Наблюдая за гончаром, или Жизнь полна подарков

Вабкент находился всего лишь в 12 километрах от Шафиркана. Это был очень древний город, гораздо старше Москвы. Когда-то Вабкент имел очень высокий статус, в нём даже был собственный монетный двор. До сих пор в Вабкенте стоит красивейший минарет высотой почти в сорок метров, ровесник Москвы. И по сей день это самый высокий минарет в Бухарской области.

Вабкентский минарет.

Но к тому времени, когда мы приехали в Вабкент, это уже не был величественный город, это был неказистый посёлок. Обычный, такой же, в каких мы жили до того.

Нас поселили на центральной улице, метрах в семидесяти от знаменитого минарета, но дом наш был старой глинобитной развалюхой.

Здесь, в Вабкенте, у меня появилась своя постоянная обязанность – сбор дров. У матери отпала забота о дровах. Заготавливать дрова там – это совсем не то же самое, что в России. Не то, что леса – деревьев почти не было. Дровами у нас были сухие ветки, сучья тала, который рос по берегам Зарафшана. Где-то я нашёл колесо на оси, несколько деревяшек и соорудил тачку. Эта тачка очень помогала мне при сборе дров. За одну поездку я мог собрать и привезти достаточное количество дров, чтобы нам приготовить пищу и чай и обогреть комнату. Глинобитные дома хорошо держали температуру – зимой было не очень холодно, а летом прохладно.

Так жило большинство тогдашних мальчишек – у нас даже какие-то коммерческие сделки были в ходу по приобретению колеса для тачки или чего-то другого. И эту ситуацию понимали и оценивали все, в том числе наши учителя, ведь они жили рядом с нами. Если на уроке кто-то не мог ответить на вопрос, ему не ставили двойку, а поднимали другого ученика, второго, третьего, пока не получится полный ответ на заданный вопрос. И всем нам становился ясен ответ, все получали какие-то знания.

Помню, я частенько не мог сразу ответить на вопрос учителя. Делать дома уроки – такого понятия у меня не существовало.

Дом, в котором мы жили, был старый, глинобитный, как я уже сказал, хотя и в центре посёлка. Нас мучила малярия. В километре от посёлка протекала та же река, что была и в Каракуле – Зарафшан. По весне река разливалась. А когда возвращалась в своё русло, по берегам оставались заводи и болота, кишащие комарами.

В этих болотцах ловили рыбу. Прямо руками. Садились на дно по пояс в воде, раздвигали ноги и продвигались к берегу. Руками между ног вылавливали рыбу. Пойманную рыбу либо выбрасывали на берег, либо – если рыба большая – выходили на берег и насаживали на кукан.

Очень неприятными были комары, которые нас нещадно кусали. Я постоянно болел малярией. Эта болезнь в той местности была очень коварной. Температура тела повышалась до 40 градусов и выше, а потом вдруг падала, и начинался озноб. Так колотило от холода, что даже два-три одеяла вместе с тёплой одеждой не помогали. Лечили нас акрихином и хиной – очень горькие лекарства были.

Я ходил в школу, мама работала, Вилия оставалась дома одна. Однажды её укусил скорпион. Ей было очень больно, она кричала, плакала, но никого из взрослых рядом с ней не оказалось.

В Вабкенте мы прожили года полтора или два. Шёл последний, четвёртый, год войны. Мама иногда читала нам письма отца с фронта. Чем-то особенным нам это не казалось, это была обычная жизнь, к которой мы привыкли.

Как-то утром я шёл с бидоном за молоком по направлению к минарету. Недалеко от минарета меня догнал взрослый мужчина, потом оказалось, что это был начальник милиции. Он мне сказал, чтобы я бежал за ним. Когда мы добежали до минарета, он крикнул хозяину чайханы, находящейся под минаретом, чтобы тот принёс лестницу. Когда принесли лестницу и приставили к проёму (дверце) минарета, мы с чайханщиком стали подниматься по винтовой лестнице в теле минарета наверх. Перед этим нам вручили молоток с гвоздями и красное знамя с древком, которое мы прибили на самом верху рядом с гнездом аиста.

Это было 9 мая 1945 года.

