Наблюдая за гончаром, или Жизнь полна подарков

Второй слева я, Рустам.

В то время во флоте срочная служба была пять лет. Я со службы писал письма в родной цех, рассказывал о своём житье-бытье в армии. Евсей Аронович на пятиминутках перед началом рабочего дня зачитывал мои письма всему коллективу. Почему я им писал? Видимо, потому, что цех стал моим родным домом, таким, какого у меня не было раньше. И всю мою службу во флоте я не терял связи со своим трудовым коллективом.

После окончания учебного отряда меня сначала направили на эсминец «Статный», но вскоре отозвали обратно на «Вихрь», корабль, приписанный к учебному отряду, где я начинал свою службу. Причиной тому было следующее. Пока был в учебном отряде, я как специалист-электрик помогал офицерам делать учебные пособия для политзанятий. В частности, я делал огромный макет карты Советского Союза с обозначением лампочками городов и регионов, где были расположены значимые промышленные объекты. Например, в Новокузнецке шахты обозначались лампочками одного цвета, а электромашиностроительные заводы – лампочками другого.

Пригодился мой опыт работы в цехе контрольно-измерительных приборов. Это и определило характер моей службы.

Вышедшая из тюрьмы мама снова в банковской сфере пригодилась. Теперь уже в Сталинабаде. Эту фотографию она мне морячку на Балтику прислала.

Мне вообще служба нравилась. Советский Союз хорошо кормил своих военных моряков. Во всяком случае, так показалось мне. У нас на корабле практически всегда в свободном доступе стояли бочки с квашеной капустой, с солёными огурцами и помидорами. Жизнь стала сытной и свободной! Рай да и только! К тому же за время службы мне удалось закончить экстерном девятый и десятый классы вечерней школы и получить аттестат зрелости.

Прослужил я не все пять лет, а только три с половиной. А потом в Сталинабаде заболела моя мама, и в часть пришло письмо из какой-то военной инспекции с распоряжением демобилизовать меня, так как я был единственным кормильцем. В общем-то я немного не дослужил до полного срока, если учесть, что как раз в то время срок службы в морфлоте сократили с пяти до четырёх лет.

Демобилизовавшись, я сразу отправился в Таджикистан, в Гиссарский район, где жили моя мама и сестрёнка.

Маму, несмотря на её недавнее уголовное прошлое, на работе ценили. Здесь она на курсах повышения квалификации при министерстве финансов, староста группы. 1953 г.

Побыл я у них очень недолго и вернулся в Чирчик. Оставаться в Гиссаре мне не было смысла, а в Чирчике была какая-то перспектива. На родном заводе я, возможно, получу со временем квартиру и смогу перевезти к себе маму с сестрёнкой.

Пришёл я в свой родной цех на химкомбинате и рассказал Соколовскому о нашей семейной ситуации. Евсей Аронович выслушал меня и пошёл по инстанциям. Был в завкоме, был в парткоме и даже до директора комбината дошёл. Директором тогда был Леонид Аркадьевич Костандов, который через десять лет станет министром химической промышленности СССР и пробудет в этой должности целых пятнадцать лет, пока его не назначат заместителем председателя Совета министров СССР.

Старания Соколовского не пропали даром – мне почти сразу дали квартиру, точнее, отдельную комнату в заводском общежитии по улице Менделеева. Эта улица начиналась прямо от площади, где были заводоуправление и центральная проходная. А напротив общежития располагалась пожарная часть комбината.

Я вызвал маму с Вилиёй, и уже через два месяца они переехали ко мне. Комната была большая и рядом с кухней общежития. Это было удобно и даже создавало ощущение, что у нас была настоящая квартира со своей кухней. Прожили мы там довольно долго.

Моя сестрёнка Вилия.

В те времена это было очень непростым делом, чтобы целую комнату дали одному рабочему в распоряжение. Но на заводе меня помнили и хорошо относились.

