Крестьянские восстания в Советской России (1918—1922 гг.) в 2 томах. Том первый

Западные исследования периода Гражданской войны на протяжении нескольких десятилетий были единичны и фрагментарны71. Причем публикации зарубежных авторов по глубине анализа и охвату проблем значительно уступали литературе 1920—1930-х гг. Внимание к антибольшевистским выступлениям были представлены работой О. Рэдки о Тамбовском восстании и исследованиями П. Эврича и И. Гетцлера о Кронштадтском восстании72. Публикации западных исследователей, посвященные крестьянским восстаниям в Советской России в период Гражданской войны, были ограничены узостью источниковой и методологической базы. Зарубежные авторы, не имея доступа к архивам и газетам, находившимся в СССР, основывали свои суждения исключительно на опубликованных источниках, мемуарах, исследованиях советских и зарубежных историков. В результате их труды оказались насыщены значительными ошибками фактического и концептуального характера.

Со второй половины 1980-х гг. под влиянием политических процессов перестройки в СССР наметилась новая тенденция в изучении истории крестьянства в период революции и Гражданской войны, становления Советского государства. Перестроечный период советской истории следует выделить как переходный период в историографии изучаемой темы. Литература перестроечного периода отразила значительный отпечаток традиционной советской историографии. Свидетельством может служить второе издание энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР», изданное в разгар перестройки73. В данной публикации не было внесено никаких изменений в сравнении с первым изданием.

В то же время в связи с расширившимся доступом к архивным материалам и прекращением монопольного положения марксистско-ленинской идеологии в трактовке истории, исследователи получили возможность приступить к более широкому изучению проблем истории крестьянства в годы Гражданской войны74. В это время началось развенчивание многочисленных мифов, созданных в советской истории. Так, анализ рассекреченных документов позволил исследователям утверждать: чекистские фальсификации осуществлялись для того, чтобы перенести ответственность за возникновение широкомасштабных мятежей и восстаний на контрреволюцию и тем самым оправдаться перед центральными властями. В результате оказывался под сомнением прежний вывод советской историографии о наличии контрреволюционного подполья в качестве важнейшей причины крестьянских восстаний.

В американской историографии в 1980-е гг. тема крестьянства стала основной. Среди зарубежных исследований второй половины 1980-х гг. можно выделить монографию М. С. Френкина. Работа данного автора являлась редким исключением на Западе, поскольку он практически единственный обратился к изучению Западно-Сибирского восстания, история которого особенно скупо освещена в зарубежной литературе. Ключевую роль на всех этапах Западно-Сибирского восстания – от его возникновения до поражения – автор отводил деятельности Сибирского крестьянского союза. Решающей причиной возникновения мятежа историк считал деятельность этого Союза, утверждая, что особенно широкая сеть ячеек Союза была создана в Тюменской, Алтайской и Омской губерниях. Одну из главных причин поражения западносибирских повстанцев Френкин видел в «незрелости» и ошибочной тактике Сибирского крестьянского союза. Западный исследователь считал, что, несмотря на военные и организационные успехи западносибирских повстанцев, их поражение было предопределено. Он аргументировал свою позицию сложившейся военно-политической обстановкой и огромным перевесом сил на стороне Советского государства75.

