Полная версия
Золото для дураков. Сатирический роман
…Женщина существо наукой малоизученное, а русская женщина, изучению – малодоступное. Попытайтесь сами обнаружить в природе способ открытия действия тайных пружин в поведении той, которая, в состоянии хронической беременности, бросается в горящую избу, и, обгоревшая, но гордая, на всём скаку, останавливает племенного жеребца. Получается эдакое экзотическое ассорти из американского ковбоя, английского пожарного и многодетной матери из табора. При этом она, подобно иноземным особям её породы, как кролик перед удавом, замирает при одном только виде бриллиантового блеска.
Лизавета Петровна исключением не являлась. Застывшая с широко открытыми глазами, она была готова сама раствориться в бриллиантовой игре света.
Никодим Емельянович промокнул тихо нос и осторожно, по-интеллигентному, наклонился к уху Лизаветы Петровны и, вкрадчивым шепотком спросил:
– Топорик где?
– А?
– Топорик, говорю, где?
– Какой топорик?
– Маленький с обушком на берёзовой ручке.
– Не знаю…. В сенцах, наверное…
– Будь ласка, принеси-ка.
– Зачем?
– Гвоздик забить, чтобы форменный сюртук не порвать.
– Не извольте беспокоиться. Как вы уйдёте, я сама его по самую шляпку вгоню, а пока, для удобства ваших нервов, пересядьте на другой стул.
– Лизавета Петровна! Шутить изволите? Какое может быть беспокойство в таком пустяшном деле. Мне красивой даме оказать помощь одно удовольствие…
Услышав комплимент, Лизавета Петровна вздрогнула, как кавалерийская лошадь при звуке боевой трубы, мигом устроила лозунг лица и тела из разряда «Я вообще-то, мимо, но, если очень хочется…». Встала, демонстрируя господину следователю все выдающиеся наружу достоинства своей фигуры.
Никодим Емельянович к проискам Лизаветы Петровны остался глух и нем. Более того, шумно высморкался, пресекая тем самым все её амурные авансы.
Оскорблённая в своих далёких поползновениях, госпожа Лопатина заложила телом крутой вираж и, крутанула задом великолепную восьмёрку. Мол, посмотри полицейская морда, какое счастье проплывает мимо, удалилась в сенцы для поиска топорика. Вернулась скоро, держа в руках, действительно маленький, но по виду довольно увесистый топорик с белой берёзовой ручкой.
Никодим Емельянович взял его в руки и, забыв о гвозде, начал его внимательно изучать.
Лизавета Петровна обеспокоилась странным поведением следователя:
– Что вас ещё интересует?
– Меня-то?
– Ну да, вас?
– Один нескромный вопрос к вам. Можно даже сказать личного свойства…
Лизавета Петровна воспрянула духом и подумала про себя: «Ага! Харя мокроносая! Захотел-таки моего мясца!», а вслух, качнув для порядка грудями из стороны в сторону, ответила:
– Будет вам скромничать-то! Чай не впервой с бабой-то турусы разводите!
Никодим Емельянович скромно опустил глаза, шмыгнул носом и спросил:
– Бабушку куда дели?
– Какую такую бабушку? – оторопела Лизавета Петровна.
– Ту самую, что этим топориком по темечку успокоила намедни…
Глаза Лизаветы Петровны от удивительного вопроса едва не вывалились ей же на грудь.
– Да… я, да… мы…
– Не торопись. На, выпей-ка водички, и скоренько мне расскажи, с кем ты убивала бабусю, куда покойницу заныкали…
Лизавета Петровна судорожными глотками отпила воду из стакана. Поморщилась. Сплюнула. Кинулась к буфету, налила полстакана анисовки и двумя глотками употребила внутрь.
– Никакой бабули не было. – Твёрдым голосом заявила Лизавета Петровна.
– Ловко у вас получается. Значит, орудие убийства есть, уворованные бабушкины бриллианты в наличии, а сама покойница погулять, что ли вышла?
– Какое ещё орудие убийства? Я и стрелять-то не умею!
Господин следователь показал на топорик:
– Вот орудие убийства. На нём прилипли кое-где седые волоски, и ручка захватана кровавыми пальцами.
Лизавета Петровна облегчённо вздохнула:
– Ошибочка вышла, господин следователь! Про смертоубийство вы правильно определили. Был грех, самолично, без подручных, вчера трижды пыталась снести голову курице этим топориком. Она, стерва, уже без головы из-под топорика вырвалась и давай кругами носиться. Без головы глаз нет, куда бежать не видно. Вот и бежала наугад, куда ноги понесут. Все сенцы окровенила.
