Крестьянские восстания в Советской России (1918—1922 гг.) в 2 томах. Том первый

В западной историографии в указанный период единственный обобщающий труд был представлен двухтомником британского журналиста и историка Уильяма Генри Чемберлина «Русская революция» (второй том посвящен послеоктябрьскому периоду)36.

В конце 1940-х – начале 1950-х гг. советские историки обратились к изучению феномена крестьянских войн в истории России. Установившаяся классификация трех крестьянских войн (начала XVII в., 1670—1671 гг. и 1773—1775 гг.) основывалась на «марксистско-ленинской характеристике крестьянских войн феодально-крепостнической эпохи». Считалось важным изучение социальных причин крестьянских войн. Отрицалась ассоциация крестьянской войны с бунтом. Главным вопросом крестьянского движения определялась борьба крестьян за землю. Классовая борьба в условиях феодализма рассматривалась как движущая сила крестьянских восстаний, в которых выражался стихийный протест крестьянства, в т.ч. против политики государства, а также в многочисленных местных, неорганизованных, стихийных выступлениях и волнениях крестьян. Отмечалось разнообразие форм и методов крестьянской борьбы, включая вооруженное сопротивление. Признавалась прогрессивность крестьянского движения, его большое историческое значение, в то же время подчеркивалась слабость движения, выраженная в раздробленности и локальности37.

Третий этап советской историографии охватывает вторую половину 1950-х – середину 1980-х гг. Результатом «оттепели» в истории советского общества, начавшейся во второй половине 1950-х гг., стало то, что историки получили возможность разрабатывать многие проблемы, не получавшие освещения в предшествующие десятилетия. Заметный след в дискуссионной проблематике оставило обсуждение в журнале «Вопросы истории» в 1958—1961 гг. проблемы крестьянской войны в истории России. В этой дискуссии главным был вопрос о понятии «крестьянская война» как наиболее острой формы классового противоборства в период феодализма. Рассматривались также движущие силы (крестьянство, казачество, национальные меньшинства России), характер войн, их направленность, исторические результаты, воздействие на ход исторического процесса, в том числе на эволюцию феодализма. Речь шла и об аналогиях между движениями И. Болотникова, С. Разина, Е. Пугачева, Д. Булавина и крестьянскими войнами на Западе, в первую очередь, с крестьянской войной в Германии первой четверти XVI в., которой посвятил свою работу Ф. Энгельс. Проблема крестьянских войн решалась в контексте формационного развития страны, их влияния на эволюцию феодализма, воплощения в них новых буржуазных отношений. Такой подход значительно сужал представление о масштабном явлении в истории России, не позволял выявить всю сложность, противоречивость крестьянских выступлений38.

Дискуссия началась в 1958 г. после публикации в №3 журнала «Вопросы истории» статьи А. А. Зимина «Некоторые вопросы истории крестьянской войны в России в начале XVII в.». В ходе обсуждения понятия и характерных черт первой крестьянской войны в истории России, ее особенностей участники дискуссии высказали утверждение, что мощное крестьянское протестное движение, охватившее всю территорию страны, поставило под вопрос существование самого государства. Крестьянская война оценивалась как война гражданская, разновидность гражданской войны, одновременно – форма классовой борьбы эпохи феодализма: социальная группа (крестьянство) открыто противопоставила себя государству в целом.

В числе признаков крестьянской войны назывались: охват крестьянским протестным движением значительной территории, который не сводился только к географическому аспекту, – произошел раскол населения страны на противоборствующие лагеря – правительственный и повстанческий; наличие повстанческой армии и сражения с правительственными войсками; борьба за власть и против власти; складывание единого военно-политического руководства, объединяющего разрозненные действия отдельных повстанческих отрядов; элементы организованности в стихийном крестьянском движении. В качестве характерных черт крестьянского протестного движения определялись: стихийность и разрозненность крестьянских выступлений и в целом стихийный характер войны; массовое участие крестьянства, придававшее силу, размах и остроту всему движению; длительный характер войны, который объяснялся тем, что, будучи подавленной в одних районах, война вспыхивала с новой силой в других. Историческое значение крестьянской войны оценивалось с точки зрения ее воздействия на дальнейшее социально-экономическое и политическое развитие страны39.