4

Все ждали возвращения отцов с войны, но мы так и не успели дождаться – маму снова перевели на новую работу. Теперь уже даже не в Бухарской области, а в Самаркандской – поближе к Ташкенту. Ей там предложили возглавить отделение сельхозбанка в Акдарьинском районе.

Нам предстояло новое переселение. Почему-то детали этого переезда я не помню, хотя я повзрослел уже на два года.

Район получил название по названию реки Акдарья, что в переводе на русский язык означает Белая река. А главный посёлок района носил название Лаиш. Происхождение названия таково: лай по-узбекски – это грязь, а иш – это команда ослу, чтобы остановился.

Приехали мы на место, и поселили нас в здании, где находились и госбанк, и сельхозбанк, так же, как когда-то в Каракуле. Квартира здесь была получше, но туалет всё равно только во дворе.

Это был центр Лайиша, метрах в 100 от нас был базар и всё остальное. А вот школа была на окраине посёлка, рядом с пожарным депо. К этой, уже третьей на моём счету, школе, я привыкал гораздо труднее, чем к предыдущей. В чужом классе я чувствовал себя неуютно, к тому же в детстве я был очень стеснительным.

Далеко не сразу, но появился в новой школе у меня друг Гриша. Он был гораздо выше меня и старше. По национальности он был еврей. Жили они в пожарном депо, и я стал часто бывать у них. И Гриша часто бывал у нас. Мама его была уже пожилой женщиной, а его старшая сестра, как я позже понял, работала в органах госбезопасности, учреждение это находилось рядом с пожарным депо.

Там, в Акдарьинском районе, мы прожили тоже недолго – до 1946 года. Наверное, поэтому я мало что помню из этого периода своей жизни. Почти ничего не сохранилось в моей памяти. Помню, как стали возвращаться фронтовики.

Те, кому повезло вернуться, возвращались не с пустыми руками, а с трофеями. Не все, конечно, только офицеры. Появились даже немецкие и американские мотоциклы. Такое могли привезти уже только высшие офицеры – полковники, наверное, не ниже. Мы, мальчишки, с интересом окружали эти чудеса техники, рассматривали их и с испугом отскакивали, едва мотоцикл трогался с места. Эти мотоциклы нам казались чем-то невероятным.

Война давно закончилась, фронтовики всё возвращались и возвращались, а нашего папы всё не было. Я видел, как встречают каждый день фронтовиков их жёны и дети, и мне было очень грустно.

Но наконец-то и наш папа приехал! Он был в гимнастёрке и в пилотке с вещмешком за плечами. На гимнастёрке его сверкали медали, но трофеев он не привёз.

Отец стал искать работу. В Лайише ничего подходящего не нашёл и поехал в Самарканд. Поехал, да так и остался там – нашёл себе другую жену.

Мой друг Гриша частенько приходил к нам. Однажды, когда он был у нас, в комнату зашёл незнакомый мужчина и, не сказав ни слова, поставил у двери полмешка муки и две поллитровые бутылки подсолнечного масла. Поставил и ушёл.

Вскоре маму вызвали к следователю прокуратуры по поводу получения ею взятки. Гриша, видимо, рассказал дома о подарках, которые неожиданно свалились на нас, а его сестра проявила бдительность.

Маму всё чаще и чаще вызывали к следователю и вскоре арестовали. Мы с сестрёнкой остались одни. Я учился в четвёртом классе и не знал ещё, что моё школьное образование и закончится этими неоконченными четырьмя классами.

Не помню, кто и как сообщил плохую новость отцу, который жил в Самарканде. Отец приехал и забрал нас к себе.

И стали мы жить в Самарканде с отцом и мачехой. Но недолго мы с ними пожили – отец вдруг заболел, и его положили в больницу. Я узнал, что у него язва желудка.

Через много лет, когда мне будет столько же лет, сколько было тогда моему отцу, мне врачи поставят такой же диагноз. Но нам совместными усилиями врачей и моими, удалось подавить эту болезнь, а вот отцу моему – нет, он мучился этим недугом до конца своей не очень долгой жизни.

Отец долго лежал в больнице, видимо, язва его была в запущенной стадии.