Никодим Емельянович шмыгнул носом, посмотрел на топорик и перевёл взгляд на бриллианты. Лизавета Петровна поняла его без слов.
– Камни мне аккурат на Петров день военный принёс. Сетовал, мол, он казначей в полку, а жалованье офицерское в карты спустил. Выручай, говорит Лизавета Петровна, от позора спаси. Купи бриллиантики жены, выручи, Богом прошу.
– А свидетелей вашего разговора с тем военным, конечно, нет!
– Врать не буду. Разговора она не слышала – платье мерила в соседней комнате. Там у меня трюмо в полный рост стоит, а как военный мне бриллианты передавал, видела.
– Кто такая?
– Агафья. Старшая дочь купца Матвеева. Она, как увидела камни-то, зараз возжелала их прикупить.
– От чего же не купила?
– На полную цену, что военный просил, у неё денег не хватило.
– Какой недосчёт был?
– Пятьсот рублей.
– Что ж к отцу не съездила?
– Ихний тятенька, на Волгу за товаром уехавши. На обратный путь обещал на ярмарку в Новгород заглянуть, а оттуда заехать на свои мельницы в Тамбовской губернии.
– А ты, чего ей денег не заняла?
– Господь с вами, Никодим Емельянович! Тятенька Агафьи, мужчина самодурный. Как, ежели он распетрушит доченьку за эти камушки? Кто мне тогда возвернёт долг? С купцом судиться – дураком родиться!
– Верно, говоришь…. Значит, по твоим словам получается, Агафья Матвеева видела того военного, что бриллианты торговать принёс.
– Знамо, видела. Она из его рук те камни брала для разгляду и самолично с ним торговалась.
– Вы в это время, чем занялись?
– Ничем. На военного пялилась. Красив, чёртушка! Одно слово, погибель бабская!
– Ага! Вот с этого места подробнее, по чёрточкам, по деталькам, опишите-ка мне образ этого военного. Кстати, он как-нибудь назвался?
– Нет. Говорил, мол, стыдно известную фамилию трепать на ветру позора…
– Как вы думаете, не врал?
– Бес его разберёт. С виду благородных кровей офицер. Пока корнет, а там, глядишь, и в генералы выбьется.
– Вы не ошиблись? Может быть майор, поручик?
– Господин следователь, не дурите мне голову! Может в нижних чинах и путаюсь, но офицеров определяю в темноте и на ощупь. Это был корнет чистой воды, в подержанном мундире вчерашней свежести.
– Обличье запомнили?
– Конечно. Я на него битый час пялилась, пока они с Агафьей торговались. Черноглазый, черноволосый, слегка выше среднего роста, гибкий, как лоза, тонкорукий
***
Фридман с Витюшей Греховым пили чай. Настоящий, чёрный китайский, заварной чай с сахаром вприкуску, с печатными тульскими пряниками, в приватной обстановке трактира «Метрополия» немца Шульца Вернера.
– Мундир корнета сжёг? – спросил Фридман Витюшу.
– Сжёг.
– Точно? – обеспокоился Фридман. – Смотри, как бы тебя по этому мундиру филера не сыскали. Пойми, я не боюсь, но у меня дети. Мне на каторгу нельзя.
– Зачем же тогда воровским делом занялся?
– Потому и занялся, что дети, но, как говорил наш дедушка Соломон, если вы начали воровать, то воруйте так, чтобы не было обидно за прицельно выбитые зубы.
– Это как?
– Не смешите мне нервы, Виталий Игнатьевич! Вы мне раз сто уже говорили, мол, если воровать, то миллион, а, если любить, то королеву. Хотя с последним, могут быть трудности.
– Ёсик! Ты меня убил! Вы посмотрите на этого еврея. Спереди вполне приличный мужчина. Миллион хочет, а королеву, видите ли, не хочет. Что ты имеешь против королевы?
– Я?! Ровным счётом ничего! Даже, сказал бы, наоборот…. Если король без претензий, но боюсь, Сара будет возражать.
– Как это возражать?
– Молча и больно. Скалкой по голове.
– Кого? Тебя?
– Зачем меня?! Я тут не при делах!
– Тогда кого? Королеву? Скалкой? И ты промолчишь?
– А что может сказать бедный еврей, изнасилованный царской особой? У него же дети…
Чай был ароматным, пряники свежие, разговор лёгким. Приятное время окончилось, когда Витюша задался вопросом «Что делать?», и пустился в рассуждения:
– Почему вор сидит в тюрьме? Потому, что его городовой спендикрючил! Как он умыслил его словить? А? Фридман, от чего городовой вора поймал?
