Эверест. Дотянуться до Небес. Записки альпиниста

Именно поэтому весь наносной антураж гор – суетливые толчки туристов у «знаковых» видов, погоня за сувенирами и обязательными фото – проходил мимо меня, как сон. Мой мир сузился до треугольника: дыхание – шаг – цель. Хотя красота вокруг была не просто достойна восхищения – она была титанической и устрашающей.

Ледники сверкали зубцами исполинских пастей, скалы вздымались в небо ветхими, но нерушимыми стенами. Я ступал по земле, где каждый камень был историей, а каждый поворот тропы открывал картину, от которой замирает сердце. Но я видел это словно сквозь толстое стекло: осознавал умом, но почти не чувствовал душой.

Высота диктовала свои приоритеты, и главным из них было простое, животное, драгоценное умение продолжать путь. На моем пути встречались места, навсегда отчеканившиеся в памяти – не как воспоминания, а как живые шрамы души. Они не просто впечатлили; они сразили наповал, оставив отметины, которые я ношу в себе подобно тому, как горы носят следы ледников.

И сейчас, стоит лишь закрыть глаза, как я снова там, среди этих красочных, фантасмагорических пейзажей, где каждый новый изгиб тропы под пятой – это не шаг, а встреча. Встреча с чем-то величественным, древним и абсолютно безразличным к твоему восторгу.

Одним из таких мест стал подвесной мост Хилари22 – тонкая стальная нить, натянутая над бурлящей горловиной ущелья. Внизу, в бездне цвета мокрого сланца, ревела и пенилась уже знакомая мне река Дудх-Коси, чьи истоки питаются молочными водами тающих ледников у самого подножия Эвереста.

Стоя на этом зыбком мосту, я чувствовал не просто раскачивание под ногами – я чувствовал пульс гор. Деревянные доски скрипели на ветру, стальные тросы пели свою напряженную, звенящую песню, а снизу доносился низкий, неумолимый гул воды, несущейся с бешеной скоростью, чтобы разбиться о скалы.

Это был момент чистой, обостренной грани: между миром людей с их канатами и болтами и диким, необузданным миром гор, где природа нашептывает свои правила на языке обвалов и ветра.

А Намче-Базар23! Этот амфитеатр жизни, затерянный в распадке гигантов на высоте, где уже звенит в ушах разреженный воздух. Город шерпов показался мне не просто поселением, а органичным продолжением скал, шедевром, высеченным совместно людьми и временем.

Его бесконечные лестницы, спиралями уходящие вверх и вниз по крутым склонам, уподобились мне ярусам Колизея. Только вместо гладиаторских битв здесь кипела иная, будничная битва за пропитание и кров.

Каждый камень мостовой, каждый сланцевый дом был немым свидетелем этой стойкости, храня след веков и запах дыма, ячьей шерсти и вечнозеленого можжевельника.

Особенно запомнился Як-Отель. Его фасад, грубо сколоченный из темного дерева, словно сошел со страниц повестей о Диком Западе, обещая внутри спартанскую простоту.

Но, переступив порог, я попал в иной мир: воздух был густ от запаха ладана и масляных ламп, а стены искрились буйством красок – расписанные вручную янтры24, тантрические символы и лики бодхисаттв создавали ощущение теплой, почти материнской сакральности.

И главным хранителем этого очага был он – як, лохматое, величественное создание, подобное ожившей скале. Он стоял в своем углу, спокойный и невозмутимый, медленно пережевывая жвачку своим царственным взглядом, в котором читалась мудрость, не подвластная суете. В нем был заключен весь секрет этих мест – суровая, непоколебимая гармония.

Но кульминацией, тем алмазом, что венчал эту коллекцию воспоминаний, стал рассвет в Тенгбоче25. Представьте: крошечная деревушка, прилепившаяся к хребту на полпути к подножию крыши мира.

Вокруг – кольцо гигантов, их заснеженные челы, упирающиеся в ночную синеву. А в центре, как жемчужина в оправе, – древний монастырь, его белые стены и темно-бордовая крыша хранили тишину веков.