Спасибо мачехе, что мы не оказались на улице. Вилию она сдала в детский дом в Самарканде. Повезло Вилие. Наверное, потому, что её звали по первым буквам Владимира Ильича Ленина. А мне не повезло – меня в детдом не взяли. Сказали, что взрослый уже. Действительно, уже в четвёртом классе учусь – самому пора о себе заботиться. Порасспросили меня в детдоме и, узнав, что я родился в Каракуле, сказали, чтобы я ехал к себе в Каракуль, в тамошний детдом.

И я сел на поезд и поехал в Каракуль, естественно, без билета – денег ведь у меня не было. Поэтому я ехал в тамбуре. Мы уже проехали полпути, я всё стоял в тамбуре и, устав стоять, не успел убежать, когда в тамбур вышел проводник. До сих пор помню его широкое мясистое лицо. В руках у него были смотанные вместе жёлтый и красный флажки на коротеньких толстых древках. Я хотел убежать в соседний вагон, но не успел открыть дверь, как он ударил меня этими флажками по голове. Я на мгновение потерял сознание, а он тем временем схватил меня за шиворот и, продолжая наносить удары, потащил меня к наружной двери.

Хорошо, что поезд в это время шёл в горку, поэтому медленно. Ударив меня в последний раз, он вышвырнул меня наружу, и я упал на острую щебёнку, которой был усыпан железнодорожный путь. Падая, я здорово поранил лицо и руки. И ещё потом у меня долго болело левое плечо. Но не мог я оставаться здесь в пустыне на полпути к заветной цели, и, превозмогая боль, я вскочил на ноги и, пробежав немного, уцепился за поручни последнего вагона с трудом преодолевающего подъём поезда.

Я стоял на ступеньках, держался за поручни и пытался открыть дверь, но она оказалась закрытой на ключ. Что делать? И тут я увидел, что на крыше поезда тоже едут люди. Там ехали такие же ребята, как и я, и даже девчонка одна. Забравшись на крышу, я увидел, что там ехало народу едва ли не больше, чем в вагонах. Кроме беспризорников, вроде меня, были там и взрослые. И взрослые, и подростки были одной профессии – майданники, как их тогда называли, то есть вокзальные и поездные воры и воришки, пока только овладевавшие этим ремеслом.

5

Так, не слезая с крыши, я благополучно добрался до родной станции Каракуль, а там, уже не помню как, добрался до райцентра и до детдома.

Меня вспомнили, мы же здесь не так давно жили. Особенно хорошо ко мне отнеслась старшая воспитательница, помнившая не только моих родителей, но и бабушку и дедушку. Меня обо всём расспросили и посочувствовали. Я рассказал, что моя сестрёнка находится в детдоме в Самарканде, и просил, чтобы её тоже сюда забрали, поближе ко мне. Они обещали.

Я осваивался в новой для себя детдомовской жизни, в новых порядках и правилах. Быстро узнал, что главный тут порядок – не официальный, а другой. Этот порядок был заимствован из криминальной, лагерной жизни. И это неудивительно, ведь в детприёмники собирали детей, выловленных на базарах или в «малинах», и распределяли их потом по детским домам. Эти дети и устанавливали здесь свои порядки. Они имели абсолютное превосходство над детьми, подобными мне. Пришлось провести немало жесточайших драк, большинство из которых я проиграл, но в конце концов блатные приняли меня за своего, за равного.

О моём детдомовском периоде можно ещё написать, и память моя потухающая готова напрячься, но не хочется.

Как-то старшая воспитательница сказала, что, если я хочу, могу привезти сюда мою сестрёнку. Видимо, с директором детдома она этот вопрос согласовала.

И вот я выхожу из дверей Каракульского детдома, с разрешения, неофициального, конечно. Я снова отправляюсь в Самарканд. Опять, конечно, зайцем, но зато еды мне в детдоме дали на дорогу.

…Иногда думаю, какое счастье, что меня не захватила беспризорная криминальная жизнь, в которую судьба меня неуклонно вела. Ведь почти все, с кем мне выпало детство общее, сгинули в тюрьмах и лагерях. Видимо, удержало меня чувство ответственности за свою сестрёнку, которая совсем маленькая, одна, в чужом городе, без близких, в самаркандском детдоме. И это беспокойство, эта забота снова погнали меня в путь, обратно – в страшный город Самарканд.