– Не знаю. По службе положено.
– По службе-то, правильно. Однако сыскари не хватают первого попавшего, а метят точнёхонько в лихого человека. От чего?
– Так они, как охотники, добычу по следу находят.
– Молодец, Фридман! Золотая голова! Вора находят по тем следам, которые он оставляет. В полиции даже должность такая есть – следователь. Ты вслушайся, как звучит тот, который желает нас поймать: СЛЕД-О-ВАТЕЛЬ…, идущий по следу. Охотник от государства за тобой и за мной…
Фридмана аж передёрнуло.
– Ну, знаете ли, Виталий Игнатьевич, зачем к ночи такие страсти рассказывать?!
– Затем, «золотая моя голова», чтобы карась не дремал, когда щука в озере. Эти, как ты говоришь «страсти», должны стать нашей ежедневной молитвой. Мы, уважаемый, не пирожки на базаре тырим, а воровские деньги чеканим. Нам за это государевой рукой могут в глотку расплав залить…. И останутся твои детки сиротками.
– Но мундир-то корнета ты, же сжёг? Или нет?
– Конечно, сжёг, и пепел в Неве распылил.
Фридман облегчённо вздохнул, а Грехов продолжил:
– Паспортами новыми обзавелись. На держи. – Витюша протянул Фридману документ. – Отныне, ты грек…
Ёсик возмутился:
– Почему сразу «грек»?! Если Бог дал мне счастье родиться бедным евреем, то это не значит, что меня можно записывать в какие-то греки.
– Ёсик! С твоим носом трудно стать рязанским помещиком. Скажи спасибо, что не сделали арапом. Пришлось бы тогда каждое утро морду ваксить вместо сапог. Тебе это нужно?
– Нет, конечно. Да и вакса ныне дурного качества. Нет настоящей черноты…. Одна серость…
– Значит договорились. Будешь Дмитрос Попуглади…
– С именем понятно, а дальше, Виталий Игнатьевич, что-то совсем неприличное звучит.
– Что есть, то есть. «Попуглади» не самая княжеская фамилия, но, Ёсик, зато она греческая, настоящего уроженца Тавриды, чьи предки жили у подножия Олимпа и служили своему Зевсу. Тебе придётся, на всякий случай, заучить с десяток расхожих греческих фраз. На полгода хватит, а после, новые паспорта выправим.
– Старые тоже нужно пожечь в пепел, чтобы концы в воду.
– Не угадал. Я уговорился со сторожем мертвецкой подкинуть наши старые паспорта к безродным покойникам. Захоронят нас с тобой, Фридман, за счёт казны, как запойных бродяг, мол, ещё двоих раздавили радости жизни…
– Умно придумал! Я начинаю подозревать, Виталий Игнатьевич, что ты из секты тайных семитов.
– Не льсти, ещё наплачешься! Лучше слушай дальше. Серебро твоей чеканки замечательное, но пользоваться этими монетами здесь в двух шагах от сыскного отделения полиции, опасно и неразумно. Кругом слишком людей, могущих распознать наши воровские деньги. У меня детей нет, но поправить здоровье на Нерчинских рудниках я тоже не желаю. Поэтому, предлагаю на фальшивые деньги закупить у крестьян, к примеру, Тамбовской или Воронежской губернии, зерно, домотканое полотно, рухлядь14, для перепродажи. Во-первых, мы с этого получим на руки настоящие, казённые деньги и, во-вторых, навар с продаж.
– Отлично! – воскликнул Фридман. – Лучше не мог бы придумать даже мой дед Соломон!
– Организуем «Полное товарищество. Русско-Французский Торговый Дом «Версаль»
– Не торопи любовь, Виталий Игнатьевич! Не спеши, когда глаза в глаза. Кто его организует?
– Ты, купец из Тавриды, грек российского разлива Димитриос Попуглади и я, негоциант из французского Лиона, месьё Жан Жак де Монти.
– На какие шиши, господин француз, собираетесь торговый дом сгондобить? В этом случае нешуточный капиталец в казну придётся отстёгивать. Стыдно втюхивать государю императору фальшивые деньги. Он и обидеться может…
– Ты прав. Нехорошо обманывать царствующих особ. Они нас могут, когда и как хотят, а мы их можем, только матом. В связи с этим, я решил жениться.
Фридман захохотал.
– Чтобы показать царствующим особам, что ты хочешь с ними сделать, если б смог?
– Дурень ты, Ёсик! Грязнее политики могут быть только сами политики, и, чем дальше от них, тем чище воздух. Я женюсь на внучке банкиров Унгертов.