Мы ждали в леденящем предрассветном воздухе, и когда первый луч солнца, острый как клинок, тронул самую высокую вершину – пик Кангатеги26, – произошло чудо. Не звука, но света. Золотая волна покатилась вниз, сжигая ночь, окрашивая снега в нежные, стыдливые оттенки розового и персикового.

Монастырь задымился утренним туманом, и гонги, пробив тишину, понесли в долины медные волны молитвы. Я замер, боясь дышать, понимая, что это и есть тот самый миг чистой абсолютной гармонии, когда мир, природа и душа звучат в идеальной невыразимой ноте. Это было прекрасно до слез. До боли. До осознания, что ради этого мгновения и стоит идти на край света.

На высоте, где небо становится затемненным стеклом, а дыхание – редким и драгоценным, лежит перевал Ток-Ла-Пасс27. Четыре тысячи девятьсот метров. Здесь, на этой каменной брове мира, я столкнулся не с величием, а с тишиной. Тишиной, высеченной в камне и выкрикиваемой ветром.

Среди хаоса скал, обдуваемых ледяным дыханием Гималаев, стояли они – немые стражи памяти. Скромные пирамидки из камня, деревянные дощечки с именами, выцветшие на палящем солнце и ледяной изморози. Анатолий Букреев. Скотт Фишер. И другие, многие другие…

Читая их имена, я почувствовал, как в горле застывает не просто комок, а целый ледник немой печали. Это место – не кладбище, а пантеон отваги. Оно шептало на языке шквала о хрупкости человеческой плоти и несгибаемой, почти безумной силе духа, бросающего вызов самим богам, засевшим в каменных небесах.

Спускаясь с перевала, я увидел высохшее ложе озера Горакшеп. Почему-то именно оно, а не заснеженные пики, впилось в душу. Безжизненная, в трещинах глина была испещрена причудливым узором – словно страница гигантского геологического тома, на которой письмена вывели не чернилами, а язвинами, штрихами и впадинами.

Его опустошенный, потрепанный веками вид был зеркалом моей собственной усталости – той глубокой, костной усталости, что остается после долгих переходов, когда тело становится лишь тенью, бредущей за волей.

Я стоял, глядя на эти земляные шрамы, и чувствовал странное родство. В этой пустоте, лишенной даже призрака воды, была своя суровая, аскетичная красота. Красота обнаженной истины, красота покоя, который наступает после долгой борьбы.

Но мир здесь не был безмолвен. Его ритм задавала другая жизнь – терпеливая, сильная, несущая на своих спинах наши мечты. Целый караванный отряд сопровождал нас: лошади с умными, кроткими глазами, могучие яки, чья длинная шерсть колыхалась как трава на ветру, и их неприхотливые потомки – хайнаки28.

Они шли не спеша, мерно переставляя копыта, их бока вздымались под тюками с провизией и снаряжением. А над всем этим царил чистый, прозрачный звон колокольчиков на их шеях.

Это был не просто звук – это была медитация, древняя мантра пути. Его переливчатый стон врезался в ритм сердца и шагов, превращая подъем в своеобразный танец. Дзинь-дзинь… дзинь-дзинь… Он словно нашептывал сквозь шум ветра: «Иди. Дыши. Шагай. Ты сможешь».

И я шел, чувствуя, как грандиозные складки земли вокруг, эти каменные гиганты, медленно, словно страницы огромной книги или складки гармошки, разворачиваются, открывая за каждым поворотом новые, захватывающие дух просторы, новые грани бесконечного горизонта.

А потом прозвучал финальный аккорд пути – финальный титр, который гора заставляла нас выписывать ногами по камням, буква за буквой: «Б-А-З-О-В-Ы-Й Л-А-Г-Е-Р-Ь». Последние метры вымотали душу.

Серпантин, заваленный грудами циклопических валунов, казался уже не тропой, а последним испытанием, вызовом, брошенным самой горой: «Ну что, остались ли у тебя силы? Сможешь ли?»