Первым и до сих пор одним из наиболее влиятельных в западной историографии комплексным исследованием крестьянства в революционный период явилась вышедшая в 1989 г. монография британского исследователя Орландо Файджеса «Крестьянская Россия, Гражданская война: Поволжская деревня в революции 1917—1921)»76. В данной книге детально проанализирована социальная жизнь деревни в нескольких поволжских губерниях (в работе Файджеса приведен материал о «чапанной войне» в марте 1919 г.), автор сделал шаг к пониманию крестьянского мира в революции и Гражданской войне. В работе исследованы механизмы крестьянских переделов земель, роль общины и Советов, отношение крестьян к большевистским реквизициям и к насаждавшимся колхозам, значение крестьянской кустарной промышленности, а также роль сельской молодежи, демобилизованных солдат, беженцев и возвратившихся из городов отходников (именно эти группы, по мнению Файджеса, возглавив сельские Советы, составили опору большевиков в деревне). На основе представленной пестрой картины автор пытался объяснить «несостоявшуюся контрреволюцию», определяемую им в виде масштабных крестьянских выступлений против большевистского режима в годы Гражданской войны, несмотря на широкое неприятие политики военного коммунизма. Вывод Файджеса заключался в утверждении, что хотя деревня и сопротивлялась любому внешнему вторжению, все же крестьяне опасались реставрации старого режима куда больше, чем власти большевиков. Именно поэтому они не осмеливались угрожать стабильности большевистского правительства, пока шла борьба с белыми и сохранялась угроза возвращения помещиков. Следует отметить, что в данном случае Файджес не был оригинален: он повторил вывод, сделанный ранее Оливером Рэдки.

Кратковременный по времени перестроечный историографический период создал условия и основу для дальнейшего активного продолжения исследований истории российского и советского крестьянства, которое связано с новым, постсоветским этапом историографии изучаемой темы. В 1990-е гг. началось активное исследование крестьянских протестных явлений77. Произошло значительное, по сравнению с советским периодом историографии, расширение исследовательской проблематики. Большое внимание историков привлек вопрос о генезисе восстаний: социально-экономических и политических условиях и факторах, общероссийских и местных причинах. В публикациях 1990-х гг. происходил поиск новых ответов на ключевые вопросы темы, для этого привлекалась более широкая, чем раньше, источниковая база: документы органов ВЧК, революционных и военных революционных трибуналов, органов военного управления, которые ранее находились на секретном хранении или доступ к которым имел ограниченный характер.

В работах В. И. Шишкина78, Н. Г. Третьякова79 было предложено серьезное обоснование, на материалах Западно-Сибирского восстания и других восстаний в Сибири, главных причин крестьянского протеста. В их числе авторы называли недовольство населения политикой центральных и местных, прежде всего губернских, властей (продразверстками, мобилизациями и трудовыми повинностями), не считавшихся с реальными интересами и объективными возможностями крестьянства, а также возмущение методами осуществления этой политики, злоупотреблениями и преступлениями сотрудников продовольственных органов. Исследователи считали, что Западно-Сибирское восстание носило преимущественно стихийный характер. Исследователи осветили причины протестных выступлений бывших «красных партизан» в Сибири, выступивших против недавних союзников по борьбе против Колчака. Сам по себе это был уникальный феномен протестного движения в России, характерный только для Сибири.

Развитию исследований в 1990-е гг. способствовала разработка теоретико-методологических аспектов изучения крестьянского движения в условиях революционной и послереволюционной трансформации России. В. П. Данилов выдвинул положение о том, что аграрная революция – основа всего происходившего в России, начиная с 1902 г. вплоть до 1922 г. включительно: крестьянская революция заставила отказаться от продовольственной разверстки, ввести нэп, признать особые интересы и права деревни80. Позицию Данилова поддержал Теодор Шанин, утверждавший, что крестьянская война в России продолжалась два десятилетия, а нэп выразил блистательную, хоть и временную победу крестьянской войны81. Однако в данной концепции не учитывается комплекс обстоятельств, связанных с оценкой 1917 г. как поворотного периода российской истории в контексте дихотомии власть-крестьянство: кардинальными отличиями дореволюционной самодержавной власти и новой власти (Советского государства), глубокими изменениями в среде крестьянства, которые произошли в период революционной трансформации (см. приведенные выше показательные оценки Г. П. Федотова). Поэтому механическое проецирование дореволюционных взаимоотношений крестьянства и государства на послереволюционный период умозрительно. Вызывает сомнение также оценка полутора десятилетий дореволюционных лет в качестве революции: принципиального изменения отношений по поводу власти и собственности (земли) между крестьянством и государством в этот период не произошло. Определять в качестве крестьянской революции крестьянские бунты и волнения вплоть до весны-лета 1917 г. представляется наивным.