Так мы стали жителями Чирчика, вся семья. Я поступил на вечернее отделение Чирчикского химико-технологическолго техникума. Поскольку у меня теперь был аттестат о среднем образовании, срок обучения у меня был сокращённый – два года.

И ещё одно знаменательное событие произошло в это время в моей жизни – я познакомился с Венерой, моей будущей женой.

Ещё когда я работал на первом участке КИП аммиачного производства, в мои обязанности входило проведение обслуживания и мелкого ремонта приборов в лаборатории «Дели». Эта лаборатория занимала отдельное, довольно большое помещение и осуществляла контроль степени очистки конвектированного газа от вредных составляющих – СО₂, то есть углекислого газа, и СО, или, как его называют в быту, угарного газа. Пусть простятся мне некоторые технические подробности – это немногое из того, что я помню хорошо, поэтому они мне помогают вспоминать и другие подробности моей жизни.

Однажды я пришёл по каким-то делам в эту лабораторию, а там группа практиканток из техникума проходит инструктаж. И одна из практиканток мне сразу приглянулась. Это была Венера.

Мы с Венерой через 55 лет после первой встречи. С нами жена нашего сына Маргарита и наша младшая внучка Алия.

8

Зажили мы не хуже других. Я днём работаю, вечером учусь.

Моя сестрёнка Вилия тоже поступила на работу на электрохимкомбинат. Её определили на спецобъект – так в просторечии называли одно из секретных производств нашего комбината – натриево-калийное производство, которое выпускало продукцию для Военно-морского флота и для других нужд. Вилию стали называть Валентиной, и больше она никогда своего настоящего имени не вспоминала, а большинство её знакомых потом и не знали этого имени.

Только мама оставалась сидеть дома. Но просто так сидеть дома она не могла, не такой у неё был характер. Когда мы немного обжились в Чирчике, мама попросила меня купить ей швейную машинку. Она стала шить женские платья, сначала знакомым на заказ, а потом и на рынке стала продавать.

Я работал, как и до армии, в цехе КИПиА. Только уже не на участках в разных цехах, а в центральном КИПе. Тогда в КИПе только-только была создана новая структура – группа автоматики. В группе было семь или восемь человек и среди них только что приехавшие из Москвы Ефанкин и Тюликов. Они там закончили ВУЗ по какой-то ускоренной программе. В те времена очень не хватало инженерно-технических работников, и часто их готовили по ускоренной программе.

Группа автоматики – это была лаборатория по разработке новых контрольно-измерительных приборов для технологических процессов, которые использовались на нашем комбинате. Соколовский перевёл меня в эту группу, и стал я работать с этими корифеями.

Люди в группе автоматики были большими энтузиастами, которые горели своим делом. Мне было очень интересно, и даже после работы я в мыслях моих оставался с теми задачами, которыми был наполнен трудовой день. Мне могут не поверить, но я с нетерпением ждал нового рабочего дня, чтобы снова погрузиться в творческую работу.

Этот период в моей биографии был очень плодотворным. По специфике нашей работы нам сначала нужно было изучить сам технологический процесс производства аммиака, селитры, карбамида, азотной кислоты и других продуктов. Мы вместе с технологами находили участки в производственной линии, куда необходимо было придумать и поставить прибор для наблюдения за параметрами процесса. Думаю, первоначальные инженерные знания и склонность к инженерной работе у меня зародились там, в группе автоматики цеха КИПиА.

И позже, когда я решил уволиться, чтобы учиться в институте, ребята из нашей группы недоумевали, как я могу оставить такую интересную работу.

Одновременно шла другая, личная, жизнь. Мы с Венерой продолжали встречаться. Она уже окончила техникум и работала лаборантом на нашем же химкомбинате. Я познакомился с её родителями и часто бывал у них в гостях. Познакомил я Венеру и со своей мамой.

Я окончил техникум по специальности «техник-электрик по эксплуатации и ремонту оборудования электроустановок», и на работе меня немного повысили – я стал старшим прибористом. Немного прибавилась и зарплата. Я продолжал заниматься любимым делом – автоматизацией производственных процессов, и всё у меня было хорошо.