В сентябре 1958 г. на расширенном заседании в Ленинградском отделении Института истории АН СССР состоялось обсуждение доклада И. Н. Смирнова по поводу статьи А. А. Зимина. Докладчик подчеркивал суть крестьянской войны как войны гражданской, с элементами борьбы за власть. Обсуждались вопросы хронологии, понятие, социальный состав, историческое значение крестьянской войны. В.В.Мавродин отметил в качестве характеристик крестьянской войны наличие единого центра, единого руководства, борьбу за власть. А. Л. Шапиро обратил внимание на появление территории, контролируемой повстанцами, организацию повстанческих вооруженных сил40.

Участники дискуссии на страницах журнала акцентировали внимание на отдельных значимых сюжетах. В. И. Корецкий сформулировал идею о перерастании массового протестного движения (антифеодального) в крестьянскую войну с ее характерными чертами: стихийностью, неорганизованностью, раздробленностью41. Р. В. Овчинников определил крестьянскую войну как совокупность одновременных многочисленных местных выступлений. В числе ее признаков автор назвал наличие социальной и политической программы, единого военно-политического центра, повстанческой армии, элементов организованности. Целью крестьянской войны называлась борьба за захват политической власти42. И. М. Скляр акцентировал внимание на особенности крестьянской войны есть войны гражданской43.

В. В. Мавродин в своей статье в качестве признаков крестьянской войны выделял наличие обширной территории, контролируемой повстанцами, общие для всего движения лозунги, элементы сплоченности. Он характеризовал крестьянскую войну как борьбу с политикой общегосударственного масштаба. Автор сделал важное уточнение по поводу вопроса о власти: борьба не против государственной власти как таковой, а за справедливую власть. Мавродин обратился также к анализу причин войны. В их числе были названы законодательное оформление насильственных порядков в масштабе всей страны и проведение единой политики по реализации установленного законодательства в отношении всего крестьянства страны; давление на крестьянство со стороны всего государства, а не только его местных органов; осознание крестьянством собственной угнетенности, бесправия, обездоленности, безнадежности. Наконец, историческое значение крестьянской войны оценивалось в контексте ее влияния на эволюцию государственной системы, на политику государства, а не только как накопление ненависти и неприятия государства в крестьянской среде44.

Логическим продолжением дискуссии по поводу первой крестьянской война начала XVII в. стала статья А. Л. Шапиро в «Вопросах истории» в 1965 г.. в которой автор поставил вопрос об исторической роли всех крестьянских войн XVII—XVIII вв. в России. В данной статье была поставлена проблема о прогрессивности крестьянских восстаний в России, прогрессивности всего крестьянского движения, историческом значении крестьянских войн. Впервые указанные процессы связывались с изменением общественного сознания45.

Конечно, о каких-либо аналогиях в отношении истории Советского государства в тот период никто из исследователей не мог и помышлять. Крестьянские войны связывались исключительно с феодализмом. В литературе 1960—1970-х гг. содержание феномена крестьянской войны в истории России определялось как гражданская война угнетенных классов и сословий против класса феодалов и против крепостнической государственной власти. Крестьянская война признавалась высшим выражением классовой борьбы крестьянства. Отмечалась дискуссионность многих проблем истории крестьянских войн в советской историографии: хронологических рамок, социального состава повстанцев, исторического значения крестьянских войн и др.46

Исключением для советской историографии конца 1960-х – начала 1970-х гг. явилась дискуссия по оценкам военного коммунизма (И. Б. Берхин, Е. Г. Гимпельсон). Круг тем и проблем, по которым заявлялись различные точки зрения, в данной дискуссии был объективно ограничен. Кроме того, разные позиции были возможны лишь в одном случае: если они вписывались в «общепринятую» концепцию данной проблемы. Никто из участников дискуссии не мог взять под сомнение официальную трактовку Гражданской войны в России. Можно было спорить о частных временных рамках, отдельных эпизодах, но ни в коем случае о содержательных явлениях, например, о причинах и характере перехода к нэпу и т.п47.