Ноги были свинцовыми, каждый вдох обжигал легкие. Но когда в разрыве серой морены, в царстве камня и льда, мелькнули первые яркие пятна – желтые и белые полотнища палаток, – что-то дрогнуло внутри. Не взрыв ликования, а тихое, всезаполняющее узнавание.

Это – окончание. Окончание долгого пути, который начался далеко внизу, в шуме и суете, и привел сюда, к подножию величайшей из святынь Земли – к Джомолунгме, «Богине-Матери всех гор». И когда я остановился, переводя дух, глядя на ее исполинскую, заснеженную пирамиду, парящую в небесах, все вдруг обрело смысл.

Каждый камень на тропе, каждый порыв ледяного ветра, каждый миг сомнения и усталости – все это было платой. И в тот миг я понял, что плата была ничтожна. Ибо взамен она дарила это – немое, всепоглощающее откровение ее величественной, абсолютной красоты.

Часть 7. Базовый лагерь Эвереста

Холод. Он не просто окружает тебя здесь – он въедается в кости, пропитывает каждую пору, становится частью дыхания, его соленым ледяным привкусом на губах. Первое, что чувствуешь, открыв глаза в тесной, пропахшей потом и пластиком палатке под утро, – это не свет, а именно холод.

Он просачивается сквозь ткань, струится по земле, свисает с потолка ледяными кристаллами дыхания. Он резкий, режущий, как лезвие старого кукри, зазубренное от времени и дел. Воздух на высоте 5364 метра – не воздух, а разреженный, колючий эфир, глоток которого требует отдельного, осознанного усилия.

Мозг, затуманенный гипоксией, будто погружен в густой сироп. Каждое движение, каждое решение рождается в нем медленно, с трудом, и затем, словно в замедленной съемке, передается телу.

Застегнуть спальник? Целый квест, требующий концентрации и мелкой моторики, которой уже нет. Завязать шнурок? Подвиг, геройство. Жизнь здесь измеряется не днями, а этими крошечными, мучительными победами над собственным одряхлевшим телом.

Я выползаю наружу, откидывая тяжелый клапан палатки, и мир обрушивается на меня не тишиной, а грохотом. Не той святой, мертвой тишиной гор, о которой врут глянцевые журналы, а оглушительным, живым, дышащим грохотом. Это голос Кхумбу. Ледника-исполина.

Где-то в его чреве, в черных, невидимых глубинах, с титаническим скрежетом трескаются и рушатся тысячелетние льды, трутся друг о друга глыбы размером с небоскреб. Это звук движения матери-Земли, ее медленного, неостановимого скольжения вниз по долине.

Звук идет не сбоку, а снизу, сквозь мерзлую каменистую плоть морены, отдаваясь низкой вибрацией где-то в глубине грудины. Это не музыка. Это предупреждение. Рычание спящего гиганта, на чьей спине мы, жалкие, мимолетные соринки, осмелились разбить свои пестрые, тленные лагеря.

И вот он, раскинувшийся на серой, пыльной спине гиганта, – Базовый Лагерь Эвереста, или EBC, как его величаво кличут на всех языках мира. Это не место. Это состояние души, растерянной и одновременно возбужденной. Беспорядочное скопище ярких нейлоновых пузырей, растянувшееся по морене, как кричащие заплатки на старой, пропахшей дымом и землей куртке.

Здесь нет улиц, есть лишь тропы, протоптанные между камней, ведущие от царства одной экспедиции к владениям другой. И над всем этим хаосом человеческих амбиций и надежд – ОНА. Джомолунгма.

Не просто гора. Это – горизонт. Это – небо, ставшее камнем. Исполин. Икона. Палач и мечта в одном лице. Ее южный склон, грозная черная стена, местами припорошенная вечным снегом, вздымается прямо отсюда, из чаши лагеря, уходя в стратосферу, теряясь в ослепительной синеве.

Она меняет лики со скоростью мысли: на рассвете она рдеет нежным, обманчивым румянцем, днем ослепляет стерильной, безжалостной белизной, на закате пылает гневным багрянцем, а ночью растворяется, сливаясь с космической тьмой, ощущаясь лишь как гнетущая, холодная пустота над головой, черная дыра, высасывающая тепло и звук.

