Симметрия мира

Юрий Елисеев

Симметрия мира

Часть 1

Глава 1

Этот, спрятанный на задворках цивилизации, остров-призрак я обнаружил случайно и по началу был явно шокирован странными ритуалами жизни и смерти людей населявших эту землю. Земля с начала времён называлась Сулавеси. Изощрённость философии местного населения подстегнула моё желание исследовать этот мир и я окунулся в его историю со всей бестолковой страстью новичка, с удивлением и трепетом открывая всё новые грани жизни туземцев. Бонусом к моим стараниям стала точёная фигурка с парой раскосых лисьих глаз, карминовыми губками и прочим разнообразием капканов для мужчин моего возраста. Это существо вошло в мою жизнь вместе с дурманящим запахом цветущих лилий и ночными поездками за город к небольшой лагуне. Здесь, под бесконечным звёздным небом над тёмной водой и негой растворённой в прохладе ночи, я впервые по-настоящему попал в любовный плен. Обладательницу капканов звали Кахайя, что на языке местного населения означало «свет». Всё, что досталось ей от Евы: голос, взгляд, выражение лица в тени волос манило и завораживало своим животным магнетизмом. Порой мне казалось, что весь набор крючков, данных ей природой, с успехом применялся лишь для того, чтобы получив желаемое, отдаться древнему инстинкту продолжения рода. Такая неприкрытая прагматичность не укладывалась в мои представления о любовных отношениях, принятых в Старом Свете, где обычно мужчина задавал тон. Это смущало и ставило в тупик. В свои пятьдесят, будучи законченным циником, познав стольких женщин разных этических норм, вероисповеданий и сексуальных пристрастий, я не мог понять, как эта девчонка, едва достигшая совершеннолетия, смогла получить надо мной такую власть…

Пять лет назад, оборвав все якоря, державшие меня в Нью-Йорке, я почувствовал себя по-настоящему свободным. Увы – свобода плохо сочеталась с творчеством – после года вынужденного безделья, я впал в предсказуемый кризис, что уже случалось несколько раз на моем веку. Я начал искать тихую гавань, где можно было прийти в себя и поразмыслить. На остров я приехал после затяжного отдыха на Бали вместе с весёлыми итальянскими туристами. Поняв, что это место вполне подходит мне, я решил «завязать с отдыхом» и открыл здесь мастерскую скульптуры. Начав работать, пару лет лет топтался на месте, создавая клоны своих скульптур давно получивших признание и дивиденды в Европе. Жизнь моя двигалась по инерции, по мимо моей воли и меня это совсем не устраивало. Я было начал придумывать новое звучание своих идей, но через какое-то время понял, что искать ничего не надо – я вдруг осознал – всё, что было нужно, находилось передо мной и, вслед за Гогеном, усвоил простую истину, которая состояла в том, что тела аборигенов являются лучшим инструментом из тех, на которых можно и нужно играть в изобразительном искусстве.

Когда-то жизнь в России научила меня упрямству и терпению. Я начал с чистого листа и через три года пластический язык предложенный зрителю покорил сердца европейских ценителей давно не балованных моими работами. Это был ощутимый успех. Серьёзные деньги, вырученные от проданных работ, позволили купить дом на берегу океана, где я и поселился вместе со своим старым Барни. Пёс жил со мной с тех пор, когда я увидел его в «помёте» шотландки Фиби – собаки знакомого архитектора, и десять лет являлся бессменным спутником во всех моих странствиях по миру. Помнится, как войдя в только что приобретённый дом, пёс оглянулся на меня, словно испрашивая разрешения, затем обнюхал все десять комнат, и добравшись до спальни, улёгся на коврик у кровати, давая понять, что пост принял. Обжившись, я обнаружил недалёко от дома местный рынок, несколько магазинчиков, бар и ещё что-то похожее на крытое кафе, в котором местные могли заказать дешёвую еду. В баре словоохотливый бармен рассказал, что дальше по побережью, у подножия горы, в деревне, можно арендовать лодку или катер для прогулок в прибрежных водах, порыбачить и просто отдохнуть с компанией.