Критическое восприятие автором данной диссертации даниловской концепции созвучно позиции В. Л. Телицына. По его оценке, в схеме В. П. Данилова длительный конфликт государства и крестьянства принят без учета изменений условий и самой власти, в котором 1917 г. – переломный. Протестные настроения в крестьянской среде до 1917 г. не имели антирежимный характер, они отличались персонифицированностью и локализованностью. После революции ситуация изменилась: в числе врагов оказались вожди Советского государства82. Первые годы истории Советского государства – начало качественно отличного периода отечественной истории. В этой связи также правомерна критика точки зрения, что крестьянство выступало против государства в следующих случаях: если государство чрезмерно вторгалось в сферу интересов крестьян, не оправдывало их социальных ожиданий, выявляло слабость. Но это применимо к любому кризисному периоду российской истории, а не только к событиям после революции83.

Значимым являлось введение в оборот понятия, характеризующего протестное крестьянское движение в Советской России – крестьянская война (Д. А. Сафонов, В. П. Данилов, Т. Шанин, Т. В. Осипова, В. Л. Телицын и др.). Определяя крестьянский протест 1920—1921 гг. как «великую крестьянскую войну», Д. А. Сафонов назвал ее «очередной» крестьянской войной84. Однако крестьянские войны в России XVII и XVIII вв. в сравнении с крестьянской войной в условиях Советской России имели больше различий, чем сходства. В. П. Данилов и Т. Шанин определили завершение крестьянской войны против политики военного коммунизма в 1921—1922 гг. Кроме этого, они выдвинули идею трансформации крестьянской революции в крестьянскую войну против большевистского режима, который отождествлялся в деревне с продовольственной разверсткой и разными мобилизациями и повинностями, с системой повседневного и всеохватывающего насилия85. По схеме В. П. Данилова, крестьянская революция заставила признать особые интересы и права деревни. В качестве результата осуществленной крестьянством аграрной революции приводился Земельный кодекс, который был принят ВЦИК 30 октября 1922 г., а вступил в силу 1 декабря 1922 г. Однако, по признанию автора данного утверждения, подобная победа крестьянской революции оказалась равносильной поражению, поскольку крестьянство не смогло создать отвечающую его интересам государственную власть86. Вряд ли можно подобную «пиррову» победу считать значимым достижением. Формальные уступки в виде Земельного кодекса носили временный характер, как и весь нэп. Они были обусловлены конкретной ситуацией, сложившейся в стране, изменением тактики правящей партии. В новом советском земельном законодательстве основополагающим принципом земельной политики определялась национализация земли, а не социализация, как это было после Октября 1917 г. Сохранение формы единоличного крестьянского хозяйства декларировалось наряду с коллективными объединениями в виде коммун, артелей и совхозов. Кратковременная эйфория по поводу «победы крестьянской революции», выраженной в сохранении мелкого хозяйствования и традиционного характера общинного земледелия (по сути – консервации аграрного общества и патриархальных отношений), была преждевременной с точки зрения объективно неизбежной перспективы товарного хозяйствования. К тому же невозможно представить, как крестьянство, никогда не являвшееся единым политическим субъектом, способно создать государственную власть: российский крестьянин не был знаком с феноменом государства как сложного механизма, он никогда не был управлявшим субъектом, а лишь управляемым.

В интерпретации Т. В. Осиповой тезис Ю. А. Полякова 1960-х гг. (крестьянская борьба есть часть Гражданской войны) трансформировался в формулировку: крестьянская война стала органической частью Гражданской войны. Одновременно исследователь повторила положение В. П. Данилова о крестьянской войне как продолжении крестьянской революции. Однако следует отметить важное уточнение Т. В. Осиповой: победа крестьянства на внутреннем фронте Гражданской войны возвращала его к традициям дореволюционной патриархально-общинной жизни, далекой от социалистических идеалов. Автор констатировала, что условия для гражданской войны в деревне были созданы аграрной и особенно продовольственной политикой Советского государства. Неприятие крестьянством коммунистической политики породило тенденцию превращения крестьянских восстаний в настоящую крестьянскую войну. Исследователь определила восстание как вооруженную борьбу крестьян против государственной политики. По мнению Осиповой, крестьянская война против политики военного коммунизма оформилась в 1919 г.87