Но человеку всегда чего-то не хватает, и загорелось мне поступить в политехнический институт. На энергетический факультет, конечно.

Но на вечернее отделение я не мог поступить, потому что в то время в Чирчике его ещё не было. Надо было учиться в Ташкенте, на дневном отделении, но тогда я не мог совмещать учёбу и любимую работу. Передо мной был трудный выбор.

А ещё ведь и лишиться заработка было страшно. Я, правда, не был уже единственным кормильцем в семье – сестрёнка работала, да и мама шитьём подрабатывала.

Всё это хорошо, ну а сам-то я как пять лет буду жить, на что? Конечно, я буду подрабатывать в свободное от учёбы время, но всегда ли это получится, и будет ли мне этого хватать?

Решил поговорить с мамой. Она выслушала меня, помолчала минуту-другую, и вдруг глаза её заблестели:

– Ну давай, поступай! Мой сын будет инженером! Такого в нашем роду ещё не было.

Оставалось ещё решить этот вопрос на работе. Я зашёл к начальнику цеха Соколовскому и рассказал о своих планах. Он расстроился:

– Да я ведь наметил назначить тебя техноруком при первой возможности!

Технорук, или технический руководитель, это по сути заместитель начальника цеха. Я был приятно удивлён его планами, и он это заметил:

– Так что давай, иди, работай, Рустамчик!

Я повернулся и пошёл. Когда я дошёл до двери, он окликнул меня:

– Если не передумаешь, зайди ко мне через два дня, ещё поговорим.

Когда я пришёл через два дня, Евсей Аронович спросил, не передумал ли я. Я ответил, что нет.

Он помолчал:

– А я ведь не просто так хотел тебя сделать техноруком. Мне скоро на пенсию, хотел тебя готовить на своё место… Ну, иди, подумай ещё, и если не передумаешь, тогда иди прямо в партком.

Вот так раньше у нас увольняться надо было – через партком, хотя никаким членом партии я тогда не был.

Я пошёл в партком. Тогда секретарём парткома химкомбината был Саттар Гафурович Якубов, с которым мы хорошо были знакомы. Раньше он работал в 20-м цехе, и нам часто доводилось общаться по производственным вопросам. Саттар Гафурович был намного старше меня. Когда я вошёл к нему, он предложил мне сесть и, не дожидаясь, пока я открою рот, сказал:

– Я знаю, зачем ты пришёл. Отговаривать тебя не буду, знаю, что бесполезно. Иди, Рустам, учись, ты правильное решение принял.

Итак, всё решено! Это был довольно крутой поворот в моей судьбе, и отважиться на него мне было непросто. Уйти с работы, которая кормила всю семью, на целых пять лет! А ещё ведь смогу ли я там учиться? С моим-то багажом, ведь в настоящей средней школе я учился всего до четвёртого класса. Потом в детдоме чему-то учился, но всего полгода, потом в ремесленном училище чему-то учился, но там программы для пятого и шестого класса не было. Потом седьмой и восьмой классы в вечерней школе, когда уже работал на заводе. Потом в армии девятый и десятый классы в вечерней школе экстерном. Да, с такими «университетами» только в институт поступать.

Конечно, в тех условиях, которые выпали мне, любой нормальный человек так бы и ограничился четырьмя классами, ну, в лучшем случае, семью. Это надо было очень сильно хотеть учиться, чтобы замахнуться на институт. Я очень хотел, хотя и боялся – смогу ли я освоить институтские премудрости.

Я, правда, совсем недавно ещё и техникум окончил, но вечерний тоже, без отрыва от производства. Чего греха таить, в вечернем образовании совсем другие требования, чем в дневном. Будь то школа, техникум или даже институт. А я замахнулся на дневной институт.

9

Венера тоже загорелась идеей получить высшее образование, и летом 1957 года мы с ней подали документы для поступления в Среднеазиатский политехнический институт в Ташкенте. Венера поступала на химфак, а я на энергофак.