Туда мы наведались вместе с Барни в канун Нового года в начале нулевых. Оставив машину возле почты, я проник внутрь ветхой постройки и, подойдя к стойке, спросил у клерка, похожего на орангутанга преклонных лет, где можно нанять лодку. Примат, почесав небритый подбородок, надолго ушёл в транс, видимо перебирая в памяти всех владельцев плавучих средств этого поселения, после чего, спустя минуту, показавшуюся мне вечностью, сообщил следующую информацию о том, что лучше всего нанять Барона, но у него длинный райдер – чего нельзя делать на лодке; также можно обратиться к Худому Буди, хотя это тоже не лучший вариант, потому, что он в это время года большей частью хандрит и злоупотребляет дешёвым пальмовым вином, от которого становится совершенно невменяемым. Куват и Саид уже заняты … Говорящий как-то странно посмотрел на меня будто прощупывая на слабо, затем голосом заговорщика сообщил, что у его родственника есть лодка, которая может подойти. Следуя за нехитрыми умозаключениями местного почтмейстера, из которых стало понятно, что родственные связи играют не последнюю роль в жизни этого острова, и получив схему, двигаясь по которой можно было выйти на родственника, я отправился навстречу приключениям.

Поколесив по безлюдному посёлку около получаса, я выкинул бумажку в окно машины и огляделся: кривая улочка, куда меня занесло согласно схеме, упиралась в большое красное здание, крытое, как и все здания деревни, бамбуком и пальмовыми листьями. Крыша дома заканчивалась загнутым вверх коньком с большими буйволиными рогами. Поняв, что другого здания кроме обрисованного мне почтальоном здесь нет, я с сожалением покинул прохладу салона и вылез из машины в пекло улицы. Барни сочувственно поглядел мне вслед, зевнул во всю ширину пасти, и вытянувшись в струнку на заднем сиденье, задремал. У дома я увидел старика, сидевшего в тени веранды и по описанию похожего на Сухарто. Перед ним, стоя на коленях, расположилась девушка, которая обёртывала колени старика листьями моринги. Увидев белого человека, девушка вскочила на ноги и встала за стариком, насторожено поглядывая в мою сторону. Похоже, что из всех островов архипелага, именно на этом острове, чужаки не пользовались большой популярностью. В ответ на приветствие, старик склонил голову и спросил, что привело меня в его дом. Я сообщил о своём желании покататься на лодке, но Сухарто, лишь вяло махнув высохшей рукой, ответил, что у него заболели ноги и он вряд ли сможет быть мне полезным. Потом оценивающе оглядел меня с ног до головы и, выдержав долгую паузу достойную «МХАТовских подмостков, сообщил, что внучка, если будет предложено хорошее вознаграждение, сможет мне помочь. Он кивнул на девушку, стоящую сзади, и я впервые разглядел её. На первый взгляд у неё была угловатая фигура, худые плечи, скрытые копной иссиня-чёрных волос и странные амулеты, надетые на тонкие запястья. Сдержанные линии и робкие округлости фигуры ни о чём не говорили, пока смуглянка не посмотрела мне в глаза. Наши взгляды встретились и с ней в этот момент случилось нечто непонятное – она удивительным образом преобразилась, в её взгляде я почувствовал откровенный вызов дикарки, и что уже совсем не вязалось с хрупкостью юного создания, неприкрытый интерес охотницы. Мне стало не по себе. В это мгновение я со всей ясность понял, как смотрит самка ягуара перед атакой на тропе в джунглях. Меня будто пронзило этим взглядом, и я почувствовал себя добычей. В этот момент «Индонезийская Диана» была чертовски хороша. Зависнув в нелепом поклоне, я с глупым лицом смотрел на неё, чувствуя, что теряю остатки уверенности и способности сопротивляться. Мне пришлось приложить изрядное усилие, чтобы очнуться от очарования тёмных глаз и летящих линий её фигурки. «Не может этот ребёнок быть так опасен», – подумал я и поспешил улыбнуться. В ответ блеснули её жемчужины: «Кахайя», сказала она и гордо стукнула себя в грудь. Это было смешно, и я с поклоном назвал своё имя. После того, как все формальности были соблюдены, я внёс предоплату.