Крестьянскому протесту на Северо-Западе в период Гражданской войны посвящены работы С. В. Ярова. Автор выделял общие и частные моменты в крестьянском протесте. Исследователь отмечал неустойчивость политических взглядов и представлений крестьян, на первое место в деле склонения симпатий крестьянства к той или иной власти выносил отношение к продовольственному вопросу. По его мнению, крестьянские восстания до Октября 1917 г. и после имели много общего, так как тактика, механизмы общинной самозащиты, условия протекания и многие идеологические аспекты восстаний остались прежними. Исследователем вводилось в научный оборот понятие «неоконченное» выступление, выделялась многоступенчатость восстаний88. Исследователь предпринял попытку типологизации особенностей протестных явлений в Северо-Западном регионе России. В их числе: краткосрочность выступлений, обусловленная ориентацией крестьян на прагматические, быстро достижимые цели; отсутствие подобия политической программы; неорганизованность, отсутствие «вождей»; направленность, как правило, лишь на противодействие непопулярным экономическим акциям государственных органов, но не против самих органов государства; выражение массового недовольства; крестьянские волнения не переросли в крестьянскую войну89.

В. В. Кондрашин использовал для характеристики крестьянского протеста как сложного социального явления понятие крестьянского движения, направленного против политики военного коммунизма90. Отмечалось также стремление ряда авторов определить хронологические рамки протестного движения. Так, по мнению В. В. Сазонова, крестьянская война с большевистским режимом практически началась уже в 1918 г. Он принимал формулу А. И. Солженицына: период 1920—1921 гг. – «Большое Восстание»91.

В современной литературе нередко встречаются попытки причислить все проявления крестьянского бунтарства, обусловленные условиями Гражданской войны, к организованному крестьянскому движению, что не соответствовало реальной практике. Содержательной основой крестьянского движения в России являл стихийный социальный и политический протест, выраженный в различных массовых формах, в том числе организованных. Последние характеризовало наличие идеологических установок, организационной основы, политической структуры, вооруженных формирований, построенных по принципу регулярных армейских частей и т. д.

Одной из тем, привлекавших внимание, стало изучение антоновщины. Тамбовские исследователи С. А. Есиков и В. В. Канищев, освещая деятельность Советов трудового крестьянства, пришли к заключению, что СТК всех уровней, какими бы благими намерениями они ни руководствовались, оставались прежде всего органами восстания. Хотя в программе СТК намечалось скорейшее окончание гражданской войны, в документах и практической деятельности организации Союза абсолютно отсутствовали конкретные шаги к достижению гражданского мира. Как и Советская власть, зачаточные органы самостоятельной крестьянской власти Тамбовской губернии были нацелены на беспощадную борьбу со своими политическими противниками. Авторы считают, что СТК стали не массовой народной организацией, а только чрезвычайными органами руководства повстанческим движением. Рассматривалась роль Союзов трудового крестьянства в придании традиционно бунтарским крестьянским волнениям определенной организованности и осознанности и отражении поиска крестьянской альтернативы диктатуре пролетариата в момент ее кризиса. Условно эту альтернативу они назвали «антоновский нэп». В условиях Гражданской войны, по мнению исследователей, идея представительных органов народного самоуправления была в принципе нереализуема. Анализируя практическую деятельность СТК, авторы пришли к выводу, что в России военного времени мог появиться только примитивно-распределительный социализм, основанный на многовековой традиции общинного выживания в лихую годину92. По оценке С. А. Есикова и В. В. Канищева, ни центральные органы партии эсеров, ни местная тамбовская эсеровская организация к подготовке и тем более к руководству антоновщиной не имели прямого отношения. Ядро повстанческого движения сложилось вокруг А. С. Антонова. Авторы доказывают, что формирование руководящих структур движения интенсивно проходило в течение сентября—октября 1920 г.

