![Пока ты моя](/covers_330/6707172.jpg)
Полная версия
Пока ты моя
– Это уже восьмой, – задумчиво произношу я, изучая папку, которую и так знаю чуть ли не наизусть. Я пытаюсь помочь им, правда пытаюсь, но Кристина никогда не изменится. Я всегда знаю, когда бессильна что-либо предпринять. Единственное, что я могу сделать, это позаботиться о том, чтобы ее дети получили самый лучший старт в жизни, который мы только можем предложить. – Она все еще с тем самым мужчиной?
Я забыла его имя.
– Кристина подтвердила, что он – отец, но он – снова в тюрьме, – деловито сообщает Марк.
– Как ты думаешь, у нее есть шанс исправиться, если его сейчас нет рядом?
Марк несколько раз дергает бровью вверх-вниз – это его излюбленная манера, так он обычно многозначительно дает понять, что мы все идем в паб в пятницу вечером. Я понимаю, что он имеет в виду.
– Хорошо, – глубоко вздыхаю я.
Мы знаем, что ситуация безнадежная. Нас ждут телефонные звонки, требующие оформления документы, еще один ребенок, которого нужно забрать у матери. Иногда быть социальным работником – все равно что играть в Господа Бога.
5
В доме тихо. Остатки завтрака все еще на столе, а воздух наполняют запахи кофе, детей и любви. От всего этого мне становится дурно. Собираю посуду и нерешительно загружаю ее в посудомоечную машину. Хотелось бы знать, а это входит в мои обязанности? Клаудия говорила, что уборщица приходит как ее душе угодно, но до тех пор, пока эта домработница трудится десять часов в неделю, никого не заботит, как или когда она приводит в порядок дом. Кажется, ее зовут Джен. Интересно, поладим ли мы, не будет ли она мне мешать. Мысленно делаю себе памятку о том, чтобы поболтать с домработницей и выяснить, когда она обычно сюда приходит. Я не хочу, чтобы что-нибудь пошло не так.
– Что ж, мне пора.
Оборачиваюсь на внезапно раздавшийся рядом голос. Я и забыла, что Джеймс все еще здесь. Похоже, ему некомфортно в своем собственном доме. Клаудия уже предупредила меня, что муж – в своем кабинете, занимается запущенными бумажными делами. Когда Джеймс на минутку вышел, я просунула голову в дверь и заглянула в кабинет. В комнате я увидела стол с поверхностью из кожи и повсюду – книжные полки. Здесь полно всякой всячины на морскую тематику: картины с изображением судов, фотографии членов команды в мундирах, дипломы в рамках на стенах и белая фарфоровая голова с френологической схемой на черепе. Мои губы невольно расплылись в улыбке, когда я увидела красующиеся на черепе солнечные очки. Кроме того, в комнате обнаружился сделанный из штурвала стол, по обе стороны которого стоят два кресла. Я представляю, как Джеймс и Клаудия сидят здесь, потягивают чай и обсуждают жизнь. Клаудия говорит, что муж проводит в кабинете много времени, и это может всерьез осложнить ситуацию, пока он не уедет.
– До свидания, – отзываюсь я, лихорадочно придумывая, что бы еще сказать. На ум ничего не приходит, и я просто улыбаюсь.
Джеймс немного ждет, потом кивает и уходит. Думаю, он чувствует себя так же неловко, как и я.
Откидываюсь назад, прислонившись головой к стене. Пора приступать.
Днем я заблаговременно отправляюсь в школу. Знакомство с ближайшими подругами Клаудии может оказаться полезным, и поболтаться по школьной детской площадке – наилучший способ их встретить. К тому же именно это и следует делать няне. Я иду пешком, хотя Клаудия разрешила мне пользоваться скрывающимся в гараже маленьким «фиатом» или машиной Джеймса, после того как он уедет. Но я предпочитаю приятную прогулку. Солнце тускло светит сквозь плавно бегущие по небу облака, а резкий холодный ветер пробирает до костей. Пока все идет так, как и должно быть.
Возможно, я изменю маршрут по дороге домой и заверну с мальчиками в парк, посмотреть на уток или покататься на карусели. Прикинуться, будто я действительно кто-то вроде няни.
Я думала, что подойду к школе первой, спрячусь за деревом и смогу, оставаясь незамеченной, наблюдать за стекающимися на детскую площадку и гадать, кто есть кто. Еще нет трех, занятия в школе заканчиваются не раньше десяти минут четвертого, но во дворе уже собралось несколько стаек женщин, занятых оживленной болтовней. До меня доносятся отголоски разговора о родительском собрании и продаже рассады, что-то о мальчике по имени Хью и его противной матери. Кто-то еще высказывается о школьных обедах, а какая-то женщина стоит неподалеку одна, хлопая затянутыми в перчатки руками и притопывая ногами. «Не так и холодно», – думаю я и понимаю, что женщина делает это от стеснения, просто потому, что ей не с кем поговорить.
Вижу, что женщина направляется ко мне, и притворяюсь, будто читаю ламинированные объявления на доске.
– Дайте-ка догадаться, – произносит незнакомка с едва уловимым шотландским акцентом. – Вы, должно быть, Зои.
Оборачиваюсь и заставляю себя улыбнуться. Быстро пробегаю глазами по ее фигуре – не могу удержаться от этого – и тут же меняю рефлективное выражение приветливости на улыбку пошире.
– Да, так и есть, это я. Молва распространяется быстро.
– Я – Пип, – представляется женщина. – Хорошая подруга вашей нанимательницы.
Она протягивает руку. Я жму ее ладонь. Пальцы у Пип просто ледяные.
– Вы… – Наверное, бестактно упоминать об этом? Но я ничего не могу с собой поделать. – Вы тоже беременны.
– Должно быть, это что-то в здешней воде, – заливисто смеется она. – Нас сейчас – целая компания!
Вода. Мне приходится сдерживаться, чтобы не хватить себя по лбу и не сказать: «О, все так просто? Выпейте несколько больших глотков из-под крана в Бирмингеме, и вы залетите в два счета. И почему, черт побери, я не подумала об этом?»
Но я не собираюсь так себя вести. Я смеюсь над ее шуткой и отчаянно пытаюсь придумать, что бы дельного сказать.
– Сколько детей у вас учится в этой школе?
– Только одна. Лилли. Она в одном классе с Оскаром и Ноа. Они часто играют вместе, так что, если вы не возражаете против небольшого погрома после уроков, мы как-нибудь заглянем в гости.
– Хорошая идея, – отвечаю я.
Детская площадка со странной формы конструкцией для лазанья и пористым гудронированным покрытием, не облицованной кирпичами областью с недавно посаженными деревьями и колокольчиками, свисающими с их тонких ветвей, несколькими большими горшками с высохшими розмарином и лавандой (любопытно, что на них стоят метки «Сад чувств») заполняется матерями. Одни приходят с колясками, которые небрежно качают во время своей болтовни, другие – поодиночке. Присутствует лишь один папаша в компании женщин, которые кучкуются вокруг него, словно он – премированный бык.
– Думаю, мальчикам понравилось бы это. Я хочу, чтобы для них все по возможности было бы как обычно.
«Они ведь ни в чем не виноваты», – добавляю я про себя.
– Она сказала, что вы весьма квалифицированны, – замечает Пип.
Ее ладонь доброжелательно ложится на мою руку. Я мягко отстраняюсь.
– Я лишь хочу помочь всем, чем могу. Это – моя работа.
– Откуда вы? – интересуется Пип.
«Ну, пошло-поехало!» – мелькает у меня в голове.
– Я родом из Кента. Когда мои родители развелись, я осталась жить с матерью у черта на куличках, в Уэльсе. Далеко не все дети из моей школы поступили в университет, включая меня, но я с ранних лет знала, кем хочу быть. Я всегда любила детей. Так что поступила в колледж, где изучала основы ухода за детьми, и это подарило мне несколько удивительных мест работы. Недавно я была в Италии, где проходила курс Монтессори. Это был блестящий опыт. – Внутри у меня все сжимается. Мой рассказ звучит чересчур отрепетированно.
– Ничего себе! – звенит восторженный голосок Пип. – Одна из моих подруг просто без ума от метода Монтессори! У нее подрастают три малыша. Мне стоит вас познакомить.
«Пожалуйста, только не это!» – мысленно молю я. Потом снова широко улыбаюсь. Эта улыбка запрограммирована точно так же, как и моя история, и останется на моих губах, пока я не уйду.
Наконец-то звенит звонок, и, словно стая хорошо выдрессированных собак, все томящиеся в ожидании матери и отцы – а теперь вокруг папаши собрались еще несколько мужчин – дружно поворачиваются к школьной двери. Дети вереницей выходят на улицу вслед за утомленной учительницей. Она выстраивает учеников в ряд и друг за другом отпускает их к своим мамулям. Этим маленьким ножкам явно не терпится затопать в направлении родного дома. Оскара и Ноа нигде не видно.
– А это действительно нулевой класс? – спрашиваю я у Пип.
– Да, – отвечает она, не отрывая глаз от маленькой белокурой девочки в конце ряда.
Они машут друг другу. Нетрудно предположить, что это и есть Лилли. С этими торчащими в разные стороны косичками и милым курносым носиком, начищенными до блеска туфлями и розовой коробкой для завтрака она, несомненно, ангел класса.
– Не вижу близнецов, – недоумеваю я.
– Правда? Их нигде нет, вы правы. – Пип снова пробегает взглядом вверх-вниз по ряду, проверяя, не пропустила ли я их.
Не думаю, что можно ошибиться и не заметить двух живчиков в этом послушном строю.
– Пойду, поговорю с учительницей, – решаю я. И тут же сердце тревожно подскакивает в груди. Неужели теперь я виновата в том, что они сбежали из школы или были похищены в мой первый рабочий день? Оказаться уволенной так рано – это никуда не годится. Решительно никуда.
– Здравствуйте, миссис Калвер, – обращаюсь я к учительнице. – Я жду мальчиков. Близнецов. Оскара и Ноа.
Судя по выражению ее лица, она смутно помнит меня с утреннего знакомства, хотя ее уставший, измотанный детьми мозг, вероятно, вопит о том, что с того момента, как мы обменялись рукопожатиями в ярко украшенном классе, минула тысяча лет.
Миссис Калвер внимательно просматривает шеренгу детей.
– Я же их всех пересчитала! – удивляется она. – Лилли, ты знаешь, куда подевались близнецы?
Учительница поворачивается ко мне, не обращая внимания на то, что говорит Лилли.
– Возможно, они делают водяные бомбочки в туалете для мальчиков.
– Мне кажется, Лилли знает… – Я смотрю на маленькую девочку. Она пытается что-то сказать.
– Выкладывай, Лилли! – рявкает миссис Калвер.
Девочка показывает в сторону одноэтажной школьной пристройки. Я подмигиваю Лилли и с озорством улыбаюсь. Это подарит мне ее симпатию, когда мы наконец-то как следует познакомимся. Я отправляюсь в школу, оставляя миссис Калвер один за другим вручать детей их родителям.
Внутри темно и прохладно, здесь пахнет порошковой краской, школьными обедами и пуканьем. Я бреду по коридору, и от деревянных полов доносится будящий воспоминания аромат. Сквозь стекла в дверях класса я вижу детей постарше, которые все еще собирают свои вещи. Совсем скоро учащиеся потоком хлынут наружу. В конце коридора нахожу дверь с табличкой, гласящей: «Группа продленного дня». Туда только что вошли несколько детей.
– О, мальчики, вы напугали меня до полусмерти, – произношу я, заглядывая в класс.
Учитель, мужчина лет пятидесяти, поднимает взгляд от тетрадок, сваленных у него на столе.
– Я могу вам помочь?
– Я пришла, чтобы забрать Оскара и Ноа. Я – их новая няня. Пойдемте-ка, парни! – зову я. Мне нужно как можно быстрее выместись отсюда. Тут душно, давно не проветривалось, а весь кислород поглотили три сотни прожорливых детей.
Учитель снимает очки.
– Первый раз об этом слышу. Мальчики всегда ходят на продленку. Мать забирает их в шесть.
– Нет, теперь не забирает, – слишком грубо бросаю я, чем моментально настраиваю его против себя. – Послушайте, я – Зои Харпер. Клаудия Морган-Браун представила меня миссис Калвер этим утром, поставив в известность об изменившейся ситуации.
– Требуется заявление установленного образца, – сообщает учитель, помощи у которого явно не допросишься. – Вам нужно зайти к секретарше.
– И где она?
– Ушла домой, – отвечает он. – Но заявление должно быть подписано кем-нибудь из родителей, так что вы все равно не сможете забрать мальчиков сегодня. Без заявления не получится.
– О, бога ради…
«Сохраняй спокойствие», – мысленно приказываю я себе.
– Оскар, Ноа, пожалуйста, не могли бы вы сказать вашему учителю, кто я?
Но мальчики лишь внимательно смотрят на меня. Они уже успели разорвать коробку пластилина и рассыпать его по полу. Можно подумать, этот зануда учитель не желает избавиться от них!
– Ну пожалуйста, – молю я. – Вы не понимаете… Если я не смогу забрать мальчиков, мой первый рабочий день будет выглядеть… м-м-м… не слишком удачным.
Мои руки бессильно свисают по бокам. На самом деле они чешутся ударить старого дурня.
– Мне очень жаль, – упорствует он. – Это не моя проблема. А теперь я должен попросить вас удалиться.
В приступе безрассудства я кидаюсь к мальчикам и хватаю их за руки. Тащу детей, и они, не говоря ни слова, покорно следуют за мной. «Молодцы, парни!» – мысленно хвалю я их за то, что они не поднимают лишнего шума во время нашего бегства. Увы, за моей спиной уже вовсю голосит учитель:
– Остановитесь! Воровка! Похищение!
Я слышу, как он спотыкается о стулья, пускаясь в погоню за нами, но в его возрасте догнать нас просто невозможно. Пока учитель оглушительно зовет своего помощника и звонит, вызывая подмогу, я благополучно смываюсь с Ноа и Оскаром.
Вскоре мы уже направляемся к парку, и мне приходится напомнить себе, что похищать чужих детей не принято.
Разумеется, позже мы смеемся над этим, и Клаудия – полностью на моей стороне.
– Бестолковая секретарша! Я написала ей письмо. Отправила по электронной почте. Попросила довести до сведения коллектива. Даже переговорила с миссис Калвер до того, как вы приступили к работе. Утром вы познакомились с учительницей. Господи! – Клаудия только что вернулась домой с работы. Бросила ключи, сумку и туфли в прихожей. – Кто-нибудь мог решить, что вы похитили детей.
Я и похитила.
– Именно это сказал какой-то противный старик, когда я демонстративно вышла оттуда с детьми, – иронично улыбаюсь в ответ.
– Они тут же позвонили мне. Думаю, нам не стоит обвинять их в том, что они выполняют свою работу.
И Клаудия смеется – запрокинув голову, заливается прекрасным смехом, обнажая белые зубы. У нее очень красивая шея.
Позже, когда мальчики помылись, послушали книжку на ночь и легли в свои кровати, измотанные и счастливые, со свежим мятным дыханием, я прихожу в свою спальню и включаю ноутбук. Спешно печатаю электронное письмо и кликаю, чтобы отправить.
Потом принимаюсь распаковывать оставшиеся вещи. Футболки и топы кладу в один ящик, нижнее белье – в другой, все убираю довольно неряшливо. Размышляю о тягостной задаче снова собирать все это каждый пятничный вечер. Просто смешно. Клаудия хочет, чтобы я уходила на уик-энды, – могу понять, что им хочется побыть в семейном кругу, – но, если честно, не могу позволить себе это. Она вот-вот родит.
Я хватаю свой ноутбук и делаю кое-какие заметки. Когда пишу «дата родов», палец ударяет не по той клавише, и выходит «дата смерти» – die date вместо due date. Грызу сломанный ноготь. В конце концов, с компьютером, все еще лежащим у меня на коленях, я засыпаю прямо в одежде.
* * *Просыпаюсь позже с затекшей шеей. Часы у кровати мерцают, показывая два двадцать ночи. Я разгибаюсь, вытягиваюсь и быстро сбрасываю с себя одежду. Полностью обнаженная, я внимательно смотрю на свое тело в зеркале во весь рост. Что и говорить, кожа да кости. Мои тощие бедра вваливаются, а моему плоскому, почти впалому животу наверняка позавидовали бы многие женщины. Я не могу даже на мгновение представить себя беременной.
6
Расс Гудол оказался худым нервным человеком. Если бы он был собакой, подумала Лоррейн, то только борзой. Даже просто находясь с ним в одной комнате, инспектор Фишер нервничала, а это случалось с ней крайне редко. За эти годы – в особенности недавние – она научилась излучать спокойствие и безмятежность, нарушить которые не мог даже Адам. Ни его подъемы в несусветную рань и десятимильные пробежки, ни то, как он подсчитывал точное количество чернослива и взвешивал мюсли на завтрак, ни его навязчивая идея пить ровно восемь бутылок минеральной воды в день, точно так же, как и обычные тридцать минут медитации (он славился тем, что занимался этим даже на месте преступления), не могли пошатнуть ее крепкий, основательный центр тяжести. Рассу Гудолу, несмотря на его тщедушную фигуру и тонкие ярко-рыжие волосы, удалось поколебать ее спокойствие своей неустойчивой аурой.
– Вы ведь отправляли ей открытку с пожеланием удачи, – твердо стояла на своем Лоррейн. Имя Расс не такое и редкое, но достаточно необычное для того, чтобы Салли-Энн знала двух его обладателей.
– Я уже сказал вам, что не знаю никакую Салли-Энн.
– Вы указаны в качестве ближайшего родственника в медицинских документах, относящихся к ее беременности. Медицинский центр «Уиллоу-Парк» подтвердил, что именно вы – тот самый Рассел Гудол, которого она записала в свою карту. Кроме того, вы – пациент отделения хирургии.
– Они не должны были раскрывать подобную информацию. Это нарушение конфиденциальности.
– Только не в том случае, когда им предъявлено соответствующее предписание суда. – Лоррейн старалась дышать так неглубоко, как только может, чтобы не упасть ненароком в обморок. В комнате нестерпимо воняло – это была тошнотворная смесь запаха тела, прогорклого жира с грязной сковороды, стоявшей на единственной конфорке газовой плиты, и сигаретного дыма. Родители Салли-Энн, должно быть, не пришли в восторг, когда она впервые привела домой этого субъекта. Впрочем, странным образом спальня, в которой обитал Расс, расположенная на верхнем этаже большого студенческого общежития (хотя Гудол заверил, что студентом не является), была невероятно аккуратной. Настолько, что ее нельзя было назвать просто «чистой».
– Не возражаете, если я открою окно? – спросила Лоррейн.
Расс пожал плечами и принялся наблюдать за упорной борьбой детектива с оконной рамой. В конечном счете капризная рама уступила решительным усилиям и скользнула вверх. Лоррейн высунулась наружу и сделала глубокий вдох, втянув в легкие свежий воздух.
– Итак, нам всем станет гораздо проще, если вы признаетесь, что знакомы с Салли-Энн. В таком случае вы сможете помочь, рассказав все, что мне нужно знать. – Она стала всматриваться в мусор, разбросанный по плоской крыше под окном. Неужели Гудол швырял туда всякий хлам?
– Зачем? – спросил он и закурил. Гудол сидел на кровати скованно и прямо, сжав свои тощие и с виду хрупкие ноги в коленях. Его шея и плечи тряслись, заставляя голову дрожать и раскачиваться, будто уродливый потный цветок. – Что случилось?
– Мне очень жаль. – Лоррейн отвернулась от окна. А она-то думала, что Гудол все знает. – Салли-Энн мертва.
– И тут он стал плакать. Даже рыдать. Прямо надрывался. – Лоррейн вгрызлась в булочку с сосиской, пока Адам ковырялся в покупном салате с чечевицей и фасолью с таким видом, будто тот был радиоактивным. Обычно муж готовил все сам. – Как ты можешь есть это дерьмо?
– Наверное, то же самое мне стоит спросить у тебя? – не остался в долгу Адам.
Они остановились у скамейки. Утренняя корочка льда растаяла на солнце, наконец-то выглянувшем из-за туч. Было морозно – слишком холодно для того, чтобы поглощать ланч на улице, – но они хотели побыть на свежем воздухе, на какой-нибудь нейтральной территории, чтобы спокойно обсудить дело. С момента начала расследования прошло двадцать четыре часа, а они нисколько не продвинулись в работе. Вместе с группой специалистов каждый из них несколько раз возвращался на место происшествия, расспрашивал соседей, проводил допросы. Лоррейн все еще улавливала вонь омерзительной комнаты Расса Гудола, исходившую от ворсинок ее пальто. Инспектор подумала, что по дороге домой нужно не забыть купить «Фибриз», средство для удаления запаха.
– Да, так вот, немного успокоившись, Гудол согласился нам помочь. Не сомневаюсь, никто не смог бы так искусно притвориться, изображая реакцию на новости, которые я ему сообщила. Я искренне верю, что он ничего не знал о ее смерти.
Адам вскинул брови, и пластмассовая вилка зависла на полпути к его рту.
– Притворюсь, что не слышал твоего предположения, – заметил муж и вернулся к своему салату.
– Его реакция была по-настоящему неподдельной. Гудол сказал, что был отцом ребенка Салли-Энн, и согласился предоставить образец ДНК.
– Но они не жили вместе. – Слова Адама прозвучали скорее как утверждение, а не как вопрос.
– Нет. Соседи говорят, он часто навещал Салли-Энн. – Лоррейн смахнула крошки с брюк. – По всей видимости, родители Салли-Энн были категорически против их отношений и не знали, что Гудол – отец ребенка их дочери. Поверь мне, Адам, если бы одна из наших девочек привела кого-то вроде него домой, ты бы вышвырнул его вон.
– Ты снова слишком много додумываешь. Дождись результатов ДНК-теста прежде, чем мы приклеим на него ярлык отца. Так или иначе, мы еще не знаем, кто же был настоящей целью нападения. Мать или ребенок.
– Или оба, – подхватила Лоррейн, с аппетитом поглощая остатки ланча. – И с чего бы ему не быть отцом? Именно так Салли-Энн указала в своей медицинской карте.
– Она вычеркнула другое имя, а уже потом вписала в анкету имя Гудола.
– Салли-Энн вычеркнула его? – повторила Лоррейн. – И кто же тут строит предположения?
Адам выбросил пластмассовую коробку с салатом из супермаркета в ближайшую урну. Он не доел свой ланч.
7
– Как твои предродовые занятия? – интересуется Джеймс.
Меня раздражает то, что он потягивает вино.
– Прекрасно. Тебе стоило пойти со мной, – отвечаю я слишком резко и тут же жалею об этом. – Прости. Да и вообще, не бери в голову. Там были лишь два будущих отца.
Большую часть моей беременности Джеймс провел в плавании, и втягивать его в подготовку к родам на столь поздней стадии явно не имело смысла. Это только лишний раз подчеркнуло бы грустный факт: если роды не начнутся в ближайшие несколько дней, он не сможет присутствовать при появлении на свет нашей дочери. Мы решили – или, скорее, я решила это сама, – что, если буду ходить на приемы к врачу и занятия в одиночку, это облегчит ситуацию во всех смыслах. Но не могу сказать, что не представляю себе эту идиллическую картину: Джеймс гладит меня по голове, пока я лежу на спине на своем коврике, с одной подушкой под поясницей и другой – под коленями, или массирует мне плечи, в то время как я практикуюсь в сложной технике дыхания.
– Я ведь ходил с тобой на первый прием. Что ты еще от меня хочешь? – бросает он с кривой улыбкой, той самой, что вздергивает одну часть его рта, добавляет морщинки вокруг его глаз и заставляет меня хихикать в ответ.
– Это было очень великодушно с твоей стороны. – Прекрасно помню, как шествовала в кабинет врача, гордо зажав в руке пластмассовую палочку с голубой линией, подтверждавшей мое долгожданное положение, – начало нашей новой жизни. – Хотя ты ведь от этого не развалился, не так ли? Тебе точно не составило труда немного посидеть там.
Мне стоит остановиться прямо сейчас, до того, как я успею расстроиться. Я не должна допускать до сознания мысль о том, что проделала все это в одиночку. Я знала, на что шла, когда выходила замуж за Джеймса, – серьезная военно-морская служба и двое маленьких мальчиков. Мгновенно созданная семья, мгновенное изменение образа жизни.
– Попробовал бы ты сам поносить это! – Я обнимаю свой живот.
– Когда мы шли от врача, я нес твою медицинскую карту, – напоминает Джеймс, но тут же спохватывается, осознавая, что его шутки зашли слишком далеко. – Почему бы тебе сейчас, пока мальчики чем-то заняты, не показать мне, какие странные позы ты выучила сегодня на йоге?
Муж подмигивает мне, и я понимаю, на что он намекает.
– Джеймс! – громко возмущаюсь я. – Зои – наверху, и близнецы могут войти в любой момент.
– Разве от этого будет какой-то вред, если я, знаешь ли, просто наклоню тебя… – Он легонько берет меня за талию – или, скорее, за то место, где раньше была талия, – и ведет к кухонной столешнице. Джеймс наклоняет меня вперед, так, что мне приходится упереться ладонями в деревянную поверхность. Остановившись сзади, он кладет руки мне на бедра, а потом начинает бессовестно шарить у меня под платьем. Это так приятно…
– А ну-ка, перестань, – хихикаю я и колочу Джеймса, пытаясь смахнуть с себя его руки. – Сюда в любую минуту кто-нибудь войдет.
– Я мог бы всего лишь…
Я слышу, как он расстегивает молнию.
– Всего лишь… вот так. Много времени не потребуется.
Я знаю, что в этом он прав. Целая вечность прошла с тех пор, как мы были вместе. Я поворачиваюсь и впиваюсь в его губы глубоким поцелуем. Мой живот теперь зажат между нами, и кажется странным, что он разделяет нас в столь интимный момент. Я снова отворачиваюсь и наклоняюсь вперед, заставляя живот свеситься.
– Тогда быстро, – бросаю я, молясь, чтобы все обошлось, чтобы одним глупым поступком не перечеркнулось все, чего я так хотела.