Имею право сходить налево

Она так и сделала. Никакой отсебятины.

Упала и закончила.

Или на самом деле умерла? Я не сразу понял. На всякий случай осторожно взялся за ее запястье. Маленькие чертики в ее руке тут же забарабанили по подушечкам моих пальцев. Пульс под двести – как у биатлонистки на стрельбище. Слава богу! Когда умирают у тебя на руках, это одно. А когда на… Это, как правило, требует дополнительных объяснений у представителей власти, поскольку из списка ответов на их вопросы выпадает ответ главный: «Как вы обнаружили труп?» Если еще учесть, что в девяти из десяти текстах их протоколов встречается «тупой и тяжелый предмет», то позиции мои, окажись зеленоглазая бездыханна, были бы как никогда уязвимы.

Ошеломленный и почти сошедший с ума, я выбрался из-под бездыханного тела певицы.

– Там… в холодильнике, – услышал я, – возьми чего-нибудь… поешь…

Я остолбенел. «Возьми на тумбочке двести баксов» прозвучало бы куда романтичнее.

Ни хрена себе, сходил на день рождения брата.

И зачем я, спрашивается, знакомился с биографиями французских поэтов Вио и Малерба? Зачем учил Рембо? Когда мне это теперь еще пригодится?

Пресвятая богородица, да за этот рекламный ролик совет директоров «Пепси-кола» должен мне, по идее, вручить чек, чтобы я сам вписал в него сумму! «Хочешь вечером узнать, куда заводят мечты? Выпей утром баночку пепси!»

С клубком одежды в руках, измочаленный и пустой настолько, что гудел изнутри, я выбрался из спальни. Из темноты в темноту. Одевался я долго. Все тело мое ныло и требовало ванны и анальгина. Проскакать сотню верст под поющей примой – это, я вам скажу, требует долгих лет тренировок. А у меня в резерве всего два года велоспорта в начале далеких восьмидесятых…

В прихожей я откупорил шампанское.

За здоровье ее брата, дай бог ему здоровья, пендосу проклятому…

Пинком открыл дверь, которая здесь, похоже, вообще никогда не запиралась, и вывалился на лестничную площадку. Залив в себя треть и бурля как паровой котел, стал неуверенным шагом спускаться по лестнице. Слава богу, третий этаж.

Эхо тихого разговора поднялось по лестничным маршам и встревожило мой слух. Они и она поднимались по лестнице. Дай вам бог, родные, чтобы все хорошо у вас было и никакого пения…

Залив в себя еще, так, что раздулись щеки, я развернулся и увидел двоих. Он и она. Он – лет двадцать пять. Она…

Когда я разглядел ее лицо, шампанское с шумом и треском вылетело из моего рта и залило стену.

– Ты куда?! – испугалась зеленоглазая. – Я же специально дверь открытой оставила, чтобы ты вошел!

– А-а… – начал я, показывая за спину и чувствуя, как внутрь меня проникает могильный холод.

– Вика уснула, а мы с Толиком за продуктами пошли!

– Уснула? – глупо повторил я, хотя в этой ситуации более благоразумно было бы спросить: «Какая Вика?»

– Вика – это жена Толика! – спохватилась зеленоглазая. – Ах, боже ты мой, да вы же еще не знакомы с ним!

Ерунда. Из всего, что можно о нем узнать, я не знаю сейчас только место его работы.

– Познакомься, это Толик, брат мой! – и она схватила меня за рукав, как там, в подземке.

Мы пожали друг другу руки. Не знаю, что испытывал при этом Толик.

– Мы бы с тобой сейчас к нему и Вике ехали на день рождения, но у них квартиру затопили соседи! Мерзавцы и негодяи. Ты что, обиделся, что меня нет?

– Ну, в общем, нет… – глуша хрипотцу, порол я чушь. – Просто заждался. Огорчился.

– Ничего, мы сейчас Вику поднимем, она всех на уши поставит! – пообещал Толик.

Я знаю, это не было преувеличением.

– Ты знаешь, как она поет!

– Нет! – вскричал я.

– Она солистка Вологодского оперного театра.

– Да вы что? – я содрогнулся от мысли, что следом срывается у меня с языка, но удержать ее не сумел. – Вот бы послушать…

– А мы ее попросим, – заверил меня Толик, волоча наверх пакеты с логотипом «Метро». Это слово преследует меня весь день. Познакомился в метро, побывал в Метрополитен-опере, и даже еда и та из «Метро»… Как это правильно: кеш энд керри. – И она споет.

Храни меня бог.

После пятой брат зеленоглазой положил мне руку на плечо, а я положил ему на плечо свою. После пятой все мы похожи на индейцев.

– Ты – парень моей сестры. А это значит… – он долго думал, что это значит, после чего вывел: – А это значит, что отныне ты мой лучший друг.

Весь вечер я наблюдал за тем, как прима Вологодского театра обхаживает своего мужа. То голову на плечо положит, то незаметно, как ей казалось, сунет свою голую ногу ему меж ног. И смотрит, смотрит, смотрит на него, и не нужно быть провидцем, чтобы понять, за что она его так благодарит. И весь вечер подскакивал какой-то чертик внутри меня и требовал справедливости. Мне так хотелось встать с рюмкой в руке и признаться, что это не он, это я был ее благодарным слушателем. Но и после шестой, и после седьмой у меня хватило ума не портить этим тостом уютную атмосферу гостеприимного, очень гостеприимного, дома.

Сложная это штука – подведение итогов за день. Прощаясь с зеленоглазой в прихожей и неприятно ее тем удивляя, я клялся, что плохо себя чувствую, что подскочило давление, что завтра я к ней обязательно приеду, а сам скрупулезно подсчитывал, что мог занести в актив прожитого мною дня. По всему выходило, что с утра до позднего вечера он был заполнен самосовершенствованием: я изучал французскую поэзию девятнадцатого века, смотрел в формате 3D «Травиату» и, как бы завершая духовное насыщение, трахнул жену лучшего друга. Ага, а еще – напился как свинья. Просто удивительно, как в паузах между этим я не успел ни с кем поменяться марками и набросать пару шаржей на Арбате.

До места встречи я добрался на такси. В кафе у нашего дома, куда вошел, морщась от усталости и потрясений, я нашел сидящих за столиком Антоныча и… нет, не Геру, а Гришку, который должен был явиться получасом позже.

– Где Гера? – спросил я голосом вернувшегося на Землю космонавта.

– Он ушел за льдом, – еще более мрачным голосом сообщил Антоныч.

За льдом. Гера ушел за льдом. Это нужно было понять. Я потребовал дополнительных объяснений. Но в ответ получил одно, куда более невнятное, и не от Антоныча, а от Гришки:

– Я совсем не могу ходить… – и он, медленно опустив голову, посмотрел на то место на себе, которое, я знаю, никоим образом не отвечает за процесс передвижения.

В голове моей стали выстраиваться ассоциативные ряды, вспомнилось, на встречу с кем он ходил, и я, вовсе не желая выглядеть вульгарно, все-таки схамил:

– Фигуристка сделала тройной тулуп, когда ты был в ней?

Веки Гришки потяжелели.

– Никогда, вы слышите, никогда, – глухо заговорил он, глядя то на меня, то на Антоныча, то на место, которое считал виновным в своей недвижимости, – я не испытывал такого страха. Я прошел войну, отпахал два года в роте глубинной разведки ВДВ, видел смерть, но только в этой квартире я до конца понял, как важно оставаться мужчиной…

Из глубины кафе вернулся Гера, коротко кивнул мне и бережно уложил пакет со льдом между Гришкиных ног.

– Да что случилось-то? – рассердился я.

А произошло с Гришей событие немыслимое, напрочь отбивающее желание входить в квартиру женщины в ее отсутствие. Вышло так, как однажды случилось с перепившим Антонычем, который после десятидневного запоя однажды проснулся посреди ночи, чтобы в туалет сходить, да так и лежал, не шелохнувшись, до рассвета. Причину он объяснил нам так: «Представляете, открываю глаза, а на меня два красных глаза волчьих смотрят… И я терпел до утра». А когда в комнате посерело, выяснилось, что один красный глаз – телевизора, а второй – DVD-приставки, расположенные вертикально. То есть он как глаза открыл, на подушке головой лежа, так они ему и представились – глаза в глаза.

– Она сказала: «Вот ключ, жди меня, через час я вернусь». Ей нужно было заскочить к подруге, та ноготь сломала.

– Ноготь или локоть? – переспросил я недоверчиво.

– Для них это одно и то же, – встрял Антоныч.

Гриша согласился подождать в квартире. Поднялся и отпер дверь. Побродил по квартире, убивая время, посмотрел фото на стенах, где фигуристка его то с летчиком Путиным в Кремле, то с участником «Евровидения» Плющенко в Ванкувере, то с певцом Зверевым на каком-то тусняке. Посмотрел, увидел столик с косметикой, и понесла его нелегкая духи рассматривать. На «Шанель» остановился, потому что флакончик выскользнул из рук, залив божественным нектаром его руки.

Прикасаться к фигуристке пахнущими женщиной духами Гриша посчитал моветоном и отправился скорым шагом в ванную, чтобы отмыться. И вот тут-то начинаются его самые пронзительные воспоминания, оставившие неизгладимый след на его – чуть не сказал – душе.

– Не успел я дотянуться до кранов над раковиной, как вдруг в кромешной темноте кто-то бросился на меня из ванны и ухватился за то самое место…

Он грустно поморщился, опустил взгляд долу, и Гера вынужден был прийти к нему на помощь.

– Которое маркиз де Сад непременно назвал бы своим именем, но которое Гриша, зная, что рассказ этот слушать будут люди интеллигентные, назвать вслух не решится никогда.

– Сначала я подумал, что это кошка…

И Гера ему снова помог, едва не заставляя меня и Антоныча заподозрить, что он был тому свидетелем:

– Но разворот пасти и степень сжатия челюстей были таковы, что он тут же признал эту версию непригодной.

– Между тем это нечто, вместо того чтобы закончить дело логично, посчитало миссию свою на этом законченной, – доложил Гриша. И вдруг затосковал. – И повисло…

Редко случается так, чтобы двоим людям удавалось успешно рассказывать одну и ту же историю одновременно.

– Не дай вам бог испытать это… – губами цвета сырых котлет прошептал пострадавший.

До сих пор в жизни своей ничего убедительнее я не слышал.

– Пятясь, я вышел из ванной и уже при дневном свете обнаружил, что это, слава богу, не черт, но и, к сожалению, не собака. Уцепившись за мотню, вернее сказать, заглотив ее полностью, меж ног моих висел енот. Знаете, как разорванная ушанка… Лапы так раскинул… – Леша руками показал как. – Хвост, подонок, распушил…

– Ну, еще бы не распушиться от такого удовольствия, – бросил Антоныч.

– Откуда в квартире фигуристки енот? – не помню, кто спросил. Возможно, я.

– Я спрашивал, он не знает, – ответил Гера.

– Может, Зверев подарил? – предположил Антоныч.

– Первым малодушным импульсом моим было желание позвонить в милицию, – не слыша нас, бормотал Гриша. – Но, слава богу, благородное происхождение взяло верх. Я вспомнил, где и при каких обстоятельствах нахожусь.

– При таких обстоятельствах я бы и не вспомнил о своем благородном происхождении, – опять встрял Антоныч.

– И он решил выпутываться сам, – подготавливая нас к событиям еще более страшным, покачал головой Гера.

– Выпутаться, надо сказать, было не так-то просто, поскольку енот вцепился мертвой хваткой и, судя по всему, оказавшись в положении виса, впал в прострацию.