Проводницей вагона, в тамбуре которого я теперь ехал, была женщина. Когда она выходила в тамбур на остановках, чтобы впустить и выпустить пассажиров, я старался вжаться в стенку, чтобы быть незаметным. Но она меня всё равно видела. Видела, но не выгоняла. А потом она заговорила со мной, и я рассказал ей свою историю. Рассказал, что еду за сестрёнкой. Проводница выслушала меня и впустила в вагон. Там она нашла место и усадила меня.

В Самарканде мы попрощались с ней, и на прощанье она мне сказала несколько добрых слов по-татарски.

Выйдя из поезда, я сначала направился не в детдом, а к отцу. Но опять его не застал, он опять лежал в больнице. Ему сделали операцию, вырезали большую часть желудка.

Тогда я отправился в детдом. Но мне не хотелось идти к сестрёнке, которую я давно не видел, с пустыми руками. Горсть сушёного урюка я на базаре украл, а пол-лепёшки у меня было заранее для Вилии припасено.

В детдоме дети как раз были на прогулке, и я увидел среди них свою сестру. Но сначала не стал её подзывать, а обошёл весь детдом вдоль забора, чтобы найти укромное местечко, откуда я буду её вызволять.

Нашёл и, дождавшись, когда Вилия будет близко ко мне, тихонько, чтобы другие не услышали, подозвал её. Она опешила, увидев меня, и после секундного замешательства подбежала к забору. Мы плакали, оказавшись рядом друг с другом.

Но, как мы ни старалась, Вилия не смогла перелезть через забор. И я никак не мог ей помочь. Наконец, воспитательницы заметили шевеление Вилии возле забора и отогнали её. Я успел только сунуть ей в руки свои гостинцы и убежал.

Отбежав от детдомовского забора на безопасное расстояние, я задумался – куда мне теперь податься, Мачеха не предлагала мне остаться, и я решил добираться обратно в каракульский детдом, хотя мне очень не хотелось. Но воспитатели мне поверили и отпустили под честное слово на пять дней, я не мог их подвести.

Забрался опять на крышу поезда и уехал. Даже к отцу в больницу заходить не стал. Это было самое начало 1948 года, по-моему.

Прожил в детдоме я ещё около полугода, наверное. За это время я успел посидеть в милиции. До сих пор думаю, что это случилось не столько из-за моего проступка, а исключительно из вредности или, точнее, из-за неприязни ко мне моей новой воспитательницы.

Дело было так. В детстве я был непоседа. Забор детдома в одном месте имел пролом, и туда, за забор, ходили не только мы, дети, но и работники детдома выносили туда, на пустырь, всякий ненужный хлам – сломанные кровати, тумбочки и прочее. Этот пустырь за забором детдома для нас, воспитанников, был одним из излюбленных мест. Не помню уж, как его звали, моего тогдашнего друга, но, видимо, в нём тоже сидел будущий инженер. Вот мы с ним вдвоём стали разбирать один из выброшенных лежаков. На пустыре нас заметила наша воспитательница. Она стала истерично кричать, почему-то только на меня. Она кричала, что я – враг народа, потому что намеренно порчу государственное имущество. Она добилась того, чтобы меня забрали в милицию. Там на меня тоже кричали и грозили. Грозили, что сейчас меня выведут отсюда и расстреляют – защита социалистической собственности была в надёжных руках крепких и умелых мужчин, наверняка, на фронте не бывавших. В войну они занимались более важным делом – борьбой с детьми, оставшимися без родителей.

Я был очень напуган, хотя мне в ту пору было уже 14 лет. Только поздно вечером меня отпустили в детдом. Но предупредили, что я у них теперь на примете как вредитель, и что меня надо бы прямо сейчас посадить в тюрьму. Но они пока это отложат.

Но в детдоме мне недолго оставалось жить. В августе 1948 года нас, троих или четверых старших ребят, отправили в город Чирчик Ташкентской области, в ремесленное училище №3. Кто-то нас сопровождал, не помню уже – то ли из чирчикского училища за нами приехали, то ли кто-то из наших детдомовских работников.

