Эверест. Дотянуться до Небес. Записки альпиниста

И тут случилось.

Резкий толчок, будто невидимый гигант ударил кулаком по корпусу. Самолет затрясся, как в лихорадке. Лопасти, издававшие ровный гул, завыли пронзительно, надрывно. Из кабины пилота донеслось отрывистое ругательство на непали.

– Вихрь! – крикнул он через плечо, лицо напряжено, но руки на рычагах тверды, как скала. – Держись!

Мы попали в воздушную яму, рожденную столкновением ветров с ледяных склонов. Машину швыряло из стороны в сторону. Мой желудок ушел в пятки, сердце застучало в висках, заглушая рев двигателя. В окне мелькали то ослепительная лазурь неба, то черная, немилосердная скала, стремительно надвигающаяся. Мы падали. Нет, нас бросало вниз, в бездну, которая разверзлась под нами, готовая поглотить.

В эту секунду страх был не абстрактным. Он был вкусом меди на языке, холодным потом на спине, ледяными пальцами, сжимающими грудь. Я видел лицо второго пилота – молодого парня, его глаза широко раскрыты, губы плотно сжаты.

Мы все были на волосок от гибели. Мысли пронеслись последним, прощальным каскадом: мечты, которые не сбудутся; лица, которые больше не увидишь; вершина, которая так и останется недостижимой точкой на карте.

И в этот миг предельного ужаса я взглянул вниз.

Там, в расселине, на крошечном клочке земли, прилепилась, как ласточкино гнездо, деревушка. И на крыше одного из домов стоял ребенок. Маленькая фигурка в ярко-красном. Он махал нам. Махал обеими руками, будто стараясь передать через километры пустоты некое послание: «Я здесь! Я вижу вас! Летите!»

Этот алый мазок на фоне вселенской мощи гор стал точкой опоры. Паника отступила, уступив место странному, ледяному спокойствию. Я подумал: «Хорошо. Если это конец, то он будет на фоне красоты, о которой люди лишь молятся. И этот мальчик будет свидетелем».

Пилот сражался. Его движения были резкими, точными. Он не боролся с ветром – он вписывался в него, искал слабое место в его невидимой броне. Мотор взревел на пределе, лопасти, казалось, вот-вот оторвутся, но крылатая бестия дрогнула, выровнялась и, сделав последнее усилие, вырвалась из тисков ущелья.

Мы выплыли на солнечный свет, над хребтом. Тишина после рева оглушила. Внизу, в чаше долины, лежала Лукла – крошечный аэродром, полоска земли, вырубленная в склоне. Это была цель, спасение, жизнь.

И тут началось падение.

Самолет, еще минуту назад яростно сражавшийся, теперь сдался силе тяжести с удивительной покорностью. Лопасти превратились из ревущих мечей в лениво вздыхающие крылья. Мы не летели – тонули в разреженном воздухе, как камень в меду.

И вот, земля. Не гладь, а судорожный рывок.

Шасси ударилось о склон с глухим, органичным стоном, будто гора охнула от прикосновения инородного тела. Вторая точка касания – жестче, с яростным креном.

На миг мир перевернулся: в окне заплясало небо, а затем ворвалась ослепительная зелень склона и коричневая полоска взлетно-посадочной полосы Луклы – самой опасной в мире, втиснутой меж гор, как лезвие ножа. Металл скрипел, протестуя. Мое тело вдавило в кресло, ремни впились в плечи.

И – тишина.

Она наступила не после, а вместо. Оглушительная, абсолютная. Двигатели затихли, но в черепе еще гудел адский хор ветра, страха и перегруженных турбин. Я не дышал. Казалось, если сделать вдох, чары рухнут и хлипкий металлический кокон рассыплется в прах.

Дверь со скрипом откинулась – и ворвался мир.

Не картинка за стеклом, а целая вселенная ощущений. Воздух – не воздух, а лезвие. Холодное, острое, разреженное, режущее легкие с первой же попытки вдохнуть полной грудью. Но в нем – запах. Запах дымчатых можжевеловых дров, влажной земли после утреннего мороза, далекого снега и чего-то старинного, каменного, вечного. Запах Гималаев.

Я вывалился наружу, и ноги подкосились. Не от слабости – от невероятной, непривычной твердости земли. Она не дрожала, не колебалась, а стояла неколебимо, уходя в самую сердцевину планеты. Я схватился за холодный борт самолета, и ладонь ощутила живую вибрацию умирающего металла. Он дышал, остывая, как загнанный насмерть зверь.