Захватив вёсла и Барни, мы отправились на берег, где находилась лодка Сухарто. Кахайя шла впереди, ступая грациозно и величаво, несмотря на свой совсем не великий рост. Я невольно залюбовался её походкой и она, видимо почувствовав мой взгляд, увеличила амплитуду движения, раскачивая бёдрами до неприличия, на что Барни, трусивший рядом со мной, удивлённо заворчал. Она обернулась и, показав нам обоим язык, перешла на мелкую рысцу. Добравшись до пустынного причала, она прошла к лодке и открыла большой ржавый замок. Цепь с облегчённым лязгом упала в песок. Из ящика обитого железом девушка извлекла небольшой лодочный мотор и канистру. Скоро и ловко приладив мотор к лодке, она жестом показала в сторону моря. Я помог столкнуть посудину в воду. Забравшись на борт, Барни, как старый морской волк, уселся впереди, так естественно и привычно, будто всю жизнь провёл у моря. Я осмотрелся: плавучее средство было довольно большое, крытое цветным полотном из плотного материала, используемого обычно для навесов кафе или пляжных зонтиков, что скорее всего, когда-то было и тем и другим, но доработанное стилистически и обвешанное гирляндами ракушек и амулетов, утратило свою утилитарную сущность и стало предметом культа. Лодка, украшенная таким образом, а так же рисунками, в которых можно было прочитать всю её историю от дерева, росшего в джунглях прежде, чем пойти на материал для постройки, до мастера и первой соленой морской волны, омывшей её с носа до кормы, от бесчисленных дней противостояния волнам и рифам до сегодняшнего дня, была похожа на рекламный проспект судна. Глядя на эти рисунки, я подумал, что было бы неплохо после сегодняшней прогулки дорисовать в её историю и меня. Оставив свои хотелки при себе, я озвучил хозяйке лодки свою просьбу. Как все туристы в первую очередь я захотел посетить чудо-острова, о которых не говорил только ленивый, где вода была такой прозрачности, что видимость доходила до двадцати метров, где, перегнувшись через борт лодки, можно было увидеть в мельчайших подробностях прекрасное морское дно, а если напрячься —и своё будущее. Кахайя выслушала мои пожелания и, скорчив неодобрительную гримасу, сказала, что сейчас туда надо будет идти против ветра, и показав в противоположную сторону, уверено добавила: «Туда надо». На что я покачал головой и сказал, показывая в нужном мне направлении: «Туда». Она зыркнула на меня как зверёк, но спорить больше не стала. Всю дорогу до первого острова мы молчали, Барни спал убаюканный ровным гулом мотора.

Остров, к которому мы приплыли, был небольшой, и когда мы приблизились к мелководью лодка будто зависла в воздухе. Такой чистоты я ещё не видел – дно было внизу, но ощущения воды я не чувствовал. У меня, видимо, был очень глупый вид, потому что Кахайя рассмеялась, глядя на моё удивлённое лицо, и решив добить меня, она вдруг мгновенно скинула одежду и совершенно голая прыгнула в воду. Я только увидел, как блеснула на солнце её точёная фигурка и у меня в первый раз перехватило дыхание. Кахайя ушла в глубину, и нарушая все законы физики, словно большая птица какое-то время парила в глубине, как на небе, и достигнув дна, долго кружилась среди буйства водорослей, выискивая кораллы и раковины. Мне показалось, что прошло недопустимо много времени с тех пор, когда Кахайя прыгнула в воду. Я с возрастающей тревогой наблюдал за ней, борясь с желанием прийти на помощь. Наконец я увидел как девушка, оттолкнувшись от дна, стала подниматься на поверхность. Я отвернулся, когда побросав добычу в лодку, ныряльщица рывком перелезла через борт и уселась на своё место у руля. Она, тяжело дыша, некоторое время возилась с волосами и, выжав их, влезла в свои одежды. Поняв это, я повернулся и встретился с насмешливым взглядом девушки, которая, смешно коверкая слова, сообщила неожиданную для меня информацию:

– Ты меня бояться? Так не надо… Я тебя любить.

Я немного опешил.

– Это как?

– Как взрослая. Сильно.

На время, потеряв дар речи, я не знал, что ответить и ляпнул первую попавшуюся отговорку:

– Ты мала ещё, а я старый.

Она покачала головой.

– Не так. У нас всё решать баба, а он может быть старый.

Старый муж! Это несуразное высказывание покоробило мои домостроевские принципы и убеждённость в том, что брак должен быть равным. Я, как мог, объяснил девушке, что в моём мире такая разница в возрасте приводит к грустным размышлениям и далеко идущим последствиям, что это против законов природы, и в конце концов против моего понятия об отношениях между мужчиной и женщиной. К финалу моей лекции я увидел слёзы в глазах девушки и поспешил её успокоить, сказав, что у неё все будет хорошо, что она ещё встретит своего «баба», который будет любить и заботиться о ней. Услышав это, она откровенно, в голос, разревелась. Я был вынужден подсесть к ней и обняв, стал успокаивать. Через некоторое время Кахайя успокоилась. Она больше не глядела в мою сторону, завела мотор и всю дорогу до деревни не проронила ни слова. Молча мы дошли до моей машины, где я отдал девушке оставшиеся деньги, и она ушла не попрощавшись.

