bannerbanner
Внутреннее обозрение
Внутреннее обозрениеполная версия

Полная версия

Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
2 из 6

Рассказывать я вам начну все-таки о том же, – что теперь у нас осень. У вас, где-нибудь в Полтавской или Харьковской губернии, может быть, и еще нет ее; да мне-то какое до того дело? Я пишу в Петербурге, знаю себе только Петербург и убежден, что во всей России погода должна соображаться с петербургскою. Вам это может показаться странным, но я тут не вижу ничего, что выходило бы из нормального порядка вещей. Да если бы и выходило – и это можно! Для Петербурга и законы природы должна нарушать провинция, только чтобы быть с ним в гармонии. И нарушает! Поезжайте, например, во Владимир на Клязьме; вы знаете, что природа распорядилась поставить его под другим меридианом, чем Петербург; оттого время там несогласно с часами Главного штаба. Что ж вы думаете – это уж такое дело, что с ним и не справиться? Ничего не бывало: во Владимире без всяких церемоний принялись считать по-петербургски, и дело с концом. Объявлено, например, что поезд железной дороги идет из Владимира в Москву в два часа пополудни; вы приезжаете на станцию без четверти в два, а вас уверяют, что всего-то еще час пополудни, и заставляют целый час дожидаться. Если же вы выразите неудовольствие на такое, по вашему мнению, извращение законов природы, вам откровенно заметят, что это счет петербургский и что если уж в Петербурге не гнушаются так время считать, то Владимир – не велика птица, чтобы пренебрегать таким счетом… «Вон Москва, прибавят, не нам чета, а и то по-петербургски свои часы ставит…» И вы должны удовлетвориться, находя новое подтверждение стихов поэта,

Что перед младшею столицейГлавой склонилася Москва…{24}

Потому я и полагаю, что петербургская скверная погода и осенние расположения должны отражаться и на всей России. Может быть, отражение это произойдет не с такой быстротою, как бы желательно было, но это только благодаря недостатку у нас усовершенствованных путей сообщения… Россия наша велика и обширна; поэт совершенно прав, сказавши:

Из конца ее в конецНе доскачет твой гонецИ в три года с половиной!

Еще бы доскакать по нашим дорогам, да еще как на станциях будут задерживать!..

Но все-таки из Петербурга гонец доскакивает во все концы скорее, чем из других пунктов России. Например, от Петербурга до Одессы считается, по последнему изданию почтового «Дорожника», 1705 верст, а от Москвы – 1362, и, несмотря на то, петербургская почта приходит в Одессу целыми сутками скорее, чем московская. Явное преимущество на стороне северной столицы…

А все-таки поздненько приходит почта даже и из Петербурга. Например, 20 июля в Одессе еще не было получено ни одного из июньских журналов петербургских, да мало того – до Харькова, и то они не успели доскакать раньше 22-го. Ну, да журналам еще простительно: они нынче с тяжелой почтой ездят, а то газеты и письма – и те приходят на одиннадцатый день, да еще с оговоркою: если дороги исправны. А то бывает и так: я, например, прихожу в почтовый день на почту, спрашиваю, нет ли мне письма poste restante;[4] мне отвечают: «Не знаем еще». – «Отчего же не знаете? разве почта петербургская не пришла?» – «Нет, пришла, да одного чемодана еще отыскать не могут…» – «Как не могут?» На меня смотрят с удивлением при этом вопросе и наконец отвечают нехотя: «Да вон дороги-то какие…» Я догадываюсь, что почту где-нибудь опрокинуло и чемодан, в котором хранится мое письмо, лежит где-нибудь в канаве… Делать нечего, успокоиваюсь и жду. Через день чемодан оказывается отысканным, и я получаю мое письмо.

Но иногда в провинциях, даже самых отдаленных от Петербурга, появляется петербургская новость одновременно, даже, пожалуй, раньше, чем в самой столице, просто по сочувствию и предчувствию. Такова, например, и осень, которой, кажется, суждено составить единственный предмет моего обозрения. В самом деле, с самого приезда в Россию я встретился с осенью, хоть это и было еще в конце июня.

Возвращался я из тех стран, где можно, не компрометируя себя, наслаждаться весною, настоящею весною, где круглый год живут не взаперти, а на воле, —

Где воздух чище, солнце ярче,Лазурь небесная светлее,Страстнее речь, объятья жарчеИ злоба глубже и вернее{25}.