Только позже, на самом восхождении, я осознал: этот адский гул и рев стали для меня первой, внешней оболочкой Эвереста. Броней из воющего ветра и лязгающего металла, за которой скрывалось его истинное нутро.

Оказалось, у горы есть свои звуковые слои. Сначала – насилие стихии, рвущее уши и разум. Потом, когда ты остаешься с ней один на один, оболочка слетает. И из-под гула проступает иной звук: тишина, но не отсутствие шума.

Глубокий, плотный, вибрационный гул самой планеты – скрежет ледников, ползущих по камню, стонание сжимающихся пород, свист разреженного пространства. Этот низкочастотный ропот и был ее настоящим голосом. Грохот самолета оказался всего лишь крикливой прелюдией к ее беззвучной песне.

Вокруг засуетились. Непальские грузчики в потрепанных куртках и с безразличными лицами богов начали выгружать рюкзаки. Их движения были отработаны, быстры, лишены суеты. Для них это был не финал пограничного состояния между жизнью и смертью, а просто вторник. Их смех, резкий и гортанный, резал тишину.

Но я обернулся назад, к тому ущелью, что только что едва не стало нашей могилой. Солнце, поднявшись выше, золотило противоположный склон. Там, в сизой дымке, где нас швыряло как щепку, теперь парил коршун – черный символ на лазурном шелке неба. Без усилий. Спокойно. Насмешливо. «Добро пожаловать, – словно говорил его полет. – Вы справились. Пока что».

Грубое горловое пение ветра внезапно оборвалось, рассеченное чистым, ледяным и мелодичным звуком – точно удар хрусталя. Воздух, только что рвущийся в порыве, застыл в оцепенении. Рядом со стеной убогого аэропортного строения, смахивавшего на сарай, неподвижно стоял престарелый лама в бордовых одеяниях. В его опущенных руках блестели ритуальные колокольчики.

Он не смотрел на нас, только что сошедших с трапа. Его взгляд, мудрый и отрешенный, был устремлен на вершину, скрытую за дальними хребтами. Он тихо пел, благословляя горы, успокаивая духов, провожая и встречая путников. Его песнь была тонкой нитью, что связывала эту хрупкую обитель цивилизации с безмолвным, всевидящим миром льда и камня.

И тут до меня дошло. Это не просто посадка. Это – ритуал перехода. Мы не приехали. Мы прошли. Прошли через жерло ветра, через суд воздушной стихии. Лама благословлял не нашу удачную посадку, а наше вступление в иной мир. Мир, где человек – пылинка, а его амбиции – шепот против рева тысячелетних ледников.

Ко мне подошел Таманг шерпа, наш гид. Его лицо, обветренное и спокойное, как поверхность горного озера, тронула легкая улыбка.

– Сильный ветер сегодня, – сказал он просто, кивнув в сторону ущелья. – Гора проверяет. Если пропустила – значит, пока не против.

Он протянул чашку. Дымящийся сладкий чай с молоком. Горячая волна жизни растеклась по горлу, по желудку, отогревая ледяной ком страха, засевший внутри.

Я сделал последний глоток, поставил чашку и поднял глаза. Вверх, по тропе, что вилась из Луклы в облака. Там, в вышине, где зазубренный гребень хребта сливался с небом, лежала моя цель. Ее еще не было видно. Но я чувствовал ее. Как гигантский, спящий магнит. Как тихое, всепоглощающее притяжение.

Первый шаг по каменистой тропе прозвучал громче, чем удар шасси о землю. Это был не звук, а ощущение. Точка отсчета. Ноль. Отсюда начиналось все: боль, сомнение, восторг, преодоление. Отсюда начиналось восхождение.

Я вдохнул полной грудью лезвие гималайского воздуха и пошел навстречу белой безмолвной богине, что ждала, прикрытая вуалью облаков. Лукла, этот крошечный, дрожащий от пролетающих самолетов пятачок, осталась позади. Не как аэропорт. Как отработанная ступень – от нее зависело, преодолею ли я тяготение. Врата были пройдены. Стража – пропустила. Игра началась.