Всю дорогу до дома мне приходилось напрягать извилины, чтобы отогнать мысли о девчонке и переключиться на что-нибудь нейтральное, но мысли мои почему-то крутились вокруг этой Кахайи. Ночью мне не спалось, я пил виски и глядел на звёздное небо. Барни тоже проснулся и, не обнаружив меня в кровати, недоумевая, вышел на крыльцо и сел рядом.

Так мы просидели до утра, два одиночества: собака и человек.

Неделя прошла в работе и мелких хлопотах по хозяйству. На самом деле хозяйство требовало серьёзных усилий, потому что находилось в запустении и упадке. Особых забот требовал сад, бассейн и мой дивный газон, который зарос сорняком и давно не видел газонокосилки. Было очевидно, что без помощников тут не обойтись. Я загрузил Барни в машину и отправился по знакомому маршруту. Сухарто был не один. Рядом с ним стоял знакомый орангутанг и светился дружелюбием. По всему было видно, что из денег, заплаченных за прогулку, часть перепала и ему. Старик жаждал быть полезным и конечно не безвозмездно. Поинтересовавшись о моих кулинарных предпочтениях, Сухарто предложил мне кофе. Я согласился скорее из-за необходимости присесть на его уютный диванчик в тени веранды, а отнюдь не желая что-нибудь выпить. Однако кофе был великолепен. И в правду, местное население, избалованное индуской и китайской кухней, было повёрнуто на всевозможных рецептах, завезённых в страну эмигрантами. За неторопливой беседой, я поведал старику о своей проблеме, и он согласился мне помочь. Я спросил, когда он сможет приступить к работе. Сухарто подумал, что-то высчитывая в голове и сказал, что придёт ко мне в среду, когда вернётся Кахайя, которая отправилась навестить свою мать. Я понимающе кивнул головой. Хорошая дочь должна почитать своих родителей, но старик, загадочно улыбнувшись, покачал головой.

– Она умерла давно. Кахайя понесла ей новую шляпку.

Очень простыми словами Сухарто рассказал мне, как в его родной деревне, расположенной в горах, хоронят умерших и, указав на почтмейстера, сказал, что тот, как раз едет в горы на похороны и может показать весь обряд. Как я понял, усопший был родственником и принадлежал к богатому роду. Подумав, что мне всё равно нечего делать в городе и, учитывая появившуюся возможность увидеть Кахайю, я согласился. Мы решили воспользоваться моей машиной, потому что ехать куда-либо на общественном транспорте в пределах острова мог себе позволить только любитель давки и духоты или человек имеющий терпение крокодила в засаде у водопоя.

Через час, оставив Барни охранять дом, я прибыл на почту за своим новым гидом. Путра, так звали моего гида, был разодет как павлин. Он тоже причислял себя к знатному роду, поэтому, отдавая дань традициям, вместе с пиджаком облачился в набедренную повязку. Почтмейстер лучился хорошим настроением, часть которого передалось и мне. Всю дорогу к деревне он рассказывал о своих родственниках, в числе которых рассказал историю матери Кахайи, которую звали Айша. Она была ныряльщицей по типу японской Амы, только доставала со дна не жемчуг, а кораллы и всевозможные раковины, которые Сухарто, после последующей обработки, сдавал в магазин. Кахайя была зачата случайно от проезжего молодца европейской наружности, который растворился, сделав своё дело, и в истории рода с тех пор больше ничего не напоминало о нём, кроме нестандартного лица и зелёных глаз, доставшихся ребёнку от родителя. Когда мать Кахайи погибла, попав ногой в ловушку рифа, Сухарто отвёз дочь в родную деревню, где она была похоронена согласно всем обычаям народа Тораджи. Всё это Путра поведал мне, пока мы ехали в горы. Когда мы прибыли к дому родственников умершего, уже забальзамированного и выставленного на погост, пошёл второй день праздника и народ вовсю пировал и приносил подарки. Мы вручили родственнику блок местных сигарет, который я купил по совету моего спутника, и нас усадили на почётное место неподалёку от входа. К нам подошли женщины в красивых одеждах, неся подносы с мясом и кружками, наполненными пальмовым вином. Я искал глазами Кахайю, но её нигде не было, из чего я заключил, что девушка вернулась домой. Весь день играла музыка, гости танцевали и веселились. Вечером, изрядно наевшись и напившись, я засобирался домой, но мой гид замахал руками.