6

Так началась моя новая жизнь. Стало немного полегче. Это ремесленное училище курировал Чирчикский электрохимкомбинат. Для этого комбината и готовили здесь рабочих разных специальностей. Специальность, на которую меня определили, называлась «слесарь по ремонту и обслуживанию контрольно-измерительных приборов». Как оказалось, это была элитная, как теперь сказали бы, рабочая специальность. Основными работниками комбината были аппаратчики, которые непосредственно управляли технологическим процессом. Делали они это по приборам, измеряющим различные физические и химические показатели – расход реагентов, давление, температуру и прочие. А моя специальность была не основной, а вспомогательной – ремонт и обслуживание приборов. Но это была куда более сложная, более интеллектуальная работа. Почему меня, недоучку, определили на эту специальность, не понимаю.

Курсанты чирчикского ремесленного училища №3. Рустам слева.

Итак лето 1948 года, я – учащийся ремесленного училища. Нам выдали красивую форму. Порядки в ремесленном училище сильно отличались от детдомовских порядков, потому что в большинстве здесь были не детдомовские, а домашние дети. То есть те, кто благополучно жили в своих семьях, окончили семь или даже восемь классов нормальной средней школы и после этого пришли в ремесленное училище для получения рабочей специальности.

В ремеслухе я подружился с Васей Сосновским, тоже из беспризорников. Васька был очень открытый и весёлый мальчишка и очень любил играть на аккордеоне. Мы навсегда оказались самыми близкими друзьями, до самой его смерти. Удивительные совпадения преподносит жизнь – когда дети наши подросли и пошли в школу, моего сына и дочку Васи учительница в первом классе посадила за одну парту. А в последние годы мы и соседями ближайшими стали – главный инженер Чирчикского производственного объединения «Электрохимпром» Василий Яковлевич Сосновский занимал соседний с нашим коттедж.

Вася прожил немногим более пятидесяти лет – его, как и всех друзей моей юности, – победила жестокая болезнь, очень распространённая у нас, к сожалению. Я один остался.

В нашем училище были не только ребята, но и девочки. Но они учились по другим специальностям – на аппаратчицу или на лаборантку. Девочки жили в другом общежитии довольно далеко от нашего. Район Боз-су и сейчас – окраина Чирчика, а тогда это вообще было за городом.

Наше общежитие и учебный корпус были рядом со школой, а сразу за школой был лагерь. Заключённых оттуда каждый день на грузовиках под охраной возили на работу на химкомбинат и на другие объекты. Всё это для меня было необычно, и я чувствовал напряжённость.

Уже позже я узнал, что заключёнными были японские военнопленные, это их возили на строящиеся промышленные объекты и на строительство десяти больших двухэтажных коттеджей для руководства города и электрохимкомбината.

Конечно, в самом фантастическом сне мне не приснилось бы тогда, что через много лет в одном из этих десяти коттеджей в самом центре города, возле площади Ленина, доведётся и мне жить со своей семьёй. Однако случилось. Вот какие необычные повороты бывают в жизни!

Летом 1949 года после окончания первого курса ремесленного училища я ехал из Ташкента в Самарканд навестить отца. Время было ночное, приятно было стоять в тамбуре и думать о чём-то хорошем под монотонный стук колёс. Вдруг в тамбуре появились трое парней моего возраста и, приставив финский нож, заставили меня снять мою новенькую форму ремесленного училища. Взамен они отдали мне свои завшивленные лохмотья.

Меня иногда тянет к осмыслению тогдашней криминальной обстановки в стране. Криминал есть всегда и везде, но то, что было в послевоенном СССР, в таких жестоких формах и масштабах, наверное, выходило за рамки обычного. Так мне кажется.

Это было одной из главных характерных черт послевоенного времени. Тысячи, а, может, и миллионы людей, особенно детского возраста, были оторваны от своих корней и, как перекати-поле, скитались по стране в поисках лучшей доли. Самым доступным способом заработать на хлеб было воровство. В какой-то степени и меня это коснулось, не могло пройти мимо.

Приехав в лохмотьях в Самарканд, отца я дома снова не застал. Он опять лежал в больнице.

От мачехи я узнал, что маму мою освободили, она забрала Вилию из детдома и увезла её, и теперь они живут в Таджикистане, на железнодорожной станции Ханака в Сталинабадской области.

Ехать к ним я уже не имел ни средств, ни времени и вернулся в Чирчик. Нескоро нам придётся свидеться. Только через несколько лет, когда я, уже служа на флоте, получу отпуск, я смогу съездить к ним.