Но подлинная трансформация началась лишь тогда, когда Лукла скрылась за поворотом, а под ногами зашумела настоящая горная тропа. Уходя все дальше вглубь ущелья, с каждым новым поворотом пути, мир вокруг преображался.

Последние отсветы мира людей остались позади, словно маска, сброшенная с лица настоящей, дикой природы. А впереди, в царстве величественных и безмолвных исполинов, с каждым метром набора высоты напряжение лишь нарастало.

Глухая, звенящая тишина вокруг была обманчива – она не отсутствовала, а копилась, сгущалась, словно гигантская пружина, которую вот-вот отпустят. Взор цеплялся за каждую деталь, сердце колотилось в ребра, скулы сводило, а нервы начинали звенеть тонкой, срывающейся струной.

Охватывало поразительное ощущение, будто мы вошли в эпицентр немого урагана, застывшего в камне. Со всех сторон нависали массивы скал – будто сама Земля в ярости швырнула здоровенные глыбы среди безжизненных просторов.

Возникало чувство, будто ты повис в пустоте, оторвался от твердой земли. Сначала это казалось терпимым, почти привычным. Но с каждым днем невесомость оборачивалась гнетом – все сильнее, все глубже, будто на грудь медленно опускалась каменная плита. Она выматывала, лишала покоя, выбивала из колеи, заставляла сомневаться во всем.

И вот наступает момент, когда ты понимаешь: дальше – ни шага. Ты буквально застываешь на месте, будто ноги вросли в землю. Мысль о том, чтобы развернуться и уйти, кажется такой заманчивой, такой простой.

Вернуться домой, туда, где тепло, безопасно, где нет этого бесконечного напряжения. Но почти сразу ты отбрасываешь эту идею, загоняешь ее в самый дальний угол сознания.

Потому что ты не можешь предать. Не можешь предать команду, которая верит в тебя. Не можешь предать себя, свои принципы, свою мечту. Ведь это будет означать конец всему, во что ты верил, к чему стремился. И даже в тех обстоятельствах, когда от тебя, казалось, ничего не зависело, ты знал: другого выбора нет. Ты не мог поступить иначе.

Эверест… Он забирал у тебя все: силы, время, покой. Но он же умел и дарить. Да, он был жесток, но в его жестокости была какая-то странная справедливость. Он дарил моменты, ради которых стоило терпеть.

Одна только мысль о вершине – она сводила с ума. Она пленяла, как наркотик, заставляла забыть о боли, о страхе, о сомнениях. Эверест всасывал тебя в себя, как воронка и ты, сопротивляясь из последних сил, все равно поддавался его власти.

Ты боролся. Боролся всеми силами, всеми фибрами души. Но чем больше сопротивлялся, тем яснее понимал: ты бессилен. И в какой-то момент ты просто сдался. Сдался ему, судьбе, всему этому безумию. Отдал себя целиком, без остатка.

А внутри… внутри все кипело, бурлило, как раскаленная лава. Эмоции рвались наружу, адреналин бил в голову, как ударная волна. Но сквозь этот хаос чувств пробивался страх. Да, страх.

Он был всегда рядом, тихий, почти незаметный, но разъедающий, лишенный резонанса. Он жил в тебе все эти дни, недели, месяцы подготовки. Он грыз тебя изнутри, как червь, точил душу, не давая забыть о риске, о цене ошибки.

И я до сих пор не знаю, был ли этот страх другом или врагом. Но именно он стал тем самым топливом, которое гнало тебя вперед. Именно он заставлял искать в себе силы, чтобы подняться после каждого падения, чтобы сделать еще один шаг, когда тело кричало: "Хватит!"

Вообще страх в горах – это не просто чувство. Это нечто большее, почти осязаемое. Он обволакивает тебя, проникает в каждую клетку, становится частью тебя, но при этом живет своей собственной жизнью.

Он как отдельное существо, которое дышит рядом, смотрит тебе в глаза и шепчет: «Ты не справишься». И ты понимаешь, что это не просто тень, а настоящий противник, с которым придется бороться. Не на жизнь, а на смерть.

Этот страх – особенный. Он не похож на тот, что ты испытываешь в обычной жизни. Он горный, дикий, первобытный. Он меняет форму, то сжимаясь в комок где-то под ребрами, то разливаясь ледяной волной по всему телу. Он материализуется, становится почти видимым. И ты знаешь: чтобы идти дальше, нужно сразиться с ним. Лоб в лоб. Без компромиссов.