– Что ты, завтра будет самое главное!

Я посмотрел на него, не понимая, что он имеет в виду. В голове шумело от суррогатного вина и тошнило от плохо прожаренного мяса.

– «Поясни», – сказал я и тяжело вздохнул, стараясь побороть рвотный рефлекс. Путра объяснил, что завтра с утра состоится массовое жертвоприношение, после чего будут танцы, музыка и большой праздник с угощениями и раздачей мяса и сладостей. Больше всего мне хотелось в этот момент оказаться на заднем сиденье своей машины, поэтому, кивнув в знак согласия, я икнул и, пошатываясь, направился к своему пристанищу. Ночью меня мучили кошмары, в которых я вместе с быками и свиньями был забит на жертвенном камне, освежёван и поджарен как барашек на вертеле… Утром я встал совершенно разбитым, с жутким перегаром и деформированной внешностью. Публика постепенно стягивалась к лобному месту и занимала места, согласно ранжиру, установленному хозяевами. Я увидел махавшего мне Путру, который, похоже, уже был пьян, и направился к нему. Подойдя поближе, я увидел рядом с ним Кахайю, которая от неожиданности на несколько секунд превратилась в застывшую статую, но быстро пришла в себя, и убрав с лица радостное волнение, направила свой взгляд на площадь перед домом, куда уже привели жертвенных животных. Среди собравшихся возникло напряженное ожидание кровавого действа, которое передавалась толпе и, как заразная болезнь, поражало в первую очередь способность трезво оценивать происходящее. Вирус убийства овладевал мыслями так же, как и сотни лет назад, делая присутствующих соучастниками бойни. Десять человек, которые водили животных по кругу, все разом, вдруг, остановились и толпа выдохнула. Распорядитель, подняв руки и устремив взгляд в небо, что-то негромко и быстро проговорил, потом опустив руки, издал душераздирающий крик, от которого я непроизвольно вздрогнул и внутри меня всё сжалось. В руках десятерых блеснули ножи, и началось кровавое представление. Свиньи рухнули и умерли сразу, сраженные ударами в сердце, а Буффало, с рассечёнными шеями, умирали долго, истекая кровью под ритм барабанов. Они долго взрывали копытами влажную от крови землю, поднимая окровавленные рога к небу в немом и жутком приветствии. Когда всё было кончено, туши разделали и унесли на задний двор. Народ, обмениваясь впечатлениями, собрался в кучки в ожидании продолжения праздника. Неожиданно оказавшись рядом, Кахайя, которую я уже не чаял увидеть, негромко сказала мне на ухо.

– Я опять любить тебя.

Она посмотрела на меня с вызовом, как в первый раз, только теперь во взгляде было признание, смелость и безоглядность молодости. Похоже, мне не суждено было выстоять в этой борьбе. Я наклонился к ней, чтобы попросить пощады и пригласить в гости, но Кахайя вдруг начала танцевать древний ритуальный танец и вслед за ней постепенно закружились в танце остальные гости. Я стоял и смотрел на девушку, понимая, что танцует она для меня… Ещё откуда-то сбоку я почувствовал взгляд, который ожог мне щёку, я посмотрел в эту сторону и на мгновение увидел лицо старика с татуировкой птицы на лбу. Это продолжалось мгновение и видение исчезло.. Передо мной опять была Кахайя. Возвращались мы поздно вечером. Путру всю дорогу спал на заднем сиденье, наполненный под завязку угощениями и вином, а Кахайя, склонив голову на моё плечо, умиротворённо смотрела вперёд на дорогу и похоже была на пути ко сну.