Бывает в жизни везение, когда что задумывается, то и исполняется. Но не всегда и не у всех. Мне повезло, меня приняли, а Венеру нет, хотя она набрала на экзаменах больше баллов, чем я. Мне помогли мои служба на флоте и производственный стаж.

Я получил место в общежитии, где мне предстояло прожить целых пять лет. Венера осталась работать на заводе, но она тоже серьёзно была настроена на учёбу и, потерпевши неудачу в Ташкенте, на следующий год поехала поступать в Казанский университет.

Что я чувствовал, поступив в институт? С одной стороны, счастье и гордость – да, в нашем роду никого не было с высшим образованием, я буду первым. А с другой стороны, тревога была – на что жить, учась в дневном институте? Что ж, буду подрабатывать вечерами. Но ещё больше страшила мысль – смогу ли я учиться?

Но отступать мне было некуда. Я не мог с позором вернуться в Чирчик, где столько людей в меня верили и на меня надеялись. И я стал усиленно грызть гранит науки. Это, конечно, избитая фраза, но она как нельзя лучше отражает моё тогдашнее состояние.

Студент.

Из двадцати пяти человек в нашей группе двадцать три человека были сразу после школы, и даже не просто после школы – они были золотыми медалистами. И только я и Женя Максимов были из другой колоды. Можно сказать, мы случайно попали в такой именитый по тем временам ВУЗ – СазПИ готовил инженерные кадры для всех пяти среднеазиатских республик – Узбекистана, Казахстана, Киргизии, Туркмении и Таджикистана.

И действительно, учиться в институте нам с Женей было ой как непросто! Чего стоили только высшая математика и теоретические основы электричества! После первой сессии Женю всё-таки отчислили, и я остался один среди золотых медалистов.

Среди медалистов был один, Гайрат Кадыров, будущий Председатель Совета министров Узбекистана, с которым удивительный гончар, лепящий наши судьбы, тоже свёл нас на всю жизнь. Через много лет мы и с ним стали соседями по посёлку коттеджей для руководящего состава города Чирчика!

Он тогда был первым секретарём чирчикского горкома партии, то есть первым человеком города в иерархии тех времён. И даже когда его назначили Предсовмином Узбекистана, он ещё долго не хотел уезжать из Чирчика и ездил на работу за тридцать километров.

Это просто невероятно, как столько разных людей, встречавшихся мне на жизненном пути в разные годы моей юности, стали моими соседями в конце концов!

И как она нас разбросала потом, тоже невероятно. Кто бы мне сказал в то время, о котором я сейчас пишу, что шестеро из семи моих внуков будут жить в других странах, далёких от бывшего СССР! И только с Гайратом мы теперь живём поблизости друг от друга – в Москве – и регулярно встречаемся и выпиваем при встрече с удовольствием.

Будучи председателем Совмина, Гайрат мне очень помог однажды. Моему сыну, живущему уже в Москве, срочно была необходима операция на глазах. А Святослав Фёдоров тогда только начал делать такие операции, и очередь к нему была на несколько лет вперёд. Это был единственный случай, когда я попросил Гайрата о чём-то. Гайрат позвонил министру здравоохранения СССР, и через несколько дней глаза моего сына были прооперированы.

На лекциях мои молодые однокурсники всё ловили на лету, а я почти ничего не понимал! У меня оставались серьёзные пробелы в среднем образовании – не зря я беспокоился.

Нет, не всё, конечно, и молодые однокурсники-медалисты ловили на лету. Частенько и они бывали в недоумении. Профессор Дмитрий Сергеевич Топорнин, старый петербуржец дореволюционной учёной закалки, читал математику всему курсу нашего факультета. Когда профессор говорил об очень сложных вещах, например, о теории поля или о дивергенции, вся аудитория погружалась в уныние. Лектор спрашивал нас время от времени:

– Понятно?

И в ответ на глубокое молчание аудитории говорил:

– Ну, хорошо, если не поняли, просмотрите мои лекции и мои учебники и поймёте.

Да и другие предметы, особенно ТОЭ – теоретические основы электричества были очень трудны не только для меня. По ТОЭ редко кому удавалось сдать экзамен с первого раза. Да что там экзамен – чтобы получить хотя бы зачёт, то есть допуск до экзамена, некоторые приходили по 17 раз!

Учёба для меня была огромным напряжением, и это в конце концов сказалось на моём здоровье. В конце первого курса я заболел и пошёл к врачу. Врач направил меня на обследование, и оказалось, что у меня нулевая кислотность желудочного сока – видимо, последствие моих стараний в учёбе, психологического и нервного перенапряжения.

Одним из назначенных врачом лекарств была слабая соляная кислота НCl. Я был дисциплинированным больным и добросовестно выполнял предписание врача – пил эту кислоту. Только годы спустя я понял, почему так рано потерял зубы – к 35—40 годам у меня их просто не осталось.

Я специально описал этот случай, чтобы те, кто будет читать эти строки, знали, какая медицина была в те времена.

В общем, первый курс для меня был кошмаром. О том, чтобы работать в свободное от учёбы время, не было и речи. Свободного от учёбы времени просто не было!

И тем не менее в конце первого курса я уже начал понемногу подрабатывать. Это были в основном разовые работы по разгрузке железнодорожных вагонов. И что хорошо, этого не надо было специально искать – частенько в общежитии появлялся человек, который приглашал нас поработать на товарной железнодорожной станции. За работу платили сразу же на месте наличными, и это было очень удобно.

Нельзя сказать, что эти заработки были систематическими или даже частыми, но бывали, к счастью.

На втором курсе мне было уже полегче, и я уже смог устроиться истопником на электроламповый завод, который находился недалеко от нашего общежития. Обязанности мои были не хитрые – нужно было прийти на работу в пять часов утра и затопить двенадцать голландок. Голландки – это печи такие были для обогрева помещений. Работа истопником увеличивала мою стипендию почти в четыре раза, и можно было вздохнуть с облегчением – жизнь удалась. К сожалению, эта работа моя продолжалась недолго.

Я потихоньку входил в русло нормальной учёбы. Хотя знания мои по-прежнему не позволяли мне свободно себя чувствовать и здоровье моё пошатнулось. А ещё и психологическое давление – мама и Вилия были не очень обеспечены.

Молодость – лучшая пора жизни, хотя можно и поспорить с этим.

Освоившись с учёбой, я стал осваивать для себя город Ташкент. Мне было интересно узнавать новый огромный город. Таких больших городов я раньше не видел. Но чувствовал я себя уютно в любом уголке города – узбекский язык в силу особенностей моей ранней биографии был почти родным моим языком.

Старый Ташкент.

Учебная нагрузка у нас была очень большой – четыре пары, то есть четыре раза по полтора часа. Это полный восьмичасовой рабочий день, если прибавить перерывы между парами. А восемь часов умственной нагрузки – это гораздо тяжелее, чем восемь часов любой работы, уж поверьте, мне есть с чем сравнивать. А ещё даже и в восьмичасовой рабочий день мы не укладывались, если с лабораторными работами. Тогда бывало три пары лекций и две пары лабораторной работы или даже больше – лабораторная работа может затянуться. Часами приходилось собирать различные схемы из электродвигателей, генераторов, другого электрооборудования, регулировать процессы в готовых сетях, а затем делать расчёты для получения нужных параметров, и потом ещё и защищать свою работу перед преподавателем. Эти практические работы, конечно, очень помогали понять те теоретические вещи, о которых нам рассказывали на лекциях. А мне на лабораторных работах было и полегче, чем на лекциях, – все эти железки я уже раньше успел руками пощупать, когда работал на заводе.

10

Лекции по химии мы слушали не у себя, а в здании химического факультета. Химфак тогда находился в центре Ташкента, рядом с театром оперы и балета. Перед театром был фонтан, а после фонтана проходила улица Кирова. На этой улице был кинотеатр «Искра» и рядом с ним пельменная. Вот, наконец, я добрался до цели, до пельменной!