И ты сражаешься. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Это битва на износ, где победа дается ценой неимоверных усилий. И когда ты в финале одерживаешь верх, понимаешь: это не просто победа над страхом. Это победа над собой. Она стоит тех же усилий, что и восхождение на саму вершину. Может, даже больше.

Для меня страх был главным испытанием. Не холод, не усталость, не отсутствие удобств. Нет. Именно он – этот всепоглощающий, давящий страх – был моим самым сильным противником. Я знал: если смогу его победить, все остальное покажется детской игрой. И это знание давало силы. Оно стало моим компасом, моей опорой.

Все началось еще на подходе к базовому лагерю Эвереста18 (БЛ). Неделя пешего перехода через ослепляющие, захватывающие дух пейзажи. Казалось бы, что может быть прекраснее? Но внутри бушевала буря. Мысли метались от восторга и предвкушения до отчаяния: «А может, все бросить? Зачем мне это?» Но ты идешь. Потому что назад дороги нет.

А потом – жизнь в базовом лагере. Казалось бы, это просто палаточный городок у подножия великой горы. Но нет. Это испытание на прочность. Каждый день, каждая ночь – это борьба с собой, с сомнениями, с тем самым страхом, что присосался к тебе как клещ.

И когда начинается само восхождение, ты понимаешь: это уже не просто борьба. Это война. Война, где тебе порой «сносит мозги», где ты теряешь опору, где кажется, что помощи ждать неоткуда.

Но именно в этом, наверное, и заключается магия Эвереста. Он не просто проверяет тебя на прочность. Он ломает, чтобы собрать заново. Он заставляет тебя чувствовать все: от безумного страха до экстатического восторга.

И когда ты проходишь через это, ты становишься другим. Сильнее. Выносливее. Мудрее. Ты закаляешь свой дух и понимаешь: теперь ты способен на большее. На максимум. На то, что раньше казалось невозможным.

Горы… Они всегда были для меня чем-то большим, чем просто камни и снега. У них своя душа, своя аура, своя карма, не похожая ни на что другое. Ее чувствуешь за версту, за километры, еще до того, как они появляются на горизонте. И когда ты приближаешься к ним, шаг за шагом, ты словно входишь в магический круг, заколдованный и вечный.

Ты чувствуешь, как незримая тяжесть обрушивается на тебя – давящая, плотная, будто сама тьма приняла форму. Она пробирает тебя насквозь, будто пытаясь проверить, достоин ли ты быть здесь. Воздух вокруг наполнен чем-то неуловимым, словно микроскопическое облако, витающее в пространстве. Оно пахнет… как? Сложно описать.

Этот запах – как отзвук удара молнии. Резкий, вяжущий, с металлическим привкусом на языке, будто язык лизнул батарейку. Он обжигает ноздри, но за ним тянется что-то приторное – сладковатый отзвук озона, будто сама стихия оставила после себя незримый шлейф силы. Его не спутать ни с чем.

Ближе к горам этот молниеподобный, острый аромат постепенно растворяется в других – теплых, нежных, дышащих жизнью. Цветы, травы, деревья… Они ковром расстилаются у подножия, будто природа сама пытается уравновесить суровость каменных гигантов мягким дыханием земли.

Алые розы, пышные рододендроны, кружевные гортензии, огненные маки, освежающая мята, терпкий можжевельник… Их ароматы не просто смешиваются – они танцуют в воздухе, сплетаясь в единую симфонию, столь же яркую и насыщенную, как сама жизнь.

Но чем выше поднимаешься, тем сильнее меняется мир вокруг. Воздух становится холодным и резким, почти стерильным, словно его пропустили сквозь ледяной фильтр. Снега и льды вытягивают из него последнее тепло, оставляя лишь кристальную чистоту и гнетущее безмолвие. А там, где начинается «зона смерти» – выше 8000 метров – исчезает все лишнее.

Здесь каждый вдох обжигает. Ледяной воздух впивается в легкие ледяными иглами, смешиваясь с колючей снежной пылью. Она проникает под кожу, выкорчевывает изнутри все мысли, все страхи, оставляя лишь голый инстинкт. Желание выжить. Жажду вершины, которая уже так близко – и все еще недостижима.

И все же, даже в этом царстве вечного холода, где ветер выдувает последние следы жизни, природа не сдается. Среди лезвий льда и скал, острых, как предательство, она находит способ напомнить о себе.