В ремесленном училище я проучился два года, и после его окончания в 1950 году меня, естественно, отправили работать на электрохимкомбинат.

Мне было 16 лет, и по закону мне не позволялось работать на вредном производстве, поэтому меня зачислили не в технологический цех, а в цех КИПиА, где централизованно ремонтировали приборы из всех цехов комбината.

Зачислить-то зачислили, но всё равно вскоре меня отправили в основной технологический цех, цех №1, который производил аммиак. Отправили обслуживать тамошние приборы.

Аммиак – это и завершённый химический продукт, и в то же время сырьё для других цехов комбината, где из него делали другую продукцию: азотную кислоту, аммиачную селитру, карбамид…

На заводе приняли меня очень хорошо, и я был счастлив. А в цехе КИПиА меня все звали не иначе, как Рустамчик. Давно я не видел такой ласки. Наверное, с тех пор, как жизнь разлучила меня с моими дедушкой и бабушкой.

В ремесленном училище я как будто бы закончил пятый и шестой классы средней школы. Или мне так просто написали, что я их закончил – там у них даже программы такой не было. Предполагалось, что в ремесленное училище поступают люди после седьмого класса как минимум.

И вот теперь, оказавшись на передовом химическом предприятии, я задумался – стыдно это, пожалуй, среди такого умного коллектива оказаться с образованием шестилетней школы. Частично придуманным, к тому же. Поэтому, работая на электрохимкомбинате, я поступил в вечернюю школу и до армии успел закончить седьмой и восьмой классы.

После этого меня призвали в армию.

Начальник цеха Евсей Аронович Соколовский на пятиминутке перед коллективом цеха напутствовал меня хорошими словами, пожелал мне хорошей службы и возвращения после армии в родной цех. Многие выступили и тоже поддержали меня. Мне было очень приятно.

Два года я проработал на заводе. За это время я узнал завод, как дом свой родной, – в разных цехах поработал. И в КИПиА, и в синтезе аммиака, и в конверсии метана, в компрессии и в цехе №5 – производстве азотной кислоты.

Электрохимкомбинат, на котором я начал свою трудовую деятельность после окончания ремесленного училища, на всю жизнь привязал меня к себе. Отсюда я ушёл в армию, а после армии вернулся снова.

Потом ещё несколько лет перерыва было, когда я в институт дневной уходил учиться, и после института, когда мы с женой завербовались на секретный завод в Сибири. И всё – больше перерывов не было.

7

На службу я попал на Балтийский флот.

Бравый морячок Рустам Гизатулин.

Везли нас на службу в далёкую Эстонию в товарных вагонах. Везли долго, с частыми и длительными остановками на совсем маленьких станциях и полустанках. Погода стояла тёплая. Даже когда мы выехали из Средней Азии в Россию, всё равно было тепло. На стоянках высыпали из теплушек и гоняли в футбол. В вагоне, где ехал я, в основном были ребята из Чирчикского химико-технологического техникума. Там я познакомился с Валерой Воронцовым и Николаем Павловичем Гороховым – так, по имени-отчеству, его величали одногруппники по техникуму. Почему-то их призвали в армию, не дав закончить учёбу. Мы очень подружились втроём, пока ехали до места, и пока были в учебном отряде. А потом нас распределили по разным кораблям, и пути наши разошлись. Воронцов навсегда исчез из нашего поля зрения, видимо, он после армии в Чирчик не вернулся.

А с Колей Гороховым мы встретимся после армии и будем вместе работать всё на том же нашем родном химзаводе. Всю жизнь будем вместе работать, до самой преждевременной кончины Коли. Я был главным энергетиком уже не электрохимкомбината, а производственного объединения «Электрохимпром», а Горохов у меня был энергетиком в разных цехах. И однажды я послал его в командировку на Кубу на два года. Да, в те времена, когда выезд за границу был чуть ли не равнозначен полёту в космос, я мог посылать своих специалистов за рубеж, в социалистические страны для строительства и эксплуатации там таких же, как наш, заводов… Сам я выезжать не мог – невыездной был из-за допуска к секретным сведениям, а посылать специалистов со своего предприятия мог. В конце своей жизни Николай Горохов был энергетиком одного из самых больших производств нашего объединения – капролактама.