Она не враждебна. Враждебность – чувство. Она же – совершенное, абсолютное равнодушие. Мы для нее – случайный налет, пыльца, занесенная ветром, муравьи, ползающие по склону в тщетной попытке доказать… что? Себе? Миру? Что мы можем? Она просто есть. Вечная. Немая. Подавляющая своим безмолвным присутствием.

В ушах еще звенит навязчивый гул маленького самолета, доставившего меня в Лукла, в животе – тяжесть странной пищи. В ноздрях – вечный коктейль из ледниковой пыли, сладковатого дымка якского навоза (им топят печки в походных «чайных») и едкой гарьи от дизельных генераторов.

В крови – гремучая смесь адреналина, кислородного голодания и первобытного, животного страха, который не признают вслух. Я оглядываюсь. Этот «город» на краю жизни, на высоте пяти с половиной тысяч метров, где каждый вдох – усилие, а каждый шаг – одоление. И понимаю, что сильнее всего здесь пахнет вовсе не дизелем или навозом.

Здесь, в этом разреженном, стерильном воздухе, витает густой, почти осязаемый запах амбиций. Он выдыхается легкими альпинистов, звучит в их скупых разговорах, мерцает в их глазах, устремленных вверх. Он смешивается с запахом страха, пота и старого нейлона, создавая уникальный, горьковатый аромат человеческого предела – места, где мечты упираются в каменную грудь небес.

Вот рядом, у троса генератора, бурно жестикулируют шерпы. Спорят или смеются – по их лицам, высеченным из старого тика или мореного дуба, не разберешь. Морщины у глаз у них – не от возраста, а от постоянного прищура, от встречного ветра и отраженного солнца.

И в этих лицах светится невозмутимость, выкованная поколениями, – спокойная, глубинная уверенность в камне под ногами и небе над головой, которой мне, пришельцу с равнин, никогда не понять.

Они – основа всего. Невидимый фундамент, на котором держится этот хрупкий мирок у подножия гиганта. Они – тихие двигатели этой безумной, дорогой машины под названием «мечта». Они носят немыслимые грузы по ледопаду – по той хаотичной, вечно дышащей груде синих льдов – с грацией горных козлов и стоическим терпением яков.

Их улыбки, широкие и бесхитростные, – как теплые островки в этом ледяном, бездушном море. Их сила – не кричащая, не демонстративная. Она тихая, кованная из вековой тишины высокогорий и неумолчного воя ветра.

Они – настоящие, единственные хозяева этой высоты. Мы же, со всеми нашими технологиями и амбициями, – лишь временные, суетливые гости, платящие звонкой монетой дань их древнему опыту и феноменальной выносливости.

Видеть, как они, словно не касаясь земли, несут по Тропе Смерти (а Ледопад Кхумбу – это именно она, смерть, прикрытая маской искрящегося, хрупкого бриллиантового наста) огромные балки для новой «чайной» или ящики с шампанским для чьей-то «VIP-экспедиции» – это зрелище, вызывающее одновременно восторженное восхищение и глубокий, гнетущий стыд. Восхищение перед силой духа. И стыд за циничное уравнение мира, где одна спина несет развлечения для другой.

А там, в стороне, раскинулись, как спелые, самодовольные плоды, лагеря богачей. Да, есть и такие. Геодезические купола-люкс возвышаются над морем скромных нейлоновых пузырей, как хрустальные дворцы.

Внутри – походные ковры, тихо жужжащие обогреватели, спутниковые тарелки, ловящие призраки цивилизации, и складные столики для покера. По утрам оттуда плывет запах дорогого растворимого латте и едва уловимый шлейф дорогих же духов. Их подготовка? Оплаченный до последней карабинера логистический монстр.