Изредка среди бескрайних просторов вечной мерзлоты встречаются крошечные островки зелени – будто капли жизни, затерянные в ледяном безмолвии. Эти упрямые растения, впившиеся корнями в скупую землю, словно бросают вызов самой природе.

Их цветы – вычурные, яркие, неприродные всполохи – пылают среди звенящей серости, словно живые искры упорства. Кажущиеся хрупкими, они не склоняются, а отвечают порывам ветра пластикой выживания, напоминая: жизнь пробивается даже там, где, кажется, восторжествовал лишь вечный холод.

А ночью… Ночью Эверест преображается. Небо, черное, как бархат, становится ближе, чем когда-либо. Мириады звезд зажигаются одна за другой, словно кто-то рассыпал алмазы по небосводу. Они так близко, что кажется, будто можно протянуть руку и коснуться их.

И в этом безмолвном мерцании, в гробовой тишине гор, есть что-то завораживающее, почти мистическое, ирреальное. Это момент, когда ты чувствуешь себя одновременно ничтожно маленьким и частью чего-то бесконечно великого.

Но если отбросить эту магию ночного неба, то остальное… Остальное – это вызов, брошенный самой природой. Выше снеговой линии, в так называемой «зоне смерти», ты словно теряешь связь с реальностью. Там, где воздух становится разреженным, а холод проникает в каждую клетку тела, остается только одна мысль: «Как бы унести отсюда ноги?»

Это место, где жизнь замирает. Ничего не растет, не ползает, не летает. Только камень, лед и вечная тишина. Это царство смерти и она здесь – полноправная хозяйка.

Она маячит перед тобой, как только ты переступаешь черту. И если ты оказываешься в ее власти, счет идет на часы, минуты. Ты должен успеть подняться на вершину и спуститься обратно, пока она не забрала тебя навсегда.

Это состязание со смертью, с самим собой, больше похоже на русскую рулетку. Ты собираешь всю свою волю, все свои силы и идешь вперед, не оглядываясь. И остается только надеяться: повезет – не повезет. Если повезет, ты вернешься живым, словно заново родившись. Если нет… Ну что ж, значит, судьба.

Ее лицо до сих пор стоит у меня перед глазами… Минуя отметку 8400 у скалы «Балкон», я заметил женщину. Голова ее бессильно упала на грудь. Снег намел на ее капюшоне целую шапку. Рядом, скрючившись в позе эмбриона, лежал другой – колени намертво вжаты в живот.

Два немых вопроса, застывших в небо. Ни пафоса, ни величия – только леденящее дыхание смерти и его жуткая, неприкрытая будничность здесь, на вершине мира. И тогда рассудок, этот бесстрастный бухгалтер, выдал холодный расчет: «Восемьдесят тысяч… За спуск одного… Проще бросить. Большинство так и остаются здесь. Навеки».

На подступах к Эвересту я уже был там – не телом, но душой. Мои мысли, словно альпинисты, карабкались вверх, прокладывая маршруты, штурмуя вершину за вершиной в моем воображении.

Я видел, как мои ноги ступают на эту легендарную вершину, как я стою на Крыше Мира, а где-то далеко внизу, в туманной дымке, остаются овации, восхищение и весь этот шумный, суетливый мир.

Я едва замечал, как проходил мимо многочисленных поселков и деревень, мимо местных достопримечательностей, которые, словно грибы после дождя, вырастали то тут, то там. Гигантская ступа Боднатх19 в Катманду?

Да, она была величественна, но для меня она оставалась лишь фоном, размытым пятном на пути к моей цели. Люди, их лица, их улыбки – все это сливалось в одну пеструю канву, которую я не мог разглядеть.

Гул толпы, смех детей, крики торговцев – все это было где-то далеко, за плотной стеной моих мыслей. Эти звуки, словно назойливые мухи, жужжали в ушах, но не проникали внутрь.

Мой слух улавливал их, но не слышал. Мое зрение фиксировало яркие краски, радужные отблески жизни, но чем ближе я подходил к Эвересту, тем больше эти краски тускнели, теряли свою силу.

Моя душа была уже там, на вершине, где царят тишина и вечность. Этот мир с его «изысканным лоском», с его суетой и блеском, не трогал меня. Я был мертв для него, глух к его соблазнам.

Даже здесь, в одном из самых роскошных уголков земли, я чувствовал себя чужим. Мое сердце билось в ритме ветра, который гуляет по склонам Эвереста, а не в такт этому шумному, яркому, но такому далекому миру.

Однажды, в Базовом лагере Эвереста, во время традиционного обряда Пуджа, я услышал слова молодого шерпы-проводника20, которые навсегда отпечатались в моей памяти. Они звучали как откровение, как тихий, но мощный голос самих гор.

Пуджа21 – это не просто ритуал. Это священный момент, когда буддийский монах читает молитвы, обращаясь к духам гор, прося защиты и благословения для тех, кто отважился бросить вызов вершинам. Это посвящение в мир, где судьба висит на одной веревке, где стихия диктует свои правила.

И вот, среди дымящегося благовония и шепота молитв, этот шерпа, едва замечая мое присутствие, произнес: «У многих людей с Запада есть одна беда. Они разобщены внутри. Их души рассеяны, словно ветер в ущельях. Они потеряли связь с тем, что делает человека цельным – с верой, с традициями, с чем-то большим, чем они сами.

Они не умеют контролировать свой ум, не могут абстрагироваться от суеты. Их взгляд блуждает, их мысли расфокусированы. Но в горах это смертельно. Здесь ты должен быть собран. Здесь ты должен быть цельным».

Его слова глубоко затронули меня, как удар колокола. Он был чертовски прав! Горы не прощают слабости. Они требуют не только физической силы, но и абсолютной концентрации, внутренней гармонии. Молитва, ритуал, вера – это не просто традиция. Это инструмент, который помогает настроить душу, как натянутый лук, готовый выпустить стрелу к цели.

И я слушал его, затаив дыхание. Я чувствовал, как его слова проникают в самое сердце, как будто сам Эверест говорит через него. Я принес в дар горам частицу своей души, с самого начала пути. И я сделал все, чтобы оставаться верным своей цели. Все: каждое дыхание, каждая мысль – все было подчинено одной мечте: достичь вершины. Во что бы то ни стало.

Я не отступал. Не сомневался. Не позволял себе ни минуты слабости. Эверест, этот гигантский громоотвод, впитывающий молнии и ветра, словно чувствовал мое упрямство. Он будто шел мне навстречу, испытывая, но не ломая. И я шел, зная, что только собранность, только целостность внутри позволит мне одержать победу.

Путь к Базовому лагерю был не марш-броском, а медленным, осознанным ввинчиванием в поднебесье. Мы не шли – мы набирали высоту, с каждым шагом оставляя внизу не только километры, но и привычные законы существования.

Воздух редел, превращаясь в жидкий, обманчивый эликсир, который уже не насыщал, а лишь дразнил легкие. Это был постоянный, изматывающий диалог тела со средой, проверка на прочность каждого сосуда, каждого нервного окончания.

Горная болезнь, этот незримый спутник высоты, обошла меня стороной, не вцепившись когтями в сознание. Она прошла по самой кромке, едва касаясь, словно холодная тень от быстро плывущей тучи.

Ее след был почти эфемерен, но ощутим: давящая повязка головной боли, назойливая пульсация в висках, точно отсчитывающая ритм подъема, и странное, тревожное сдавление где-то за грудной костью.

На уровне моря эти симптомы сочли бы досадной мелочью. Здесь же, где каждый литр воздуха на счету, любая боль обретала вес и значимость, звучала как суровое предупреждение. Эта тихая измена организма отнимала силы с коварной скоростью. Силы покидали тело одним махом, будто подсекая ноги на ходу.

Добравшись до убогой лоджии или гостеприимного приюта с расхожим названием «гостиница», я уже не раздевался – я падал на жесткую койку, и мир мгновенно гас. Сон был не роскошью, а лекарством, срочной и жизненно необходимой реабилитацией.

Даже двадцать минут этого забытья творили чудеса. Он не просто отдыхал – он перезапускал систему, сбрасывал накопившийся вред. Достаточно было присесть на камень, положить голову на колени, «покемарить» эти пять минут в полудреме, и ты вновь поднимался другим человеком.

Сознание прояснялось, тело, хоть и с неохотой, отвечало на команды. Вставал – при полной, как мне тогда казалось, боевой выкладке, готовый снова вгрызаться в склон и вести этот извечный спор с гравитацией и высотой.