Подъезжал я к Одессе и думал: вот, хорошо, что не прямо в Петербург попадаю я, все-таки переход будет не так резок: я здесь еще встречу лето… Подъехал: господи боже мой! Какое лето! Дождь ливмя, слякоть непомерная… Солнце, правда, горячо, да и от него скоро мы скрылись, ибо должны были по доброму часу провести в таможне…

«Вот тебе и переход», – думал я, выходя из таможни и садясь на дрожки, едва видневшиеся из-под грязи. И с горя заговорил с извозчиком; узнав, что он крепостной, я спросил:

– Что же, у вас по крестьянству с помещиками все хорошо?

– Все хорошо.

– А тут по соседству, я слышал, какие-то были неприятности?{26}

– Нет, кажись ничего… Вот на Ланжероновой даче земля обвалилась, так это разве? – И он сделал мне описание обвала – такое толковое и ясное, что я получил о нем совершенно отчетливое представление, которое несколько затемнилось только тогда, когда я увидал рисунок обвала в «Иллюстрации»{27}.

Дорогою, вспомнив, что у меня русских денег нет, меняю я французский золотой: жид дает мне за него 5 руб. 50 коп. Приехав, даю рублевый билетик извозчику – он мне сдает какими-то бумажками. Бумажка потерта и разорвана, вставлена в рамки, как у нас обыкновенно делают с ветхими кредитными билетами: на ней можно разобрать: 10 копеек, valable pour dix copeks[5], и четкую подпись: Абаза. «Что это такое?» – «Чарочные», – отвечает извозчик. Что за диковина!.. Обращаюсь к служителю гостиницы, тот подтверждает, что эту сдачу можно брать без опасения, что абазовские деньги ходят отлично и что за них даже промен платится. «Как промен?» – «Да-с, теперь за серебро промену платится у нас семь и восемь копеек, а ежели хотите абазовских получить, так четыре или пять заплатите… А ходят одинаково… Вот алексеевских не берите-с: они только у него в гостинице и берутся, а ходу настоящего не имеют»{28}.

Хорошо, думал я, это значит – опять безденежье. Вот тут, видно, Петербург бессилен: не шлет денег в провинции, хотя и необыкновенно богат сам, как возвещал М. П. Погодин!{29} А впрочем, скорее надо полагать, что денег-то и вообще у нас не очень много. Но по крайней мере все же хоть для размена есть что-нибудь, а за Петербургом и в этом недостаток. Я при проезде от Одессы до Петербурга обозрел и даже прочувствовал этот недостаток, и потому, пожалуй, распространюсь о нем.

В Петербурге еще, кажется, в мае месяце состоялся указ о выпуске 6 000 000 разменной серебряной монеты, 72-й пробы, и 3 000 000 медной, 32-х-рублевого в пуде достоинства. В Петербурге, вследствие того, прежняя мука с разменом денег почти прекратилась. Но недалеко вышли новые денежки за пределы Петербурга: до Москвы еще доехали, а до Казани уж никак… Даже во Владимире уж начинается недостача мелкой монеты, а за Владимиром – на свои кредитные билеты

Всяк надежду кинь{30}.

Спросите себе что-нибудь на станции, хоть копеек на 40, и дайте рубль: «Помельче нет ли-с?» – стереотипный запрос. Говорите, что нет, вам объясняют, что надо менять посылать, и, заставив вас прождать минут десять, приносят вам 55 копеек. Вы замечаете, что недостает 5 коп., и узнаете, что это – за промен. «Да какой же промен? Я сдачи требовал, а не деньги менял», – возражаете вы. «Да что же нам-то делать, – получаете в ответ, – мы сами платим». И этим вы должны удовлетвориться.

Впрочем, вероятно, есть немало господ, которые не так легко удовлетворяются: нередко вы встречаете продавцов, которые предварительно спрашивают вас: «Есть ли мелочь?» – а иначе не хотят отпускать товара. Им, видно, приходилось иной раз жутко от покупателей, не хотевших ни под каким видом платить промена.