Исследователи крестьянского движения в Советской России в 1960—1980-е гг. в духе сложившейся традиции трактовали крестьянские выступления как «кулацкие», повышенное внимание уделяли роли в них различных оппозиционных партий и сил – эсеров, меньшевиков, бывших офицеров48. Советская историография, как правило, квалифицировала крестьянские восстания как белогвардейско-кулацкие или эсеро-кулацкие по руководству и характеру, антисоветские – по политической направленности. Участие широких крестьянских масс в восстаниях трактовалось как «колебания середняка». Большинство советских историков движущей силой крестьянских волнений считало местное кулачество и остатки контрреволюционных элементов. Что же касается трудящегося крестьянства, то его частичное участие в восстаниях признавалось, но объяснялось исключительно привходящими обстоятельствами: принуждением со стороны повстанческого руководства, экономической зависимостью бедноты от кулаков или политической несознательностью бедняков и середняков. Основные причины крестьянских восстаний советские историки видели в слабости местных органов диктатуры пролетариата, высоком удельном весе кулачества в составе крестьянства, организационно-политической деятельности контрреволюционных сил, якобы создавших подпольные Союзы трудового крестьянства (в Сибири – Сибирский крестьянский союз), а также в отступлениях от классового принципа и нарушениях революционной законности при проведении продразверстки49. Конкретный эмпирический материал основывался на ограниченной источниковой базе и не подвергался проверке на фактическую достоверность, воспринимался некритически.

В то же время некоторые исследователи выдвигали причины крестьянского недовольства более глубокого порядка: в качестве главной причины крестьянского протеста назывался кризис политики военного коммунизма50. Ю. А. Поляков высказал идею о том, что крестьянская борьба есть часть Гражданской войны. В то время этот тезис противоречил официальной установке о «рабоче-крестьянском союзе». В крестьянских восстаниях периода Гражданской войны выделялись новые черты: расширились географические рамки, увеличилась территория, охваченная выступлениями, возросла их массовость, длительность и упорность, наличие выступлений в частях Красной Армии, участие в восстаниях середняков как главная причина их роста51.

И. Я. Трифонов обратился к изучению перехода от политики военного коммунизма к нэпу. Однако его утверждение о том, что после введения нэпа крестьянство полностью перестало поддерживать повстанцев, не соответствует действительности. Преувеличил автор также представление о том, что повстанцы из-за этого «мстили населению»52. В. И. Шишкин отмечал недовольство всего крестьянства Советской властью как носительницей этой политики. В его статьях о социальной природе Западно-Сибирского и других восстаний начала 1921 г. утверждалось, что эти протестные явления имели «массовый крестьянский характер», а выдвижение повстанцами лозунга «За советы без коммунистов» связывалось с кризисом всей советской политической системы, разразившимся на рубеже 1920—1921 гг.53

Основное внимание большинства советских исследователей обращалось, в русле официальной идеологии, освещению социально-политических причин крестьянских восстаний, классового характера и политической направленности повстанческого движения, хода боевых действий и непосредственных результатов. Акцент делался на освещении военной стороны событий, тогда как многие проблемы, раскрывающие социально-политическое и идейное содержание восстания, не рассматривались совсем либо упоминались вскользь. Например, совершенно вне поля зрения историков оставались демографические, моральные, психологические аспекты протестных явлений, вопросы о взаимоотношениях повстанцев и местного населения, об участии и роли органов ВЧК, революционных и военно-революционных трибуналов в подавлении восстаний, об их долгосрочных последствиях54.