– Извините, Виталий Игнатьевич! Вы мне сейчас напомнили муху, что села на жопу слона и подумала: « Мне повезло. Наконец я его поймала! А сколько мяса!»
– Не понял.
– Что тут не понятного? Я допускаю, вы охмурили внучку и она даже согласна стать твоей женой, но согласие на брак с ней вы в банке Унгертов получили? Родительское благословение у вас на руках? Нужно ли ваше нищебродие в их калашном ряду?
На удивление, вопросы Фридмана Витюшу не смутили.
– Твои сомнения имеют право на жизнь, в случае традиционного хода предсвадебной суеты, а её не будет.
– Кого не будет?
– Суеты не будет. Обойдёмся без знакомства с родителями и без их благословления.
– По-собачьи, что ли? Снюхались, потом разбежались? Право не знал, что на этом деле можно зарабатывать капиталы.
– Не ёрничай! Всё сладится по закону. Будет и священник, и церковь, и венчание, но тайное.
– А Бирюкова? Она согласна?
Витюша молча, протянул Фридману лист бумаги. На нём красивым, чётким почерком чернела фраза: «Боюсь страшно, но согласна стать твоей женой. Любящая тебя, Марина».
Фридман одобрительно поцокал языком.
– Ай да Витюша! Ай да молодец! Уконтропупил всё-таки внучку! Мизансцена понятна без слов: тайный, неравный брак, с последующим входом в семейство банкиров Унгертов! Прости меня дуралея, Виталий Игнатьевич, но на хрена козе баян, если она нот не знает. Зачем тебе вязаться в воровские дела, если ты приобретаешь такой кошелёк, как Марина Бирюкова-Унгерт?
– Ах, если бы было так просто! Я подозреваю, что женитьба на внучке ещё не открывает настежь сейфы деда. Думаю, что банкиры – народец, как никто другой, знают закон размножения денег.
– Поделись…
– Капитал умножается не делением, а ростом долга и экономией.
– Какой смысл тогда жениться? Зачем тебе Марина без денег-то? Ну, нарожает она тебе детей, как моя Сара, со скоростью швейной машинки. Их же, между прочим, кормить надо, выращивать, так сказать, эти грёбаные цветы жизни на собственной могиле!
– Не скажи, Фридман! Какой ни какой, а капиталец в приданое они всё же положат, а, главное, допустят на правах родственника к лёгким кредитам. Допускаю, что первые кредиты будут небольшими, с короткими сроками погашения. После такой проверки на вшивость, наверняка, допустят до настоящих денег. Так у нас появится «шиш» в кармане, на который мы откроем «Торговый Дом «Версаль» и выедем с ним на столбовую дорогу в миллионщики!
– Твоими устами да мёд бы пить, Виталий Игнатьевич! Как бы ни вышло по-российски.
– Это как?
– Как всегда, через пень в колоду.
– Не каркай, греческая морда! Завтра продам на свадебные расходы ещё один жёлтый бриллиант, и, в путь дорожку за счастьем!
Глава пятая
Никодим Емельянович охотился. Он ловил в своей черепной коробке удачную мысль, но безрезультатно. Главное, ощущение её присутствия было, а поймать не удавалось. Мешала назойливая комариха. Она упорно домогалась следовательского тела.
Комариха была мелка, юрка, зла и голосиста. Её писк слышался то справа, то слева, то спереди, то сзади, то снизу, то сверху. Ловля её рукой, битьё свёрнутой газетой, ладонью и кулаком только сотрясали воздух и нервы Никодима Емельяновича.
«Какая бесцеремонная тварь!» – возмущался господин следователь. – «Интересно было бы посмотреть на наглую рожу комарихи, когда б я её сам за жопу укусил».
Вдруг насекомое затихло. Наступила сторожкая тишина. Следователь напрягся. Он не верил, что комариха добровольно отказалась пожрать на халяву, но такой подлянки Никодим Емельянович от неё не ожидал. Комариха сидела над головой Строкова на потолке. В безопасности она набиралась сил и наглости для очередной атаки.
В абсолютной тишине Никодим Емельянович застыл египетским сфинксом и, только вращающиеся из стороны в сторону глаза, да приготовленные для молниеносного удара руки, выдавали в нём живого человека.
Тем временем, одуревшая от голода комариха, сорвалась в крутое пике. В беззвучном режиме, метнулась к господину следователю, метя своим ненасытным жалом прямёхонько в центр его морщинистого лба. Её наглая выходка могла окончиться успехом, но она попала жалом между двумя глубокими морщинами. Ей пришлось встать вверх задницей, чтобы добыть хотя бы капельку крови. На это ушло драгоценное время.