Публиковалось значительное количество исследований, посвященных проблеме взаимоотношения крестьянства и Советской власти в годы Гражданской войны. Утверждалось, что Тамбовская губерния – условная модель отношений между государством и крестьянством (так, Продармия действовала в 20 хлебных губерниях, но на Тамбовщине находилась пятая ее часть). Что смогли сделать тамбовские крестьяне на освобожденной от власти коммунистов земле? Ничего нового: те же Советы, чрезвычайные органы, те же мобилизации и продразверстки, – по-другому не умели и придумать не могли. Тем не менее, крестьянское движение – фактор, заставивший ввести нэп93. В. В. Самошкин на документальной основе опубликовал труды, посвященные истории антоновского восстания и личности А. С. Антонова94. Т. В. Осипова считает, что крестьянское восстание в Тамбовской губернии, во главе которого стоял А. С. Антонов, не является «белым пятном» в истории Гражданской войны. По ее мнению, восстание является синонимом крестьянской революции против политики военного коммунизма и образцом применения повстанческо-партизанской тактики. Но в литературе раскрыты лишь методы борьбы государства, его карательных органов с восстанием. Остаются неосвещенными идеология движения, его организация. Многое в его истории нуждается в уточнении. Прежде всего о начале движения: автор считает обоснованным отнести начало движения к осени 1919 г. Крестьянство, по мнению Т. В. Осиповой, заплатило дорогую цену. Его усмирила не столько армия, сколько изменения системы отношений государства с деревней. Крестьянская война, ставшая органической частью Гражданской войны, по существу, была продолжением крестьянской революции, имевшей и антикапиталистическую, и антисоциалистическую направленность. Она поставила диктатуру пролетариата на грань катастрофы. И только это заставило Советскую власть отказаться от социальных экспериментов в деревне, смягчить командные и карательные методы руководства крестьянством. Победа крестьянства на внутреннем фронте Гражданской войны возвращала его к традициям дореволюционной патриархально-общинной жизни, далекой от социалистических идеалов95.

На основе анализа программных документов и лозунгов повстанцев в литературе 1990-х гг. утвердилось положение о том, что у них отсутствовало единство взглядов по вопросам общественного и политического устройства России. Лозунг «За советы без коммунистов» отражал политические устремления подавляющей части восставших крестьян, связывающих свои надежды на лучшую жизнь с Советами, но без диктата со стороны коммунистических организаций. Исследователи обратились к изучению биографий людей, оказавшихся во время восстаний по разные стороны линии «внутреннего фронта» в гражданском противоборстве. В этой связи необходимо специальное исследование форм и методов борьбы коммунистических властей с повстанческим движением.

Далеко не все положения, выдвинутые исследователями в постсоветский период, нашли подтверждение. Так, оказались поспешными попытки придать крестьянскому движению, имевшему локальный характер, едва ли не всероссийский характер. Никакого отношения к подлинным событиям это не имело. То же замечание относится к стремлению представить крестьянское протестное движение в качестве нового витка крупномасштабной гражданской войны. Сомнения вызывают утверждения о потенциальной военной опасности каждого отдельного крестьянского восстания для коммунистического режима в масштабах всей России. Общий теоретический уровень осмысления рассмотренных вопросов оказался в целом невысоким.