Глава 2

Однажды, конце апреля, когда мне надоело унылое однообразие местной жизни, а радость, накопившаяся в душе, требовала выплеска, я собрался вместе с Кахайей посетить большой и весёлый город Джакарту. К этому времени девушка уже довольно долго жила у меня на правах молодой хозяйки и судя по всему, была счастлива. Полная забот, планов, она, подобно самке древнего племени, помечала территорию дома всевозможными фишками и амулетами, дарующими, по её убеждению, покой, достаток, защиту от злого взгляда, порчи и ещё черт знает от чего. Она двигалась по дому субстанцией, где в каждом движении просматривался танец тела, сотканный из множества фрагментов, несущих в себе явную сексуальность.. Я был весьма доволен. Странное видение, посетившее меня в горной деревушке Тораджей, больше не являлось мне, и я списал его на усталость. Приходивший к нам в дом Сухарто смотрел на нашу связь молча, стараясь не высказывать своего мнения, только вздыхал и прятал от меня глаза – было видно, что он не в восторге от такого развития событий. Раз в неделю он постригал газон и чистил бассейн. Он вежливо отказывался от предложенного кофе и, закончив работу, спешил уйти, обычно говоря, что ему пора домой к своим курам. Я не знал, что мне делать в этой ситуации, потому что и сам был в некоторой растерянности и подвешенном состоянии. Зато Кахайя чувствовала себя так, словно родилась и всю жизнь прожила в этих хоромах. Весь день она порхала экзотической бабочкой по комнатам: из спальни на кухню, из кухни во двор, опыляя вниманием каждый уголок большого дома и ревностно оберегая очерченные ею границы. Однажды соседская дама, придя с визитом вежливости, принесла какое-то угощение в большом стеклянном бокале. Кахайя, светясь радушием и гостеприимством, так посмотрела на неё, что бокал разлетелся на мелкие осколки и весь десерт оказался на одежде визитёрши. Это было началом естественного отбора, светского кастинга устроенного Кахайей. Через какое-то время дом, походивший раньше на проходной двор, стал неприступной цитаделью этой маленькой женщины. Из соседей допускались только посетители мужского достоинства, из которых она особенно привечала маленького Сюй Чао, музыканта китайского происхождения, сочиняющего тяжелый рок и Адама, который о себе говорил, что он прямой потомок своего знаменитого тёзки. Он не уточнял которого, но явно не Мицкевича. Впрочем, этот кастинг соседей, так же как и родословная поляка, меня мало интересовали. С самого утра и до вечера я пропадал в городской мастерской, создавая свои скульптуры. Мой помощник, талантливый парень из местных, которому я запудрил мозги разговорами об искусстве, помогал мне превращать глину в бронзу. Для этого мне пришлось обучить его тонкостям форматорского и литейного мастерства, что стоило мне нескольких загубленных скульптур и массу потраченного времени и нервов. Работал он за небольшие деньги поскольку, являясь моим учеником по негласному договору, не платил за учёбу. В натурщиках дефицита не было, да и Кахайя часто позировала мне и с неподдельным любопытством и страхом наблюдала, как из под моих рук, словно по волшебству, появлялась глиняная обнаженная девушка так похожая на её «тау-тау». Как она объяснила: «тау-тау» – это копия умершего человека, которую делали, когда тот умирал, и которую приносили раз в полгода из склепа и ставили на пороге дома, где он когда-то жил. Почти каждый вечер после ужина с наступлением темноты мы приезжали на дивный, затерянный в джунглях пляж, к лагуне, глубоко врезавшейся в берег и скрытой от посторонних глаз. Здесь Кахайя любила купаться голышом. Помню первый раз перед тем, как начать купание, она бросила к ногам несколько лепестков розы, лилии и листья лавра, затем скинула одежду и, ступая по лепесткам и листьям, медленно вошла в воду. Против местных обрядов я ничего не имел против. И лилии, и лепестки роз – всё было красиво, но лаврушка меня насторожила. Я отогнал кулинарные фантазии и тоже попробовал купаться в костюме Адама. Это было весьма необычное ощущение, которое я никогда не испытывал. Море с отраженными в нём мириадами огней, владело моим существом и я, потеряв ощущение реальности, растворялся в невесомости, и парил среди звёзд вопреки законам земного притяжения. Как-то, в воскресенье я устроил на лужайке возле бассейна барбекю и пригласил всех, прошедших отбор, соседей. Сюй Чао принес гитару и опробовал инструмент во всю мощь пятисот ваттной колонки. Кахайя была в восторге. Она прыгала, как кузнечик, перед ним и Адамом, который сидел в шезлонге, обратив свой чеканный профиль благодарным зрителям. Всё время молчавший, он вдруг повернулся ко мне и сказал: