.