По многим известиям, безденежье особенно сильно чувствуется, и уже несколько лет, в западном крае. Но хорошо положение дел и в южном: в Полтаве, во время ярмарки, платили 12 коп. промену на рубль; в Харькове платится 10 коп. В маленьких городах не знаешь, что и делать с своими рублями. Я ехал на перекладных от Николаева; на первых станциях принужден был отдать всю мелочь, какая была, на следующих – рублевые бумажки; с этими еще кое-как ладилось, потому что платить все приходилось 85 да 90, так сдачи не много было нужно. Но вот станция, где я позавтракал, – за прогоны и завтрак надо заплатить 1 руб. 45 коп., а у меня только трехрублевый билетик. Станционный смотритель решительно отказывается дать сдачу и предлагает подождать, пока подъедут другие проезжие. Я говорю, что запишу в книгу: «Промедлено столько-то, по неимению у смотрителя сдачи на 3 рубля». – «Запишите, говорит, что же мне делать, когда нет?..» К счастью моему, действительно скоро подъехал новый проезжающий, и я получил сдачу. Такие случаи повторялись со мною три или четыре раза… Тут-то я узнал, как несправедлив род людской; я ехал до Харькова от Николаева по собственной надобности, с подорожного на пару (ибо на большее количество коней не имею права), ехал во время Полтавской ярмарки и ни разу не был задержан неимением лошадей и только два раза имел неприятные объяснения с станционными писарями. Один высчитал мне прогоны за три лошади; я сказал, что он ошибся, что следует меньше; он тотчас согласился, но прибавил, в виде оправдания: «Уж надо бы за троечку заплатить-с». – «Это отчего же?» – «Да гон больно велик-с». Я сказал, что такой резон для меня неудовлетворителен, и писарь оставил меня в покое. На другой станции писарь записал мне три лошади. «Отчего же три? Я еду на паре». – «Вы и платите за пару». – «Зачем же в книге стоит три?» – «А это потому, что вам третью припрягут-с: тут дорога плоха». Я было успокоился и вступил в разговор с сидевшим тут же местным священником. Но когда подали лошадей, я увидал, что запряжена пара. Я вернулся. «Где же третья лошадь?» – «Да уж не запрягли», – проговорил нехотя писарь. «Ну, так поправьте же в книге». – «Поправим-с». – «Да уж вы, пожалуйста, сейчас же», – и я раскрыл книгу, скромно уложенную на окне. Делать нечего, писарь начал выправлять счет. «Вот, батюшка, что ваш сын-то духовный делает», – обратился я к священнику. «Я в эти дела не вмешиваюсь, мое дело сторона», – с каким-то испугом возразил священник… Я поспешил его успокоить насчет моей безвредности… Вот и все. А то езда по всему тракту была без задержек лошадьми. Зато деньги задерживали сильно… Кое-как доехал я до города Александрии; было часа два. У меня не осталось уже ничего мельче 25-рублевой бумажки. Смотритель, конечно, пришел в ужас и послал меня в казначейство. Я обрадовался и побежал. Прихожу – встречаю дряхлого солдата, спрашиваю, где чиновники, – все разошлись. «А присяжный?» – «И присяжного нет», – «Куда же он девался?» – «А кто ж его знает?» – «А дежурный чиновник?» – «Обедать пошел. Да вам что?» – «Деньги разменять нужно». – «Ну, не разменяете: деньги все отослали сегодня». – «Куда отослали?» – «А кто ж их знает?» Так с тем я и остался. Ворочаюсь на станцию, рассказываю: что же делать? «Подите в гостиницу напротив, – хороший промен дадите трактирщику, так, может, и разменяют». Пошел я в трактир, спросил себе чего-то, хоть и есть вовсе не хотелось, и завел речь о деньгах. Трактирщик не меняет ни за какие благополучия – видно, в самом деле мелочи не имеет. «Да как же вы не запасаетесь мелочью для сдачи?» – «А где бы ее взять-то?» – «А казначейство – небось далеко?» – «То-то что далеко. Поди-ко туда, такой тебя так поворотит, что забудешь в другой раз прийти. Намеднись на рубль меди получить – так и то часа два дожидался, да еще чуть по шеям не досталось…» Кто был таинственный он – я не расспрашивал: может быть, дряхлый солдат, которого я видел, а может – и домовой какой-нибудь, обитающий в здании александрийского уездного казначейства… Я бы, конечно, исследовал этот вопрос, но меня занимала тогда другая дума, более практическая: где же достать мелочи? Послали было меня к какому-то фабриканту, у которого предполагались деньги; но я не умел найти и входа к нему: ставни были заперты, на дворе рычали собаки, я сообразил, что почтенный человек уже почивает после обеда и беспокоить его бесполезно… Вы не претендуйте на подробность моего рассказа: сообразите, что дело было вовсе не шуточное – я должен был оставаться по крайней мере на сутки в Александрии, чтобы дождаться завтрашнего присутствия в казначействе и умолить свирепого его разменять мне двадцать пять целковых, четверть той суммы, которой немедленный размен в одни руки обязателен для него по самой надписи на кредитных билетах… Но перспектива целых суток в городишке была плачевна; я уже посматривал, нет ли где магазина или просто лавки, где бы можно купить чего-нибудь втридорога, рубля на 4–5, чтобы получить вожделенную сдачу. Нет ничего! Вдруг вижу вывеску: акцизная контора. Дай, думаю, попытаюсь, зайду в акцизную контору. Вхожу; мне навстречу выходит почтенный господин, которому я и объясняю свою надобность. «С большим бы, говорит, удовольствием…» Я так и похолодел, услышав это начало… И конец, точно, не обманул меня: «Но вы пришли немножко поздно; я вот только что сегодня внес в казначейство две тысячи рублей, и все мелочью». При этом на лице моем выразилось, должно быть, что-то до того плачевное, что в глазах самого почтенного господина показался некоторого рода испуг, и он поспешно спросил: «А вам сколько нужно?» – «Ах, двадцать пять рублей, – выговорил я с надеждой и рыданьем в голосе, – я, кажется, сказал вам…» – «Посмотрю, не сыщется ли у меня», – проговорил господин и вышел. И ведь что бы вы думали? – разменял, разменял, не взявши даже ни копейки за промен! Я до сих пор не могу об этом вспомнить без восторга… И как же за то благодарил-то я моего спасителя! Хотел даже дать обещание – никогда после этого не говорить ничего против откупа, да рассудил, что это бесполезно – ведь он сам собою уничтожается в скором времени{31}. Потому я ограничился только тем, что добежал вприпрыжку до станции и принялся торопить запряганье лошадей, как будто думая наверстать три или четыре часа, потерянные на станции из-за этой 25-рублевой бумажки…