В «Истории Коммунистической партии Советского Союза» (интересующие нас том 3, кн.2 и том 4, кн. 1 опубликованы в соответственно в 1968 г. и 1970 г.), признавалось «сочетание трудностей экономического и социального характера с политическим кризисом», который проявился в недовольстве крестьян политикой военного коммунизма. Крестьяне должны были осознать, что они «как бы давали продовольствие рабочим в ссуду до восстановления промышленности». Причинно-следственная связь констатировалась по стандартной схеме: кризисом «воспользовались враги Советской власти, стремившиеся толкнуть крестьянские массы на путь контрреволюции». В ряде районов страны вспыхнули организованные белогвардейцами и эсерами кулацкие мятежи. Подчеркивалось, что антисоветские мятежи поднимали контрреволюционные партии, «втянув в них обманным путем часть середняков». В числе крупных мятежей были названы «кулацко-эсеровский мятеж» под названием «антоновщина», а также Кронштадт. Участники крестьянских выступлений получили наименование «мятежники». «Антисоветские вылазки кулачества» характеризовались как стремление кулаков «подбить крестьян на открытые выступления». Чтобы этого не допустить, требовалось наличие в деревне вооруженной силы, которое «отрезвляюще действовало на противников Советской власти в деревне»55.

Методологическая заданность, выраженная в официальной партийной истории, определяла крайне ограниченные рамки для освещения крестьянских протестных явлений. В 1970-х – первой половине 1980-х гг. в исследованиях протестного крестьянского движения произошел заметный спад. Как и ранее, протестные крестьянские явления изучались в основном в контексте истории Гражданской войны, взаимоотношений крестьянства с властью. Примером руководства методологическими канонами, заложенными в официальном издании партийной истории, явились две книги Д. Л. Голинкова. Автор – бывший следователь по особо важным делам в Прокуратуре РСФСР и СССР, в 1971 г. опубликовал книгу об истории борьбы с контрреволюцией в Советской России в 1917—1924 гг56. Через несколько лет, в 1975 г. в Госполитиздате огромным тиражом в 100 тыс. экз. была издана новая, объемная (703 стр.) книга Д. Л. Голинкова под названием «Крушение антисоветского подполья в СССР (1917—1925 гг.)». Термин «подполье» в заголовке книги не отражал предмет изучения автора – разгром антисоветских движений в Советской России, на Украине, в Белоруссии, Закавказье, Средней Азии. Эмпирический материал книги даже сегодня представляет интерес: в ней достаточно подробно освещены основные протестные выступления крестьянства в указанных регионах. Автором были использованы следственные и судебные материалы ВЧК-ГПУ, трибуналов и судов, т.е. источники, доступ к которым для обычных исследователей был закрыт. Издание Д. Л. Голинкова имело выраженный ракурс, связанный с описанием деятельности советских карательных и судебно-следственных органов.

Карательная политика (по терминологии автора) органов борьбы с контрреволюцией в период военного коммунизма охватывал многие направления: «политический бандитизм», «церковную контрреволюцию», «разгул и крах мелкобуржуазной стихии», «партизанщину», особенности борьбы с контрреволюцией в период нэпа и др. Какие оценки высказывал автор? Крестьянские протестные выступления определялись как контрреволюция, соотносимые с понятиями колчаковщина, деникинщина, врангелевщина. Политическим бандитизмом именовались «антисоветские движения» и «антисоветские выступления», к которым причислялись все «крестьянские мелкобуржуазные движения» и вообще вся «мелкобуржуазная контрреволюция». Как однопорядковые явления, без различия, рассматривались не только махновщина и григорьевщина, но и петлюровщина. Общая оценка карательной политики Советского государства в отношении антисоветских выступлений характеризовалась автором как «последовательное проведение в жизнь классового пролетарского принципа»57.

Автор книги осветил отдельные проявления «движения мелкобуржуазной стихии» на Тамбовщине, в Сибири, на Украине и др. Махновщина рассматривалась как «антисоветское движение», как «опасное посягательство мелкобуржуазных элементов на важнейшие принципы диктатуры пролетариата». При этом в ее социальную основу зачислялись «кулацкие и деклассированные элементы»58. «Кулацко-эсеровский характер антоновского движения» с самого начала, по мнению автора, вылился в «политический бандитизм антоновщины»59. Восстание 1921 г. в Сибири, по Голинкову, носило кулацкий характер: кулачеству удалось привлечь значительные массы среднего крестьянства, недовольного политикой военного коммунизма. К тому же автор утверждал, что подготовка восстаний осуществлялась офицерами-белогвардейцами. Белогвардейцы же и руководили «антисоветским движением мелкобуржуазной крестьянской стихии в Западной Сибири, подготовленным и поднятым эсеровскими мятежниками через Союзы трудового крестьянства»60. С введением нэпа, как считал автор книги, «мелкобуржуазные массы отошли от антисоветского лагеря», однако сам себе противоречил, утверждая, что «в первые годы нэпа кулацкие выступления в деревне не прекращались» (правда, «не находили уже поддержки в широких слоях крестьянства»61. Разночтение обнаружилось также в сроке подавления крестьянского движения: в одном месте Голинков утверждал, что «политический бандитизм в России был ликвидирован в конце 1921 г.», в другом месте оказалось раньше: «к осени 1921 г. Красная армия и ВЧК в основном закончили ликвидацию политического бандитизма в стране»62.

К началу 1980-х гг. в советской историографии сложилась стандартная схема, в которой с классовых позиций объяснялись происхождение, природа и итоги крестьянских восстаний, именовавшихся, как правило, мятежами. Она базировалась на ограниченном количестве источников (а большего для ее объяснения и не требовалось!), отражавших события с точки зрения коммунистической власти. Данная схема хорошо вписывалась в контекст советской историографии Гражданской войны в России. Крестьянские восстания трактовались в качестве попыток осуществления новой тактики со стороны «классовых врагов диктатуры пролетариата» методом «взрыва изнутри». В советской историографии утвердилась точка зрения о связи крестьянских союзов 1918—1922 гг. с деятельностью партии эсеров.

В сжатом виде официальная схема предстала в советской энциклопедии «Гражданская война и интервенция в СССР», изданной в 1983 г. Антоновщина, махновщина, кронштадтский мятеж определялись в качестве «наглядных проявлений колебаний мелкой буржуазии»63. Однако советская историческая схема была далека от действительной исторической реальности, происходившей в период Гражданской войны. В статье «Антоновщина» данное явление определялось как «антисоветский кулацко-эсеровский мятеж», названный по имени «главаря А. С. Антонова». Антоновский мятеж трактовался в качестве «политического бандитизма. Объявлялось, что мятеж готовился партией эсеров заранее, начиная с 1918 г., причем «с помощью демагогии, обмана, провокаций и принуждения эсерам удалось втянуть в банды часть трудящегося крестьянства»64. Западно-Сибирское восстание, именовавшееся как «Западносибирский мятеж 1921 (или Ишимо-Петропавловский мятеж 1921), в соответствии с принятой стандартной схемой советской историографии также трактовалось в качестве «антисоветского выступления, подготовленного эсеровским Сибирским крестьянским союзом». Движущимися силами объявлялось кулачество и остатки белого офицерства65.

Другие статьи указанной энциклопедии не отличались от приведенных трактовок. Различия отмечались лишь в отдельных нюансах. Так, «Вилочный мятеж 1920» в Поволжье объявлялся «антисоветским выступлением» не только кулаков, но также «бывших торговцев, белогвардейцев и дезертиров, мусульманского духовенства, части среднего крестьянства, недовольного продразверсткой». Организатором мятежа называлась «белогвардейско-эсеровская организация» «Черного орла». «Чапанная война» 1919 г. в Поволжье, определяемая «антисоветским мятежом», поднятым «кулацкими элементами при участии левых эсеров», причем «кулаки принудили к участию в мятеже средних крестьян»66. Союзы трудового крестьянства определялись как «нелегальные контрреволюционные кулацко-эсеровские организации», создававшиеся «с целью подготовки антисоветских кулацких мятежей и всероссийского кулацкого восстания против диктатуры пролетариата». СТК объявлялись проявлением на практике новой тактики классовых врагов Советской власти – «взрыва изнутри». Для подтверждения данного тезиса приводились утверждения о руководящей роли СТК в организации и проведении антоновщины на Тамбовщине, сапожковщины и «вилочного мятежа» в Поволжье, Западно-Сибирского мятежа (Сибирский крестьянский союз – СКС) и др. Речь шла о создании сети СТК и СКС под руководством эсеров, включая губернские органы, уездные комитеты, волостные «десятки» и сельские «пятерки». В действительности эсеры выступали против создания крестьянских союзов, поскольку, по их мнению, организация крестьянства должна была строиться на основе политической программы, а не на почве ограниченных крестьянских интересов.

В советской энциклопедии махновщина называлась «антисоветским анархо-кулацко-крестьянским движением» (отметим совершенную несочетаемость данных терминов как синонимов – авт.), как «одна из разновидностей мелкобуржуазной контрреволюции» на основе социальной базы в виде зажиточного крестьянства, кулачества, благодаря поддержке которых «совершались грабежи и погромы населения, расстрелы советских и партийных работников»67. Григорьевщина определялась как «антисоветский кулацко-эсеровский» и одновременно «буржуазно-националистический мятеж»68. Кронштадтский мятеж трактовался как одна из попыток контрреволюции применить тактику «взрыва изнутри» в отношении Советской власти69. В энциклопедии не оказалось материалов о ряде неординарных протестных выступлений крестьянства: серовщине, лубковщине, роговщине. Имелись также немаловажные неточности: так, руководители крестьянских восстаний В. Серов и А. Сапожков оказались эсерами, хотя Василий Серов состоял с 1919 г. в РКП (б), а Александр Сапожков, примкнувший к левым эсерам в 1917 г., затем был связан с большевиками и подавал заявление в большевистскую партию70.

В советской историографии относительно много внимания уделялось описанию военных действий. В сочинениях советских историков были выявлены главные очаги мятежей и примерно определена численность повстанцев в мятежных районах, поименно названы некоторые руководители восстаний, приведены сведения о частях Красной Армии, принимавших участие в подавлении мятежей, названы главные военные операции советских войск, оценены потери сторон в ряде боев. В публикациях обсуждались вопросы о политической и военной организации мятежников, о взаимоотношениях в повстанческой среде, о политической и военной организации мятежников. Однако подход к освещению даже вопросов военно-боевого характера в советской историографии отличался тенденциозностью. Действия мятежников изображались в ней исключительно негативно и квалифицировались как политический и уголовный бандитизм, причем нередко использовалась отнюдь не научная лексика. Авторы концентрировали внимание в основном на терроре повстанцев против коммунистов и советских активистов, разграблении ссыпных пунктов и колхозов, разрушении линии железной дороги и средств связи. Односторонне и декларативно изображались в советской литературе отношение мирных жителей к восстанию и взаимоотношения мятежников с местным населением.

В работах советских историков много внимания уделялось освещению деятельности коммунистов по организации разгрома мятежей, подчеркивалась важная роль, которую сыграли в ликвидации повстанческого движения меры политического характера, предпринятые коммунистической партией и Советской властью. В ряду последних решающее значение безоговорочно отводилось решениям X съезда РКП (б) о замене разверстки продналогом, которое называлось главным средством, способствовавшим нормализации политической ситуации в деревне. Причем перелом в настроении той части среднего крестьянства, которая приняла участие в мятежах, датировался уже мартом 1921 г. При анализе итогов мятежей советские историки ограничивались указанием на людские и материальные потери сторонников коммунистической власти, на разрушение сельского партийно-советского аппарата, сокращение численности и удельного веса кулацко-зажиточных элементов в составе местного крестьянства. Вопрос о людских потерях, которые понесли повстанцы и мирное население, о политике властей по отношению к участникам восстания, о судьбах оставшихся в живых участников мятежей и членов их семей, а также поддерживавшего повстанцев населения в литературе даже не ставился. Не принято было также изображать образы конкретных людей противоборствующих сторон с точки зрения их интересов, настроений, сомнений, ожиданий и надежд.