В начале 2000-х гг. в литературе появились новые оценочные характеристики крестьянского движения, новые трактовки по вопросу о характере и значении восстаний. В частности, утверждалось, что крестьянские выступления (антоновщина, Кронштадтское восстание и др.), не только заставили отказаться от политики военного коммунизма, но и отложить планы революционного освободительного похода в Европу, тесно связанные между собой96. В первое десятилетие ХХI в. проблема крестьянского протеста против политики Советского государства в первые послереволюционные годы получила развитие в исследованиях отечественных историков97. До сих пор преобладают исследования по истории крестьянства периода Гражданской войны в региональном аспекте. Наряду с антоновщиной освещаются самые известные из крестьянских движений – махновщина, Западно-Сибирское восстание. При этом у части исследователей сохраняется тенденция к героизированной интерпретации крестьянских восстаний и повстанческих движений. Многие исследователи выделяют в процессе российской революции крестьянскую или общинную революцию98 и отказываются от прежнего деления всего крестьянства на кулаков, середняков и бедняков. При этом крестьянство представляется как единая социальная группа, объединенная в общины, в которой экономические противоречия не играли такой важной роли, как считалось в советской историографии. Кронштадтское восстание стало рассматриваться исследователями не просто в ряду других народных восстаний, как прежде, – изучается социальный состав повстанцев, большинство которых были выходцы из деревни, выражение требований крестьянства в политических документах восставших кронштадтцев, взаимоотношения Кронштадта и махновщины, отношения восставших с эсерами и другими партийными центрами99.

Нельзя не согласиться мнением известного сибирского исследователя В. И. Шишкина, что изучение Западно-Сибирского восстания, как и в советский период, отстает от исследования других методологически тождественных им протестных явлений российского крестьянства. По оценке Шишкина, если изучение антоновщины, махновщины, Кронштадского восстания увенчалось достижением качественно нового состояния историографии как на фактографическом, так и на концептуальном уровнях, то в изучении Западно-Сибирского восстания такого прорыва в 1990-е гг. не произошло. Заложен лишь фундамент подлинно научной концепции истории Западно-Сибирского восстания100.

В постсоветский период по тематике махновщины издано множество книг, в которых пересмотрены многочисленные одиозные стереотипы и мифы советской историографии в отношении данного явления. Исследователи отказались от оценок махновщины как кулацкого, контрреволюционного и антисоветского движения101. Однако лейтмотивом ряда новых изданий стала другая крайность, связанная с героизацией самого Махно и махновщины, формированием упрощенного образа крестьянского вождя.

Постсоветская историография, особенно в начале 1990-х гг., оказалась серьезно поражена вирусом антикоммунизма. В литературе встречается откровенное мифотворчество. Так, в публикациях сибирских исследователей И. В. Курышева и И. Ф. Плотникова ярко выражена обвинительная установка в отношении коммунистов и, одновременно, стремление героизировать крестьян-повстанцев. Еще один сибирский исследователь К. Я. Лагунов не скрывал своих исходных антикоммунистических методологических позиций: симпатии по отношению к крестьянам-мятежникам и антипатии по отношению в коммунистическому режиму102.

В качестве еще более показательного примера можно привести книгу тамбовского автора Б. В. Сенникова, вышедшую в издательстве «Посев»103. Многие положения данного издания тенденциозны. Например, утверждается, что в антоновщине А. С. Антонов не был руководителем восстания, а данный миф был придуман лично В. И. Лениным. Автор заявляет, что историография восстания на Тамбовщине в реальности запутала процесс воссоздания подлинной истории этого восстания и самой крестьянской войны из-за идеологизированности, вследствие чего все происходившее и по сей день остается белым пятном в истории России. Декларируя обладание чудом сохранившихся уникальных документов, подлежавших сожжению, автор критикует составителей известного сборника документов (по его терминологии – «советских фальшивомонетчиков от истории) «Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919—1921 годах. «Антоновщина»: Документы и материалы. Тамбов, 1994» за наличие, по его словам, всевозможных фальшивок, сфабрикованных в различные годы Советской власти. Сенников призывает к написанию подлинной российской истории – такой, какой она была в действительности – для этого требуется очистить ее от всевозможных наслоений и идеологических наносов. Конечно, с данным тезисом нельзя не согласиться. Однако в понимании автора последнее означает показать «геноцид, проведенный коммунистами в то время на Тамбовщине». Книга имеет обратную идеологическую заданность, проявляющуюся, в частности, в нескрываемой симпатии к белому движению (и даже его героизации): утверждается, что заслуга в организации крестьянской войны принадлежит белым офицерам104. Тем самым вновь возрождается мифологизированный тезис из советской историографии.