Из чувства человеколюбия взываю ко всем моим соотечественникам, которые принуждены будут ехать на перекладных по одному из российских трактов: запаситесь мелкою монетою по расчету на все протяжение вашего пути! Потеряйте 10 %, 12 %, даже 15 %, не пугайтесь громадности пожертвования, не надейтесь, что вам авось как-нибудь сойдет с рук ваша лень и беспечность, а отчасти и боязнь напрасной потери 15 копеек на рубль… Верьте, что иначе постигнут вас в пути столь великие затруднения и будут повторяться столь часто (приблизительно через каждые 20 верст), что вы рады будете бросить не только вышепоименованные проценты, но и самый капитал, и решительно станете оставлять ваши кредитные билеты, не пытаясь уже ожидать на них сдачи.

И отчего, подумаешь, такой недостаток в деньгах? Куда они девались? Ответ простой: ушли за границу, а те, которые не успели убежать туда, спрятаны в внучках, в подпечках, в земле, в ладанках – у нашего простонародья… Первое не подвержено ни малейшему сомнению: сделан был даже расчет, что если в год поедет русских всего только 100 тысяч (цифра весьма умеренная – 275 на каждый день, не больше), то уже одни золотые, выдававшиеся им до сих пор на паспорты (по 60), составят 30 миллионов руб. сер. Но, разумеется, каждый путешественник этим не ограничивается; мы будем очень умеренны, если скажем, что каждый путешественник издержит на поездку, средним счетом, впятеро более взятой нами нормы. Итого, значит, 150 миллионов изъяты из обращения, отняты у национальной торговли, сделались достоянием чуждым. Ужасно!.. Просто бы, кажется, запретил этим господам ездить за границу, транжирить родные денежки! Право бы, запретил, если бы от меня зависело…