Кусать комариху за жопу в отместку господин следователь не стал. Несолидно, знаете ли, государственному чиновнику мстить, таким образом, всякой мелочи. Вместо этого, он, со всей дури, ударил себя открытой ладонью по лбу. Звук вышел серьёзный. Даже звякнуло плохо закреплённое в раме стекло. Сила удара оказалась такой, что не только размазала тщедушное тельце жадной до крови комарихи по лбу следователя, но и ощутимо взболтнуло его мозги. От чего, удачная мысль, которую пытался поймать господин Строков, неудачно вывалилась из своего потаённого места и была тут же схвачена Никодимом Емельяновичем.
Господин следователь связал в единое целое: изъятые им из продажи жёлтые бриллианты с давнишней кражей драгоценностей у княгини Голицыной. Первый жёлтый бриллиант попал в руки Никодима Емельяновича случайным делом. Хозяин ювелирной лавки оказался совестливым человеком и добровольно сдал подозрительный камень в сыскную полицию.
Придворный ювелир герр Борге уверил господина Строкова, что жёлтый бриллиант, камень редкий и, судя по огранке, скорее всего, является составной частью целого гарнитура украшений. Вооружившись мнением герр Борге, Никодим Емельянович разослал по всем возможным местам продажи драгоценных камней полицейское уведомление, мол, при предъявлении к продаже бриллиантов жёлтой масти, препятствий не чинить, камни купить, продавца не задерживать, но крепко запомнить.
Результат кропотливой работы лежал перед господином следователем в четырёх сафьяновых коробочках. Все четыре жёлтых бриллианта продал один человек – корнет. Подробное описание его внешности имелось, но поиски среди военных оказались бесплодны. У Никодима Емельяновича создалось устойчивое впечатление о таинственном красавчике – корнете, как о чёртике из табакерки. Казалось, он появляется в самых неожиданных местах только для продажи бриллиантов, а затем, в этой же табакерке и прячется.
Следователь поднял из архива свои старые записи по краже фамильных драгоценностей в усадьбе Голицыных, случившейся много лет тому назад. В описи похищенных ювелирных изделий, среди прочих, значился золотой гарнитур: кольцо, серёжки и кулон с жёлтыми бриллиантами, работы парижской мастерской «Мон Плезир».
Вообще, несмотря на то, что расследование кражи фамильных драгоценностей в семействе князей Голицыных послужило началом карьерного взлёта уездного следователя Строкова, у Никодима Емельяновича от своей работы по этому преступлению в душе остался осадок глубокой неудовлетворённости.
Для постороннего человека и начальства вора лихо поймали по горячим следам. Злоумышленник при аресте оказался пьян в люлю и к допросу не годился. Его заперли в камеру, в надежде на обстоятельный разговор с ним на следующий день на трезвую голову. Не случилось. Не понятно от чего: толи от мук совести, толи от похмелья, но преступник Федька Косорыл повесился на прутьях решётки, оставив следствие без ответов на добрый десяток вопросов.
Пришлось Никодиму Емельяновичу, считай поминутно, восстанавливать жизнь преступника и маршрут его движения.
В итоге сложилась прелюбопытная картина. С одной стороны: вроде бы и вор пойман за руку при попытке рассчитаться в ресторане золотым браслетом из числа похищенных фамильных драгоценностей княгини Голицыной, но с другой стороны, ценностей, кроме золотых крестика с кольцом, при Федьке Косорыле не обнаружено. После тщательного опроса всех свидетелей на пути передвижения Федьки от усадьбы: через два постоялых двора, три публичных дома, четыре трактира, две ювелирные лавки, одного ростовщика и двух менял, Никодим Емельянович установил местонахождение почти одной трети из уворованных драгоценностей.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
парфетка-от фр. «совершенный»
2
мовешка – от фр. «дурная»
3
папиньерка-выпускница, оставшаяся для обучения на класснуютдаму
4
Шерочка с машерочкой – бал в Смольном без кавалеров
5
крашека – пасхальное яйцо, раскрашенное цветными нитками
6
писанка – пасхальное яйцо, раскрашенное вручную
7
Ходи-ходи – прозвище китайцев
8
тальбот – стол, накрытый к определенному времени
9
юбка – место соприкосновения камня с кольцом
10
воровские – фальшивые деньги
11
голтовка – удаление заусениц и подгонка веса
12
голбец – погреб
13
кукун – прут для насаживания пойманной рыбы
14
рухлядь – мех