Шерпы – персональные гиды, запасные баллоны с кислородом на каждом шагу, прогнозы погоды из трех независимых источников. Они покупают не просто восхождение – они приобретают призрачную, хрупкую иллюзию комфорта раскинутую на самом краю бездны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Она же гора Эверест (Джомолунгма). Высочайшая горная вершина. Ее высота 8848 метров над уровнем моря. Частично входит в состав национального непальского парка «Сагарматха». Эверест является частью цепи Гималайских гор. Его южная вершина проходит вдоль границы КНР и Непала, а северная часть примыкает к территории Китая.

2

Самая высокая часть Эвереста выше 8000 метров. В этой зоне кислорода настолько мало, что клетки тела начинают умирать. Рассудок альпинистов мутится, они страдают от высотной болезни, подвержены риску инфаркта и инсульта.

3

Находится на Севере Урала пересечения 60-й параллели с 60-м меридианом на восточном склоне Уральских гор. Население 25876 человек.

4

В период, начиная с 1922 по 1991г. нынешняя современная Россия, представляла собой Союз Советских Социалистических Республик. В простонародье Совок.

5

Обозначение периода «развитого социализма» – периода в истории СССР (1964 по 1986г.), который характеризуется относительной стабильностью всех сфер жизни, отсутствием серьезных политических и экономических потрясений и ростом благосостояния граждан.

6

Горный хребет Уральских гор, расположенный на Севере Урала между Вишерой и верховьями Лозьвы, с юга и ЮЗ река Большая Мойва. Мансийское название Ялпынг-Нер, Длина 22 км. Некогда был для манси, здешних кореных жителей, святым местом. Об этом свидетельствует название седловины на этом хребте Пурлахтын-Сори, то есть "Седловина на которой приносят жертвы".

7

Перевал на Северном Урале между горой Холатчахль (1096,7 м) и безымянной высотой 905 м, стоящей несколько особняком к востоку от Главного Уральского хребта. Находится на крайнем северо-западе Свердловской области, в Ивдельском городском округе, в 128 километрах северо-западнее города Ивделя. Соединяет долину 4-го правого притока реки Лозьвы с верховьями реки Ауспии (также правый приток Лозьвы).

8

Происшествие в окрестностях горы Холатчахль на севере Свердловской области в начале 1959 года (наиболее вероятно, утро 2 февраля). Группа из девяти туристов под руководством Игоря Дятлова, совершавшая лыжный поход по Северному Уралу, трагически погибла в полном составе (единственный выживший участник похода, Юрий Юдин, сошел с маршрута по болезни 28 января).

9

Одна из самых северных турбаз в Свердловской области (Россия). Расположена неподалеку от места слияния двух рек – Лозьвы и Вижай.

10

Река на севере в Свердловской области России. Устье реки находится в 51 км по левому берегу реки Вижай. Длина реки составляет 29 км.

11

Гора в южной части Северного Урала, на территории Североуральского городского округа Свердловской области (Россия). Высшая вершина горного массива Кумба. Высота горы – 921,1 метра.

12

Карпинск. Север Урала

23.11.2017

Жажда преодоления, испытания. И как правило неминуемые падения, боль, страдания. Избитые в хлам почти все части тела с ног до головы.

Ты знаешь ради чего все это. С того самого дня, когда ты все это начал, начинал, кануло немало лет. Долгие годы ты гнался за своей мечтой.

И сейчас она становится ближе. Ты, наконец, воплотишь ее в жизнь в реале. Она станет явью. И ты знаешь, чувствуешь это. Да скоро, уже совсем скоро, это должно произойти.

Вся твоя жизнь была на грани. Она многому научила тебя, подсказала. Она закалила твое тело, Дух, твою волю. И ты уже почти готов, созрел.

Эверест – я иду к тебе! У тебя есть тоже точка невозврата, как и у меня. И я уже давно прошел ее. И мне нет пути назад.

Я хочу покорить. Хватить верх. Дойти до самого твоего пика. Вздернуть твой «звериный оскал». И я сделаю это, чего бы мне ни стоило…

Карпинск. Новая Туринка

09.01.2018

Очередная велопоездка. Рвем, месим снег, «пятую точку». Крутим, вертим педали. Ветер, метель. Погода -26°C.