Да ведь еще оправдываются. Один господчик мне недавно расписывал. Говорит: «Пословица идет: не в деньгах счастье, а политикоэкономы говорят: не в деньгах богатство. Велика вам прибыль будет, ежели я здесь-то останусь, а у вас ничего нет для моего продовольствия… Много ли я трачу здесь на отечественные-то произведения? Белье на мне – полотно из-за границы, а работали его во французском магазине, которого хозяин во Франции землю купить собирается. Платье – сукно и материи из-за границы, а портной мой давно уж себе в Берлине дом выстроил… Сапоги, правда, из русской кожи, да ведь зато я и в Германии требовал непременно русской кожи на сапоги, и еще платил за нее втридорога; стало быть, что имеет свое достоинство, так и не пропадает… А что касается до моего сапожника, это опять француз, давно поговаривающий о возвращении в Париж. Даже парикмахер, который меня стрижет и бреет, и тот повезет наши денежки к себе – в Безансон. Теперь возьмите содержание: пью ли я чай или кофей, ем устрицы или омаров, ставлю на стол вино – ведь это все не наше, ведь деньги за большую часть моего обеда все-таки идут за границу. Войдите в мою квартиру: эти обои из-за границы привезены, мебель обита заграничной материей, этот рояль, ноты, газеты, лампы, эти безделушки на моем столе – все ведь заграничное. Мы выходим, я сажусь в коляску, которая опять-таки не в России сделана. Мы отправляемся в театр, но ведь не пойду же я в Александровский… Иду я в Михайловский или в Большой, и кому же я плачу деньги? Французам и итальянцам. А взгляните на этих дам в ложах бельэтажа: отыщите на них хоть ниточку, которая не была бы оплачена за границей. Шелк, бархат, кружева, брильянты, вееры, бинокли – откуда все это? Вычтите же теперь всю сумму наших заграничных расходов, много ли останется для отечества? Хлеб и говядина, которые я съедаю, да плата прислуге, за мою квартиру, – ведь только. И всего-то немного выйдет, – да еще я замечу, что если я, живя за границей, не плачу в России за хлеб и говядину, так ведь зато я и не ем их, стало быть у вас сберегается продукт, и если он вам лишний, так кто же мешает сбыть его за границу? О прислуге скажу, что мое отсутствие еще полезно в том смысле, что заставит, пожалуй, человека, оставшегося без места, взяться за какой-нибудь производительный труд, вместо того чтобы добывать пропитание угождением моим капризам. Квартира, точно, – статья прямая, но касающаяся больше знаменитого г. Сорокина, нежели моего любезного отечества… Ну, а г. Сорокин и без того богат; о нем много сокрушаться не стоит».

«Вы мне скажете, – продолжает господчик, – что здесь я по крайней мере приобретаю все заграничные товары, уже оплаченные пошлиной, и этим доставляю доходы государству. Прекрасно; но ведь я зато и покупаю эти товары уж не по той цене, как за границей. Пошлина с товара выплачена не купцом, а мною же, потребителем, да еще и фрахт, и процент за комиссию, и барыш всех торгашей, через чьи руки прошел товар… Значит, с одной стороны, мы обогащаемся, берем пошлину, а с другой, разоряемся – выплачиваем ее всю, да еще с значительными прибавками. Где же выгода, какая тут выгода, спрашиваю я вас?.. И на каких основаниях осмеливаетесь вы утверждать, что мы увозим из России полтораста миллионов денег, которые без того, видите, не вышли бы за пределы любезного отечества?»

Само собою разумеется, что я не стал спорить с господчиком, а отослал его к прекрасным статьям Московского купца и г. Козлова (в «Московских ведомостях») об «экономической жизни России», где великая финансовая пагубность поездок русских за границу признается за аксиому{32}. Не знаю, угомонится ли он, когда увидит мнения авторитетов… (ибо хотя г. Козлов с Московским купцом еще не большие авторитеты, но за ними стоят и другие, гораздо важнейшие).

Вот относительно второго случая, то есть скрывания денег в ладонках, нечего даже и противоречий опасаться, Дело ясное! И расчет тоже сделан примерный. В «Одесском вестнике» г. Виктор Бочаров рассказывает вот какое открытие, сделав которое он даже воскликнул, подобно Архимеду: «Нашел!» «Вот куда девается звонкая монета!» – и под этим заглавием напечатал следующую статейку:

На днях случай привел меня сойтись на рынке с знакомым мужичком, у одного из менял, которые производят здесь свои обороты под открытым небом, при ящике на столе, представляющем разменную кассу. Мужичок просил дать ему два полуимпериала на кредитные билеты, и когда меняла объявил, что за каждый полуимпериал следует заплатить 5 руб. 65 коп., то знакомец мой, не торгуясь и безусловно, начал доставать из узелков бумажные деньги. Замечено, что крестьяне Ростовского уезда, казенных селений, и прежде того довольно часто выменивали здесь золото на кредитные билеты; но как не было поводов к исследованию причин такого размена, то факт и оставался без внимания. Ныне же при обнаружившемся недостатке и исчезновении звонкой монеты такое желание мужичка приобресть два полуимпериала заинтересовало бы каждого. Чтобы узнать тому причину, я выждал окончания размена и завел с ним разговор. Считая излишним передать этот разговор в подробности, скажу только, что мой знакомый – государственный крестьянин, житель Ростовского уезда, селения Батайска. У мужичка было 200 полуимпериалов, накопленных им от продажи сельскохозяйственных произведений. Из 200 полуимпериалов 13 выпросила у него жена для отдачи в пособие на новое хозяйство своему зятю, а так как он имел мало надежды, чтобы эти деньги были скоро возвращены, то и старался пополнить прежнее число полуимпериалов.