Выслушав потерпевшего, я попытался представить себе это. По отдельности – енот отдельно, Гриша – отдельно, – у меня получилось. Вместе картинка не складывалась. «Аватар» я бы никогда не смонтировал.

– А в этом своем состоянии он был особенно опасен, поскольку в любой момент мог очнуться и завершить начатое, не отдавая себе отчета в том, что делает, – продолжал воспоминания Гриша.

– Откуда такие познания енотовой психологии? – удивился Антоныч.

– Он считывал информацию прямо с диска, – пробормотал я, уже понимая, что моя трагедия второстепенна. – Это же как флешку вставить.

Айс-терапия оказывала на Гришу благотворное действие. Он вяло двигал веками и томно дышал, как если бы ему на гульфик не лед положили, а леди Гамильтон присела.

– Около получаса я думал, что делать, а потом циркулем двинулся к прихожей и вышел на площадку.

Это я представить уже не смог.

– Чтобы не нервировать енота перестуком лифтовых тросов, я решил идти пешком.

– Как быстро начинает соображать человек, столкнувшись с дикой природой…

– Помолчи, а?! – заорали мы с Антонычем на Геру, и подошедший официант отскочил от нашего столика.

– Где-то между этажами я встретил мужика, – продолжался долгий рассказ. – Встреча была неизбежна.

Я уже знаю, что, когда репродуктивная часть тебя занята ожиданиями, фразы складывать начинаешь как Артюр Рембо. «Встреча была неизбежна»… Боже мой, когда доведется еще раз услышать это из Гришкиных уст? Но вслух говорить не стал. Интересно, что бы я сделал в такой ситуации?

– Когда мы поравнялись, я ему предложил: «Шкуру енота нужно? Задарма отдаю». И он тут же потерял интерес смотреть на товар…

Далее события разворачивались следующим образом. Идти при солнечном свете по улице с болтающимся меж ног енотом было как-то глупо, но стоять в подъезде и ждать фигуристку было вообще немыслимо. Трудно было предположить, что она знала о существовании енота в своей ванной. Скорее всего, зверь перебрался от соседей через открытую лоджию. Но Грише как-то не хотелось на первом же свидании предаваться таким рассудительным беседам с женщиной, имея енота на члене. Он пошел к своему «Лексусу», припаркованному в соседнем дворе (трюк из арсенала старых женатиков), и уже минут через пять стал объектом пристального внимания милицейского «уазика», который ехал по дороге параллельно с ним со скоростью два километра в час. Оба сержанта, не скрывая любопытства, смотрели в окно и пытались найти объяснения такой странной дружбе между человеком и его меньшим братом. Жестокое обращение было налицо, но с животным или человеком – им было непонятно.

– Пришлось сказать, что развожу енотов и один из них взбесился, – признался нам Гриша. – Один из сержантов оказался охотником и подтвердил, что сейчас у них брачный период. Кстати, он-то и обнаружил, наклонившись, что это самка.

– А второй что? – поинтересовался Антоныч. – Второй сержант?

– А второй, сволочь… – в тридцативосьмилетних Гришиных глазах засветился серый гнев. – Второй спросил, мол, не решил ли я в этой связи воспользоваться правом первой брачной ночи…

– Гриш, – по-отцовски заговорил Антоныч, – да ничего страшного. Сейчас отойдет, коньячку завалим грамм по двести. И никаких проблем…

– Я пахну женскими духами… мне сделал минет енот!.. Жить я могу только со льдом на яйцах, а завтра у меня приезжает жена – так что не говори, что у меня нет никаких проблем!..

– Может, ты скажешь, что вы с Антонычем боролись в зале и он тебя нечаянно укусил? – предложил Гера.

– Мы же не можем оставить Гришу в таком состоянии, – вздохнув, сказал Гера.

«И меня», – подумал я. Свою историю рассказывать не было надобности. По сравнению с только что рассказанной она выглядела недостаточно угнетающе. Мне хоть спели.