Видимость нулевая, хоть глаза выколи. Нервы ни к черту. Здоровье, самочувствие так себе, никакое. Зато задора, азарта «полные штаны».

Уходим все дальше и дальше в заснеженные таежные дебри. Дорога – полнейший Ад. Греет только душа. Впереди еще километры бездорожья.

Не пора ли развернуться? Нет, продолжаем продвигаться вперед. Мороз, холод не помеха. Да скрипя зубами, через силу, через не хочу. А как иначе?!

Зато какой Кайф, блаженство. Дойти до конца, до точки кипения. Встряхнуться. Пощекотать свои нервишки! Адреналин так и хлещет! А, что там дальше – Бог его ведает! Да, это и ни к чему.

Оу, йоуу!! Потихоньку, неторопливо продолжаешь движение. Прокатит или нет?! В этот раз вроде все норм. Вся эта жизнь – вечно в каком-то затяжном дрейфе, в накале…

Карпинск. Конжаковский Камень

15.01.2018

Уууух, Насыпааааем!!! Ты на вело, после крутого спуска. На самой высокой горе Северного Урала, весь в снегу. Хлопья снега летят в твое лицо, засыпая тебя по самую «макушку». Руки, ноги вперемешку с железом.

Твое сердце истово, нервозно бьется. Готовое вот-вот вырваться изнутри. Голова трещит. Адреналин зашкаливает. Бьет через край. Нервы натянуты как стрела. Тебя переполняет шквал эмоций, чувства.

Ты на кураже. Твои глаза обращены ввысь в небо. И ты как будто не лежишь, а паришь, летаешь. Ты в эйфории, ловишь Кайф.

Весь мир, где-то уже там – далеко, недосягаем. Ты на высоте! Тебе нереально везет, вставляет. Круто! Драйвово! Кайфово! Хотя боль адская, невыносимая. Но ты этого почти не замечаешь, пропускаешь мимо глаз, ушей.

Экстрим зовет. И тебе словно сносит «крышу». Такой напрягай, разколбасы добавляют жизни. Ради которых, ты готов жертвовать и отдать все, чтобы вернуть и испытать их снова.

Карпинск. Конжаковский Камень

22.01.2018

На вело. Север Урала. Горы. На пути еще один рубеж. Самый сложный и неуступчивый гребень скалы. Приходится преодолевать его на последнем издыхании нечеловеческими усилиями.

От постоянного движения вверх ноги распухают, немеют, деревенеют. И их практически не чувствуешь. Вдогонку добивает еще скоротечно убывающий кислород. От этого голова кругом и «мозги навыворот».

А о падениях и говорить нечего. Они здесь просто убийственны. Летишь, бьешься о землю, кувыркаешься безостановочно. Можешь напороться на острые как бритва камни.

Если обойдется, получишь легкие ушибы и ссадины. Или улетишь, скатишься далеко вниз с горы. В этот раз судьба смилостивилась. Только лишь, поднял «снежную пыль» в воздух.

Карпинск. Шмелевка

25.01.2018

Вело! Драйв!! Кайф! Клубы снега летели из-под колес. Тело рвало, утюжило, крутило словно в стиральной машине. Надежда выжить в этом кошмаре таяла на глазах. И казалось, что земля расходится под ногами.

Тогда ты брал только одно в расчет, одно было неизменно – воля, сила духа и упоротость в желании дойти до победоносного конца в этом заснеженном таежном плену.

Мир словно перевернулся, раскололся надвое. С одной стороны тихое, размеренное течение жизни. С другой – Ад, непробудный, беспросветный Ад.

«Чаша весов» перевешивала то туда, то сюда. Разум настойчиво требовал тепла и уюта, чтобы это безумие сошло скорее. Душа искала продолжения, еще больше лишений, «крови» и страданий.

Это было что-то нереальное, запредельное, из ряда вон выходящее. Настоящая мясорубка, мясобойня, которая перемалывало все – кости, мясо, мысли, сознание. Фотокамера часто слетала и успела ухватить эти редкие кадры – куски, фрагменты, обрывки фраз.

Карпинск. Антипка

28.01.2018