Кроме мужичка, разменявшего бумажные деньги, я знаю и других, гораздо богаче, которые прибегали к подобному же размену. Следовательно, если хозяин посредственного состояния имеет 200 полуимпериалов, то люди более достаточные должны иметь несравненно более значительную сумму в звонкой монете. Это обстоятельство невольно наводит на мысль: как велик может быть общий капитал, отнятый таким образом у нашей торговли и хранящийся теперь у земледельцев без всякого обращения? Что каждый селянин нашего уезда мог скопить себе порядочную сумму – в том нет ни малейшего сомнения; это доказывается тем, что после войны все сельские произведения вздорожали более чем вдвое и держатся до сих пор в таких размерах, начиная от хлебных продуктов до самых ничтожных произведений сельского хозяйства. Притом же близость селений от города доставляет большое удобство к сбыту по высокой цене всех вообще произведений, без излишней траты времени и денег на провоз. Быт же государственных крестьян, или, так сказать, образ их жизни, остается тот же, что и за двадцать лет пред этим: селянин нашего уезда, кроме плуга и бороны, другой промышленности не знает; на нем такого же сукна серая свита, такого же холста рубаха; его жена и дети одеты так же, как и прежде; о пище нечего и говорить. Конечно, и тут бывает не без исключений, но они весьма редки и проявляются только среди тех людей, которые имеют более сношений с городскими жителями.

Для определения цифры мертвого капитала, состоящего без обращения в руках государственных крестьян, возьмем один Ростовский уезд и положим на каждую земледельческую семью не 200, а только по 40 полуимпериалов. К Ростовскому уезду принадлежат 10 казенных селений; все они расположены почти в окрестностях города. Названия селений следующие: Батайск, Койсуг, Кулишовка, Когальник, Круглая, Новобатайск, Екатериновка, Александровна, Елисаветовка, Ейское и несколько хуторов. К ним можно причислить еще лежащие также близ города армянские селения: Чалтырь, Кошкины, Нецветай, Салы и Крым. По статистическим сведениям, во всех этих селениях и хуторах числится 28 000 семейств. Полагая, как сказано выше, по 40 полуимпериалов на семью, мы увидим, что у наших поселян хранится мертвого капитала 1 120 000 полуимпериалов, или 5 768 000 руб. сер.

Викт. Бочаров{33}

Какое необыкновенное открытие! В одном Ростовском уезде у казенных земледельцев почти 6 миллионов спрятанной золотой монеты!.. Отчего они прячут? По характеру все Плюшкины? Или были особые на то причины? Не знаем; г. Бочаров не объясняет, и, по-видимому, особых причин никаких нет. А ведь это значит, что и все земледельцы по всей России – прячут… Да, разумеется, сомненья нет; нам самим не раз случалось слышать, как утверждали это весьма солидные люди. Сделаем же теперь маленький расчет – на всю Россию. В России примерно 15 000 000 крестьянских семейств; в каждом из них накоплено, положим, хоть по 20 золотых… Мы сокращаем наполовину счет г. Бочарова, потому что есть, конечно, много уездов беднее Ростовского, хотя есть, разумеется, и богаче, да притом г. Бочаров и сам полагал minimum, считая количество накопленного золота в 40 полуимпериалов. Так положим по 20. Помножим 20 на 15 миллионов, выходит – 300 миллионов золотых, то есть с лишком полтора миллиарда рублей!.. Вот оно как! Это уж миллиарды не в туман{34}, а так-таки прямо в земле или в ладонке… Очевидное дело, что у нас

Мужики живут всё богатые,Гребут золото лопатами…

При скаредничестве мужиков нисколько не удивительно, если торговля наша не процветает. О нашей внутренней торговле положительных сведений добиться трудно; но что везде возросла дороговизна и все-таки купцы жалуются на плохую торговлю – это верно. За неимением постоянных сведений обратите внимание хоть на ярмарки; в июне и июле их было много в разных местах. Загляните в газеты: везде жалобы на упадок торговли. Я так к этому привык, что чуть встречаю известие о какой-нибудь ярмарке, так уж, не читая, и знаю, что она шла тихо, народу съехалось мало и т. п. Хотите примеров?

На страницу:
2 из 6