Эта пельменная оказалась находкой для меня, я её посещал каждый день все пять лет учёбы, а иногда и дважды в день. Почему? Там проходило много народа, и пельмени всегда были горячие и свежие. Но не это главное. Главное, что там совершенно бесплатно в стаканах выставлялся бульон из-под пельменей, горячий и даже немного с жирком. Купив одну порцию пельменей (двенадцать штук), ты мог взять два-три – да сколько угодно стаканов бульона. И хлеб в те хрущёвские времена во всех столовых был бесплатный.

И что приятно – общежитие наше на улице Пролетарской было совсем недалеко от этой пельменной, которая мне и до сих пор кажется самым лучшим предприятием общественного питания в моей жизни. Хотя в последние годы судьба моя удивительная позволила мне побывать в лучших ресторанах Нью-Йорка, Лондона, Парижа, Гонконга и Пекина. Точнее, это дочь моя позволила, а не судьба.

Так что мне удалось пожить при коммунизме. С бесплатным бульоном и хлебом.

Но надо сказать, что студенческая жизнь не состояла лишь из одной учёбы, разгрузки вагонов и веселого вечера в общежитии после посещения любимой пельменной.

Часть сентября, октябрь, ноябрь, а иногда и часть декабря уходили на сбор хлопка. Все учебные заведения республики, в том числе старшие классы школ, в это время вывозили в колхозы. Мы там жили, работали и даже отдыхали. С нами на грядках были наши преподаватели, доценты и даже профессора. Они, правда, хлопок не собирали, но организовывали нашу работу и наш быт.

Может показаться, что я рисую довольно грустную картину своей жизни. Нет, ни в коем случае. Для нас это была обычная жизнь, ведь другой-то мы не знали. Это были очень весёлые и счастливые годы, так я теперь вспоминаю. Может быть, потому, что мы тогда молодые были и в любых условиях находили повод для радости и веселья.

В первый год моего студенчества меня на хлопке назначили завхозом, может быть, из-за того, что я был по возрасту старше других студентов. Я отвечал за продукты для моих товарищей. Что-то мы получали в колхозе, а за чем-то ездили с бригадиром колхоза на базар. Завтрак обычно состоял из чая и хлеба с маслом, но бывали у нас иногда и сыр, и колбаса.

Моя сестрёнка Вилия взвешивает собранный ею хлопок.

В 1958 году я благополучно закончил первый курс, хоть и стоило мне это невероятных усилий. Дальше учиться мне было несравненно легче – я вписался в учебный процесс. А на старших курсах мне уже было даже легче учиться, чем моим медалистам-однокурсникам. Пошла специализация, а я в отличие от моих товарищей уже много знал из собственного рабочего опыта.

Летом после окончания учебного года нас отправили на целину, и мы там проработали до самого сентября. Надо, наверное, современным людям объяснить, что это такое – целина.

В то время СССР решил осваивать нетронутые степные просторы Казахстана, Оренбургской области и других областей России. Запахивали и засевали пшеницей огромные просторы размером едва ли не больше всех европейских стран вместе взятых.

На целине я проработал весь хлебоуборочный сезон помощником комбайнёра. Комбайнёром у меня, кстати, тоже был не местный, и даже совсем издалека – румын. Он почти не знал русского языка, а я совсем не знал румынского, но ничего, как-то работали. Моя работа была довольно примитивной – ножи, которые срезали колосья, часто забивались стеблями. Комбайнёр останавливал свою машину, и я очищал режущий механизм.

Когда мы косили далеко от полевого стана, обед нам привозили на грузовой машине прямо к комбайну. Обед очень хороший был – на первое, как правило, борщ, густой и жирный, что-то с мясом на второе, и на третье компот обязательно. В колхозе почти каждый день резали барана или бычка – мясо на обед было самое свежее. Роскошный был обед! Как говорит одна из моих внучек Амина, выходя из-за стола: «Всё было вкусно, приятно и полезно!»